В этой реке я тону

      В тот день, когда умер мой отец, шёл дождь. Такой дождь, который начинается с самого утра, а тучи висят так низко и тяжело, что сразу становится ясно: они не разойдутся до вечера. В такие дни просыпаешься лишь затем, чтобы натянуть одеяло на голову и снова провалиться в сон.       Будильник зазвонил рано, в комнату едва просачивалась заря. Я выглянул в окно и сквозь дождь увидел, что папин пикап уже исчез. Это меня удивило. Было слишком рано, чтобы он отправился встречаться с друзьями, но, раз уж я не знал, что именно он с ними собирался делать в Юджине, я особо на этом не зацикливался. Он обещал вернуться позже, где-нибудь во второй половине дня.       Тем утром я открыл заправку, зная, что посетителей почти не будет, если дождь не ослабнет. Меня это устраивало — мне ещё нужно было наверстать историю и алгебру. Я включил кофемашину. Разложил выпечку по витринам. Зажёг свет.       А дождь всё шёл.       Эйб зашёл и проболтал со мной целый час. Он показал мне, как найти X, если известен только Y. Выпил чашку кофе и ушёл. Он пожаловался, что от дождя у него ломит суставы. И от холода тоже. Странно холодный день для мая. Он собирался вернуться домой и приложить грелку к коленям. Я улыбнулся и помахал ему вслед.       Около одиннадцати Рози принесла мне суп. Куриный с лапшой, только что сваренный. Она улыбнулась и тут же умчалась обратно в закусочную.       Около часа я услышал вдалеке вой сирен.       В два часа к заправке подъехала машина заместителя шерифа. Она заняла одно из трёх парковочных мест у мини-маркета. Я видел, как внутри двигался офицер. Домингес — кажется, это был он — говорил по рации. В конце концов он сдал назад, включил мигалки и уехал.       К трём часам дня дождь усилился, вода лила сплошной стеной.       Затем стукнуло четыре. А в 16:17 всё случилось. Я запомню это время до конца своей жизни. В 16:17 к заправке подъехала мама. Фары её внедорожника залили магазин светом. Они погасли, и на мгновение перед глазами заплясали световые пятна. Потом зрение прояснилось, и я разглядел маму сквозь дождь, она всё ещё сидела в машине. Лица её было не разобрать из-за потоков воды, стекающих по лобовому стеклу. Я сидел и ждал. «Наверное, разговаривает по телефону», — подумал я. Она обзавелась беспроводной гарнитурой, в которую, похоже, влюбилась. Я не мог видеть, шевелятся ли у неё губы. Поэтому ждал.       И ждал. Пять минут. Потом десять. В 16:27 я забеспокоился. В 16:29 дверца машины медленно открылась. Словно дождя не было. Словно стоял прекрасный день и у неё было сколько угодно времени. Словно больше ничего не имело значения.       Сначала показалась её нога и коснулась асфальта на парковке. Она задержала ногу на земле на мгновение, и я заметил, как она надавила на неё, будто проверяя, готова ли та удержать вес её тела. Потом опустилась вторая нога. Мама ухватилась за верх дверцы и подтянулась, чтобы встать. Я подумал, что ей плохо. Подумал, что она пьяна. Подумал, что должен выйти к ней. Должен помочь. Она была моей матерью, и ей явно было нехорошо. Что-то было не так.       Но я не мог двинуться с места. Что-то удерживало меня. Не знаю что, но, как ни пытался, я не мог сдвинуться с места.       Она сделала ещё один неуверенный шаг и закрыла за собой дверцу. Её голова была опущена, а влажные светлые волосы спадали на лицо, почти как вуаль. Она шагнула ещё раз и едва не упала, правая нога словно подломилась. Она ухватилась за бок машины, не дав себе рухнуть. А я всё так же не мог пошевелиться. И дождь всё шёл.       Люминесцентные лампы гудели над головой. Одна начала мигать, резко включаясь и выключаясь. Кончики моих пальцев, прижатых к бокам, покалывало. Голова болела. Сердце ныло. Оно разрывалось, потому что я наблюдал, как моя мать шатается под дождём, а я ничего не мог поделать. Когда она сделала ещё шаг мне навстречу, я понял, что надвигается что-то ужасное. Она сделала ещё шаг.       «Я могу запереть дверь, — промелькнуло у меня в мыслях. — Я могу опередить её и запереть перед ней дверь. Не пустить её сюда. Не позволить ей запустить сюда дождь и тучи. Здесь сухо. Здесь тепло. Конечно, лампа над головой будто умирает, и её жужжание сводит меня с ума, но здесь сухо. Я в безопасности. Она моя мать. Я люблю её. Люблю всем сердцем, но она принесёт сюда дождь».       Мама дошла до двери, и на одно мгновение — на один удар сердца — наши взгляды встретились, и я отступил. Кожа вокруг глаз у неё распухла, щёки отекли. Белки глаз были испещрены ярко-красными прожилками. Её губы дрожали. Я увидел всё это за одну секунду. Всего за секунду, без шуток. Мне потребовалось лишь мгновение, чтобы всё это заметить.       Она открыла дверь.       Над головой звякнул колокольчик.       Порыв воздуха — влажного, и сырого, и пропитанного глубоким запахом земли — накрыл меня, словно волна.       — Бенджи, — позвала она, её голос звучал грубо и надтреснуто.       — Мам? Что случилось?       Та покачала головой. Судорожно втянула воздух.       «Невозможно, — прошептал голос отца у меня в голове. — Невероятно».       Я не мог пошевелиться.       — Что? — спросил я. — Что? Ох, нет. Что? О, пожалуйста, просто скажи мне что такое.       Глаза её наполнились слезами.       — Он… Боже мой…       «Держи биту выше, сын. Только так получится хороший удар. Не так высоко, чуть ниже. Вот так. Хорошо. Бросаю, готов?»       Боль скрутила живот — острая и жгучая. Я обхватил себя руками, согнулся и меня вырвало. Из горла вырвался глухой стон.       — Ах, — простонал я. — Ах. Ах.       — Его нет, Бенджи.       «Слышал сегодня ещё одну шутку, Бенджи. Она плохая. Готов? Ты знаешь про мужика, который пришёл в зоопарк, а там не было ни одного животного, кроме единственного пса? Это был шит-зу!»       — О, Боже мой, Здоровяка Эдди больше нет, — запричитала мама.       «Подай ключ на 5/8, Бенджи. Попробуем завести этого сукиного сына. Хрен он от нас сбежит, нет уж. Этот сукин сын наш».       — Я не знаю, как… о, Христос, — всхлипнула она.       «Ну же, сын! Ты лучше этого. Как ты мог получить тройку по английскому? Это же твой родной язык, в конце концов. Шучу! Ха-ха! Не смотри так, просто старайся лучше, ради бога».       — Этого не может быть. Это неправда, — выдохнула она, делая ещё один шаткий шаг.       «Я всегда буду смотреть тебе в глаза. Я растил тебя честным и добрым. Я растил тебя смелым и сильным. Если ты станешь тем мужчиной, каким я тебя вижу, мы с тобой всегда будем смотреть друг другу в глаза. Понимаешь?»       — Моё сердце… о, как же болит моё сердце, — простонала она, вцепившись в прилавок.       «А знаешь, что сказал мне мой отец? Он сказал, что из меня ничего не выйдет. Что я приползу обратно. Что не смогу самостоятельно встать на ноги. Он сказал, что я заслужил то, что твоя мама залетела, когда мы были так молоды. Но знаешь что? Я не приполз. Я чего-то добился, пусть и не многого. Я встал на ноги. И знаешь что ещё? У меня всё ещё есть твоя мама. И ты, сын. У меня есть ты. И чёрт возьми, это всё, чего я когда-либо желал».       — Закрой свой рот, — хрипло выпалил я.       Мама отпрянула, словно я ударил её, глаза у неё широко распахнулись. Потом она опомнилась и снова двинулась ко мне. Я знал, что должен был обнять её, прижать к себе, защитить всем, что у меня есть, но она принесла сюда дождь, и я не мог найти в себе рассудка среди этого ужаса.       — Назад, — прошипел я сквозь стиснутые зубы. Мои глаза жгло, в животе мутило. — Ты врёшь. Зачем ты врёшь? Зачем ты говоришь мне такое?       — Нет, — простонала она. — Нет, малыш, я не вру. Произошла авария, его пикап сорвался с…       Я хотел подойти, обнять её. Защитить. Но она принесла дождь, и я не мог заставить себя утешить её.       — Ты врёшь! — закричал я.       — Бенджи, ты должен меня выслушать! — воскликнула она. — Ты должен услышать! Он…       — Нет, — прорычал я. — Он не мёртв. Он не мёртв! Я бы понял, если бы он умер! Я бы понял, потому что почувствовал бы! Он бы так со мной не поступил! Он бы не посмел!       Я отступил чтобы она не могла ко мне прикоснуться, чтобы я не почувствовал её кожу на своей. Она будто обжигала. Больно. Это ощущалось как предательство — тяжёлое и настоящее. «Это неправда! — мысленно кричал я. — Это неправда! Она врёт. Она врёт своим чёртовым ртом!»       — Произошла авария, — сквозь слёзы повторила она, обходя прилавок. — Пикап перевернулся, слетел с насыпи. Недалеко от отметки в семьдесят семь миль.       — Нет. Ты врёшь. Хватит. Пожалуйста, ох, прошу тебя, просто перестань.       «Он не может быть мёртв, потому что я бы почувствовал. Я бы знал. Во мне погас бы свет, и стало бы темно, совсем темно, и я бы понял. Он мой чёртов отец. Он не должен меня оставлять. Не сейчас. Ещё нет. Никогда. У нас был уговор. Мы договорились, что он будет жить вечно, ведь он мой папа. Он — Здоровяк Эдди. Со Здоровяком Эдди ничего не может случиться. Ничего».       Она подошла ко мне сбоку, её лицо было мокрым.       — Пикап упал в реку, — продолжала она, и её голос сорвался на последнем слове. — Они ещё не знают, сколько времени он пробыл там. В реке.       Мама загоняла меня в угол, и я зарычал, оскалив зубы, паника всплывала наружу. Она прижимала меня к стене своей клеветой, своей тупой, чёртовой ложью.       — Не подходи ближе, — предупредил я её низким голосом. — Папа в Юджине с друзьями. Он со своими друзьями, они тусуются вместе.       И тут меня словно ударило. Была уже вторая половина дня. Папа сказал, что вернётся во второй половине дня. Он будет дома. Мама просто перепутала. Запуталась в своей лжи. Он будет дома. Он дома.       — Он дома, — произнёс я слишком бодро, хотя сердце раскалывалось, а разум трещал по швам. — Уже вторая половина дня, и он дома.       Я не обращал внимания на слёзы, текущие по лицу, на сопли. Я игнорировал истерические нотки в своём голосе, икоту, сбивавшую мои слова.       Она стояла в нескольких шагах от меня и потянулась ко мне рукой, но тут же одумалась и отдёрнула её.       — Нет, — прохрипела она. — Нет, малыш. Нет. Здоровяка Эдди больше нет. Дорогой, ох. Боже мой. Как… я не знаю…       Мама снова разрыдалась и обессиленно опёрлась о прилавок. Я знал, что она будет в порядке, когда потянулся за ключами в карман. Даже если она лгунья, с ней всё будет в порядке, потому что папа дома, а я сейчас поеду и заберу его. Я привезу его обратно на заправку, и она увидит. Мама увидит, как он стоит такой чертовски большой и такой чертовски высокий, что заслоняет собой тёмное небо, и, когда она окажется в его тени, её слёзы высохнут, и она улыбнётся такой красивой улыбкой и скажет мне, что ей жаль. Ей будет чертовски жаль за всю ту ложь, что она мне наговорила. Она увидит. Я ей покажу, даже если это будет последнее, что я сделаю.       — Я тебе покажу, — сказал я ей. — Я покажу.       Она закричала мне вслед, когда я перемахнул через прилавок и выбежал под дождь. Я обогнул здание и помчался туда, где «Форд»…       она будет мурлыкать бенджи и ты поймёшь, что такое настоящая любовь потому что эта тачка просто конфетка       …был припаркован. Я распахнул дверцу, и моя конфетка взревела, ожив.       — Нам нужно найти папу, — сообщил я «Форду». — Вези меня домой, чтобы мы могли найти папу.       Шины взвизгнули, когда я резко нажал на газ и быстро выровнял пикап, не дав заднему бамперу уйти в занос на Поплар       Даже разгоняясь, я уже вытаскивал мобильник из бардачка. «Только попробуй говорить по телефону за рулём, — прошептал в голове Здоровяк Эдди. — Если поймаю, отберу мобильник. Понятно?»       Я замешкался на секунду, но потом понял, что он простит. Он увидит страх в моих глазах и простит. И это всего лишь телефон. Ну и что, если он его отберёт. Пусть. Я бы его отдал. В тот момент я готов был отдать что угодно.       Я неловко пролистывал контакты, едва смотря на дорогу. И вот отыскался «ЗДОРОВЯК ЭДДИ». Я прижал телефон к уху. Его голос тут же раздался в трубке, и я издал такой крик облегчения, что почти не услышал слов. И мне понадобилась пара мгновений, чтобы их осознать.       — Вы позвонили Здоровяку Эдди. Извините, я пропустил ваш звонок. Оставьте сообщение, и я перезвоню, как смогу.       — Пап? — выдавил я, уже слыша короткий сигнал. — Это ты? Алло?       Ничего.       Я сбросил вызов. И набрал снова.       Сразу автоответчик:       — Вы позвонили Здоровяку Эдди. Извините, я пропустил ваш звонок. Оставьте сообщение, и я перезвоню, как смогу.       И ещё раз. И ещё. И ещё. Каждый раз — автоответчик. Гудки ни разу не зазвучали.       Я едва не проскочил поворот к Большому Дому. Дождь лил ещё сильнее, когда колёса «Форда» съехали с асфальта на гравийную подъездную дорожку. Грязь разбрызгивалась позади меня дугами. Камни разлетались. Я вдарил по тормозам перед Большим Домом, чуть не врезавшись в крыльцо. Пикап отца я не увидел, но это ничего не значило. Была вторая половина дня. Он сказал, что вернётся. Может, машина сломалась по дороге, и её пришлось отбуксировать в мастерскую. Возможно, он перебрал с пивом, зависая с друзьями, и ему пришлось добираться домой на попутке. Мама разозлится, что пикап остался в Юджине, но это ничего. Завтра отвезу папу туда, чтобы забрать машину. Я улыбнулся, представив, как мы устроим маленькое путешествие. Может, возьмём с собой пару удочек и остановимся порыбачить у моста по дороге обратно. Будем только мы вдвоём. Только мы вдвоём, и больше ничего не будет иметь значения.       Я вышел под дождь, оставив дверь «Форда» открытой. Через несколько дней мне придётся перетянуть обивку двери, ведь она пробыла открытой ещё шесть часов, материал разбух и начал вонять плесенью. Я буду делать это с мрачным лицом, ругая себя, когда что-то не будет получаться, коря себя за то, что Здоровяк Эдди сделал бы всё правильно с первого раза. Здоровяк Эдди починил бы всё идеально с первой попытки. Но это произойдёт дни спустя.       Я взлетел по ступеням и распахнул дверь. В доме было почти тихо, только вода барабанила по крыше.       — Пап, — попытался позвать я, но вышло хрипло. Я прочистил горло и сделал ещё один шаг внутрь Большого Дома.       И с этим вторым шагом, с этим крошечным движением, которое ничего не значило, пришло первое холодное осознание, что мама не лгала. Она ничего не выдумывала. Это был маленький, крошечный голосок, кричащий из самой моей глубины. Я оттолкнул его, но даже за долю секунды он успел нанести урон.       — Пап? — произнёс я снова, уже чуть громче.       Ещё шаг внутрь Большого Дома, и мне захотелось закричать.       — Пап? — окликнул я, повышая голос. — Ты здесь?       Наверху. Он не слышит меня, потому что он наверху в душе, или в спальне, или просто прячется и пытается меня разыграть. Он вместе с мамой придумал эту глупую штуку, эту ужасную штуку, и совсем скоро он выскочит и закричит: «Сюрприз! Сюрприз, и разве ты не был напуган? Разве не перепугался по пустякам? Просто шутка, сын. Это была всего лишь шутка. Это был просто розыгрыш, и я никогда тебя не оставлю. Я никогда тебя не оставлю, обещаю».       Я побежал вверх по лестнице, стараясь не слушать, как дождь гремит по крыше, словно ревущая река.       Его не было ни в спальне, ни в ванной. Ни в моей комнате, ни в гостевой. Ни в гардеробных. Ни на чердаке. Я метался из комнаты в комнату, шепча его имя, произнося его, а потом уже выкрикивая, требуя, чтобы отец вышел, где бы он ни прятался, чтобы он прекратил этот розыгрыш, покончил со всей этой чертовщиной. Я кричал ему, что устал. Я смертельно устал от этой игры и хочу, чтобы она закончилась.       Ответа не было.       Я осел у стены возле лестницы и сполз вниз, обхватив колени руками. Я сидел там, дрожа, не знаю сколько времени. Наконец я снова достал телефон и в последний раз набрал номер отца.       — Вы позвонили Здоровяку Эдди. Извините, я пропустил ваш звонок. Оставьте сообщение, и я перезвоню, как смогу.       Вой, который вырвался из меня, разнёсся эхом по всему дому.

***

      — Вы позвонили Здоровяку Эдди, — произношу я сейчас, сидя в «Форде» у ворот «Мемориального Комплекса Потерянные Холмы». — Извините, я пропустил ваш звонок. Оставьте сообщение, и я перезвоню, как смогу.       Я открываю дверь «Форда» и выхожу в темноту. В воздухе чувствуется холод, но я забыл куртку дома или, может, в магазине. Не знаю. Это не важно.       Я перепрыгиваю через оградительную цепь, натянутую поперёк дороги. Кладбище закрывается с наступлением темноты, но за последние пять лет я бывал здесь ночью много раз. Мне легче приходить, когда вокруг никого нет. Нет ничего более неловкого, чем стоять над останками близкого человека и видеть, как кто-то скорбит у надгробия в двух шагах от тебя. Нужно ли приветственно кивнуть? Нужно ли сделать вид, что не замечаешь слёз? Или надо обменяться понимающим взглядом, который говорит: «Я знаю. Я знаю, через что ты проходишь».       Но ты не знаешь. Не совсем. Каждый горюет по-своему. Никто не переживает утрату близких одинаково. Кто-то надевает маску стойкости ради других, пряча всё внутри. Кто-то выплёскивает боль сразу и ломается, чтобы так же быстро собрать себя заново. А кто-то, кажется, вовсе не скорбит, словно не способен на чувства.       А есть такие, как я. Есть люди вроде меня, для которых горе — это как медаль, что мы носим, и отпустить его трудно, потому что нам не хочется. Мы, наверное, и не знали бы как отпустить, даже если бы захотели. У нас остаются вопросы без ответов, незакрытые чувства. Есть злость на то, что дорогой нам человек вообще мог подумать о том, чтобы нас оставить. Мы — те, кто в ярости, те, кто кричит на несправедливость и боль. Мы — те, кто зацикливается и постепенно теряет рассудок, понимая, что это происходит, но не находя способа остановиться. Мы — те, кто тонет.       Я прохожу «Старый двор», где могилы постепенно стираются временем, а надписи на камнях почти неразличимы. Этих людей забыли. На их могилах нет свежих цветов, никто не приходит по-настоящему их оплакивать. Их скорбящие, скорее всего, уже сами мертвы и тоже движутся к забвению. Каково это — прожить насыщенную жизнь и знать, что никто о ней не вспомнит, что никто не вспомнит твоих достижений, даже если они заключались лишь в том, чтобы каждый день находить мужество выбраться из постели?       И тут я вижу её. Даже в темноте, даже издалека. Теперь она значит для меня нечто совсем другое, с её каменными крыльями и протянутыми руками. Она значит куда больше. Она зовёт меня, не двигаясь, манит без звука, хотя в голове я слышу шелест крыльев и вижу синий цвет. Я отбрасываю это прочь, прежде чем оно перерастёт во что-то большее, и сосредоточиваю взгляд на приближающемся каменном ангеле. Лицо у неё доброе, но печальное, будто она знает, что со мной случилось и что ей предстоит сделать. С тех пор, как я впервые её увидел, она стоит неподвижно, всегда наблюдая. Всегда храня.       От последней мысли в груди ноет.       И вот теперь, впервые за многие недели, я стою перед своим отцом.       Пятнадцать слов:

ЭДВАРД БЕНДЖАМИН ГРИН

«ЗДОРОВЯК ЭДДИ»

ЛЮБИМЫЙ МУЖ И ОТЕЦ

27 МАЯ 1960 — 31 МАЯ 2007

      — Привет, пап, — тихо говорю я. — Прости, что давно не приходил.       Когда я только начал навещать его, мне было неловко говорить вслух. «Он тебя не слышит, — одёргивал я себя. — Его здесь нет, и ты выглядишь как псих». Но я продолжал, и со временем стало легче, я даже начал слышать то, что, как мне казалось, было его ответами, сказанными его хриплым голосом, скрытым глубоко в моём сознании. Сейчас бывают моменты, когда мне приходится напрягаться, чтобы вспомнить, как точно звучал его голос. Всё дольше и дольше приходится выискивать в памяти его ритм, правильный тембр. Но потом я вспоминаю, и кажется, будто отец никуда не уходил, будто он стоит рядом и говорит именно то, что мне нужно услышать.       Но сегодня всё иначе. Что-то кажется… ближе. Почти достижимым. Я оглядываю кладбище, но оно пусто, почти полная луна разгоняет тени, пытающиеся ко мне подкрасться. Волосы на затылке встают дыбом. Я говорю себе, что мне мерещится, что со мной никого нет. Я снова поворачиваюсь к отцу, а ангел-хранитель всё так же тянется ко мне, держа руки ладонями вверх. Не в силах остановиться, я касаюсь её руки, камень холодит пальцы. Я поднимаю взгляд на её лицо, и она смотрит на меня серыми глазами, её губы чуть приоткрыты. На мгновение мне кажется, что она сейчас заговорит. Но, конечно, она из камня. Она не настоящая.       Я глубоко выдыхаю.       — Последние недели были какими-то безумными. Я не… не знаю, правильно ли я всё делаю, пап. Я думал, что да. Я думал… Господи, да я сам не знаю, что думал. Это ты его сюда послал? Каллиила? Не знаю, почему мне так кажется, но часть меня уверена, что это был ты. Если так, то прости. Прости, что всё испортил. Прости, что заставил его уйти. Прости, что не смог разобраться у себя в голове. Пап… я здесь тону, понимаешь? — Мой голос срывается, но я не могу остановиться. Мне нужно это сказать. — Я больше не могу держать голову над водой. Всё нарастает, как снежный ком, и я не знаю, как это остановить. Пять лет. Пять лет я ждал, что хоть что-нибудь случится, а теперь всё навалилось разом, и я… мне нужна помощь, пап. Пожалуйста. Мне так нужна помощь, и я обещаю тебе, о, как же я обещаю: если ты пошлёшь его назад, я сделаю всё возможное, чтобы всё исправить. Я сделаю всё, чтобы помочь ему, как ты меня просил. Я сделаю это ради тебя. И ради него.       Я вытираю глаза тыльной стороной ладони.       — Чёрт, как же я по тебе скучаю. Иногда мне приходит в голову какая-нибудь мысль, и я поворачиваюсь, чтобы рассказать тебе, но тут меня накрывает осознание, что тебя больше нет. Оно бьёт меня снова и снова, потому что я готов поклясться, что ты был рядом секунду назад. Почему тебя не может быть рядом? Почему ты ушёл? Куда ты ездил в тот день? Ты мне солгал. Я знаю. Ты не собирался встречаться с друзьями. Что ты делал? Что ты видел?       Рыдание разрывает грудь, и я пытаюсь его подавить.       — Я так зол на тебя. Я так чертовски зол. Ты ублюдок. Чёртов мудак. Почему ты ушёл? Почему ты меня оставил? Ты обещал мне. Ты обещал, что всегда будешь рядом. Я твой чёртов сын, и ты обещал! Ты, мать твою, обещал!       Глаза застилает пелена, колени подгибаются. Я тянусь, чтобы удержаться, и хватаюсь за руки каменного ангела. Она поддерживает меня, пока моё тело дрожит. Больно стоять здесь. Больно находиться здесь. Даже спустя столько времени всё ещё больно. Всё в этом месте…       синее       …боль, и я просто хочу, чтобы она прекратилась. Хочу, чтобы всё это закончилось. Хочу поднять голову и проснуться от этого кошмара, в котором я уже не понимаю, что реально, а что нет. Должен быть конец. Это должно закончиться, пока не стало слишком поздно.       Шаги, у меня за спиной.       Я резко оборачиваюсь, имя ангела Каллиила замирает, так и не сорвавшись с моих губ. В десяти шагах от меня стоят Странные Мужчины.       Я непроизвольно отступаю, и каменные руки ангела впиваются мне в спину. Странные Мужчины одновременно склоняют головы набок, словно зеркальные отражения друг друга — свет и тьма. Я ещё не уверен, стоит ли бояться, но я уже почти на пути к этому. Я стараюсь стереть страх с лица.       — Привет, — спокойно произношу я.       — Бенджамин, — говорит тёмный мужчина. — Бенджи. Бенджамин Грин.       — Здесь? — спрашивает светлый мужчина, косясь на напарника. — Это кажется… неразумным.       — Зачем ты здесь? — задаёт вопрос тёмный. — Что ты надеешься найти?       Сердце колотится в груди, ладони становятся липкими.       — Я просто пришёл навестить отца, — отвечаю я.       — Отца? — переспрашивает тёмный. — Отца.       — Ах, отца, — благоговейно выдыхает светлый. — Его… имя?       — Грин. Эдвард, — отчеканивает тёмный, его глаза дёргаются из стороны в сторону. — Эдвард Бенджамин Грин.       — Поменяны местами, — замечает светлый. — Один — это другой, а другой — это первый. Здоровяк Эдди? С вывески?       — Да, — соглашается тёмный. — С вывески.       — Пересёк?       Глаза тёмного снова дёргаются.       — Нет, — бросает он, звуча растерянно. — Он… нет. Он… парадокс. Противоречие. Как…?       Светлокожий протягивает белую руку и кладёт её темнокожему на плечо, ласково скользя пальцами.       — Это не важно. Не сейчас. Потом. Сейчас синий. Сейчас Каллиил.       Тёмный мужчина резко трясёт головой, словно пытаясь прояснить мысли.       — Да. Каллиил.       Они снова смотрят на меня. Каменные руки ангела всё ещё упираются мне в спину. Тёмный произносит:       — Ангел Каллиил. Где он?       — Я уже сказал, — отвечаю я, голос срывается на высокий. — Я не знаю, о ком вы говорите.       — Ты лжёшь, — отрезает светлый мужчина. А потом улыбается мне, и эта улыбка так ужасна, что у меня скручивает живот и по коже ползут мурашки. В ней нет ничего человеческого, лишь широко растянутый оскал под мёртвыми, чёрными, как у акулы, глазами. — Те царапины? Крылья, полагаю.       — Какие… царапины? — едва слышно спрашиваю я.       — Ангел? — требует тёмный. — Где он?       — Я не знаю никакого ангела!       — Ложь, — говорит светлый.       — Обман, — добавляет тёмный почти с сожалением.       Они одновременно делают шаг мне навстречу, потом ещё один. И ещё.       — Мы можем заставить тебя, — угрожает тёмный. — Мы можем заставить тебя говорить. Столько крошечных вещей.       Я отступаю и замечаю, как что-то падает на землю. Ваза. Цветы рассыпаются.       Светлый всё так же ухмыляется.       — Вещи… которыми ты обычно не делишься. Вещи, что сердце прячет. Это будет больно. Ангел. Где он? Ангел Каллиил.       — Он нарушил закон, — провозглашает тёмный, делая ещё шаг. — Он нарушил порядок. Замысел. Он больше не воплощение веры. Он утратил веру. Его долг заключался в одной единственной вещи, и он не справился. Он отступил от своей сути.       — Заставим его закричать? — предлагает светлый. — Думаю, он закричит, и ангел придёт. Заставим его кричать? Он может… кричать.       Мне хочется кричать. Но я не могу.       Нас уже разделяет всего пять шагов. Светлый вытягивает руки вперёд, его белые как кость пальцы дёргаются ко мне, словно он говорит: «моё, дай мне моё, моё».       — Он придёт, — соглашается тёмный. — Царапины. На потолке. Этот мальчик под защитой.       — Как…       Я поднимаю ногу и обрушиваю на вазу. Она разлетается вдребезги. Резкий звук заставляет Странных Мужчин отступить. Я мгновенно наклоняюсь и хватаю крупный осколок, край у него зловеще острый. Я направляю его на них.       — Ну давайте, ублюдки, — огрызаюсь я. — Хотите доебаться до меня? Хотите доебаться до моего города? Ну давайте! — Под конец я уже кричу.       Сверху доносится шелест крыльев.       — Он здесь, — произносит тёмный, поднимая взгляд.       — Ожидаемо, — откликается светлый. — Заставим Бенджамина кричать? Возможно, потом времени уже не будет. Он должен кричать за свою ложь. Он лжёт.       Раздаётся рык, переходящий в рёв. И вдруг, будто снова упав с неба, передо мной появляется Каллиил с распахнутыми тёмно‑синими крыльями шириной в тридцать футов от одного кончика до другого. Земля дрожит, когда он приземляется между мной и Странными Мужчинами, опускаясь на корточки, склонив голову. На нём всё те же джинсы, что и раньше, но они грязные и рваные, и сквозь дыры виднеется белая, почти сияющая кожа.       Впервые на лицах Странных Мужчин мелькает страх, и они отступают на шаг назад. Их власть надо мной внезапно сходит на нет, и я падаю на колени за спиной Кэла, едва веря, что он здесь.       — Бенджи, — рычит он, не поднимаясь, его голова всё ещё опущена. Ничто в мире никогда не звучало лучше, чем моё имя на его устах. — Ты в порядке?       Я хочу сказать ему, что да, я в порядке. Теперь, когда он здесь, я всегда буду в порядке. И до тех пор, пока он рядом, всё будет замечательно, и ему больше никогда не придётся задавать мне этот вопрос. Но я говорю лишь:       — Наверное.       Он кивает, рыжий ёжик на его голове почти светится в лунном свете. Его крылья вздрагивают, и я чувствую запах земли. Он настолько осязаемый, что практически застревает у меня в горле.       — Оставайся за мной. Что бы ни случилось, оставайся за мной.       — Кэл, я…       — Я знаю, — его голос всё такой же низкий и хриплый. — Мне многое нужно тебе сказать. Но сначала…       Он встаёт, возвышаясь надо мной. Кэл поистине величествен, его фигура поднимается так высоко, словно он способен коснуться небес. Его кожа словно подёргивается, и он бросает на меня один-единственный взгляд. Его глаза почти полностью чёрные, челюсть сжата, и я понимаю, что он в ярости, он зол настолько сильно, что его трясёт. Но даже когда разъярённый взгляд падает на меня, я знаю, что его гнев направлен не на меня. Вся его ярость предназначена для Странных Мужчин, и от этого у меня перехватывает дыхание. Они пришли сюда. Они угрожали его городу и угрожали мне. Кэл настолько охвачен гневом, что его начинает трясти. Я киваю ему, давая знать, что понимаю. Отступаю за каменного ангела, выглядывая из-за её крыльев. Каллиил снова поворачивается к Странным Мужчинам.       — Убирайтесь, — холодно бросает он. — Вам здесь не рады. Это мой город. Я не взывал к вам за помощью.       — Похоже, ты неверно понял наши намерения, — замечает тёмный, склоняя голову вправо.       — Мы здесь не для помощи, — добавляет светлый, склоняя голову влево.       — Ангелы не принадлежат земному плану, — произносит тёмный, делая шаг к нам.       — Ты нарушил ангельский закон, — предъявляет обвинения светлый. — Ты бросил вызов Богу.       — Не смей полагать, что знаешь волю моего Отца, — возражает Каллиил, и его крылья содрогаются. — Михаил не говорит за Бога, что бы он там ни утверждал.       «Михаил?»       — Михаил видит всё, — огрызается тёмный, и впервые на его безмятежном лице проступает гнев. — Он сосуд, поставленный изрекать мудрость Бога. Он один из Первых. Тебе это известно, Каллиил. И ты знаешь, каковы последствия неповиновения ему.       — Ангелы-хранители вроде тебя не должны обретать телесность, — говорит светлый с усмешкой на губах. — Ты должен помогать подопечным, когда того требуют нити.       — И нить возникла, — рычит Кэл. От ярости в его голосе у меня встают дыбом волосы. — Нить возникла у одного из моих подопечных. Я пошёл по ней, и она привела меня сюда. Чтобы увидеть, как вы угрожаете тому, кто принадлежит мне. Так что я снова знаю, чего хочет от меня Отец. Убирайтесь. Возвращайтесь к Михаилу и скажите ему, что я всё ещё исполняю долг Хранителя. Пусть спустится сам, вместо того чтобы слать своих прислужников.       Странные Мужчины кажутся ошеломлёнными.       — Ты знаешь, что это невозможно, — шипит тёмный.       — Ты знаешь, что может с ним случиться, — рявкает светлый. — Ты знаешь, что с тобой происходит, прямо сейчас, пока ты тут стоишь.       — Почему ты решил пойти на такой риск — за пределами всякого понимания, — произносит тёмный, продвигаясь на ещё один шаг вперёд.       — И как тебе удалось прожить так долго — загадка, — вторит ему светлый, делая синхронный шаг со своим напарником. — Михаил потребует ответов.       Каллиил сжимает кулаки.       — Последнее предупреждение, пустые существа. Убирайтесь. Не смейте угрожать моим подопечным. Больше повторять не буду.       — Он теперь слабее, — замечает тёмный с холодной улыбкой. — Даже он сам это понимает.       — Да, — подтверждает светлый. — Он слаб. Это закончится сейчас, как нам и было велено. Мы не можем вернуться к Михаилу с пустыми руками.       — Да будет так, — изрекает Кэл, склоняя голову. — Отец, прости меня за то, что я должен сделать. Я молю тебя верить в меня так же, как я верю в тебя. Нить сияет так ярко. Бенджамин Эдвард Грин принадлежит мне, и я сделаю всё, чтобы защитить его.       Мне даровано мгновение — бесконечно малый отрезок времени, когда его слова достигают меня и прожигают насквозь, как огонь. Мой разум понемногу догоняет зрение, я осознаю его внезапное возвращение, и дни без него, растянувшиеся на целые годы, начинают таять, как плохой сон. «Он пришёл ради меня», — думаю я в это мгновение.       Но это всё, что мне позволено. Как только эхо его слов затихает, лица Странных Мужчин искажаются во что-то явно нечеловеческое. Формы и контуры остаются прежними, свет и тьма всё ещё различимы, но когда их рты раскрываются в широкие, звериные оскалы, становится ясно, что человечности в них не больше, чем в Кэле. Рёв, вырывающийся из их глоток, похож на низкий визг, от которого слезятся глаза. Я зажимаю уши, пытаясь заглушить этот ужасный звук. Они бросаются на Каллиила, вытянув руки вперёд, их пальцы кажутся неестественно длинными и заострёнными, словно когти.       Кэл приходит в движение раньше, чем я успеваю выкрикнуть предупреждение. Почти быстрее, чем успевают уследить мои глаза, он снова распахивает крылья, поднимает их и с силой бьёт ими вниз. Его подбрасывает в воздух, а ударная волна от взмаха хлещет меня по лицу, пахнет травой и землёй. Вспыхивают синие огни и тянутся за ним, словно хвост кометы.       Странные Мужчины приземляются там, где он стоял секунду назад, визжат ещё громче и смотрят вверх. Я следую за их взглядами и замечаю Кэла, парящего в тридцати футах над ними, синие всполохи огней обвивают его, звёзды образуют нимб над головой, крылья медленно и небрежно движутся вверх и вниз. Луна выглядывает из-за облаков, словно хочет осветить это существо в своём небе и показать миру нечто доселе невиданное. Я не различаю его лица, но чувствую исходящую от него ярость. Кэл захватывает дух.       А потом Калиил скрещивает руки на груди, а его крылья складываются. Он падает назад. Сквозь разъярённые вопли Странных Мужчин я слышу, как ветер шуршит по его крыльям, пока он стремительно несётся вниз. У меня есть лишь миг, чтобы испугаться, подумать, что он снова падает, что что-то пошло не так, что он разобьётся, а Странные Мужчины набросятся на него своими ужасными когтями и искажёнными лицами.       Но всё происходит совсем иначе.       Кэл уже в десяти футах от земли, падает вниз головой, Странные Мужчины тянут к нему руки, будто собираются поймать его, и тут его крылья резко распахиваются. Воздух тут же подхватывает перья, замедляя его стремительное падение. Он снова складывает крылья и, изворачиваясь, устремляется вниз. Странные Мужчины выкрикивают что-то бессвязное, когда Кэл проносится меж ними, они пытаются схватить его, но цепляют лишь пустоту, синие огни окружают их. Вихрь, оставленный им, сбивает их с ног, и они шатаются, пытаясь устоять.       Едва пройдя между ними, он вновь начинает вращаться, пока не оказывается лицом к Странным Мужчинам, его крылья распахиваются, и он мгновенно замирает в воздухе, взмахивая ими. Кэл хватает обоих Странных Мужчин за шеи, когда они накидываются на него. Он поднимает их над землёй, впиваясь пальцами в их плоть. Они дёргают ногами, извиваются и пытаются царапать его руки.       Выражение лица Кэла излучает чистую ярость. Он издаёт глухой рык, его грудь вздымается. Странные Мужчины начинают задыхаться и судорожно хватать воздух. Мне становится интересно, что случится, если он продолжит сжимать, не разорвёт ли он их кожу? Есть ли у них кровь? Потечёт ли она по его пальцам? Он назвал их пустыми существами, но если они борются за воздух, значит, они живы.       — Я предупреждал вас, — холодно бросает Каллиил. — Я дал вам шанс покинуть Розленд, оставить его в покое. Вы проигнорировали мои слова. Вы решили напасть на то, что принадлежит мне. Теперь я очищу это место от вас.       — Ты знаешь… что Михаил… сделает, — хрипит тёмный.       — Ты… нарушил закон, — булькает светлый. — Ты не можешь думать… что тебе позволят остаться здесь.       — Ты отрёкся от Отца, — выплёвывает тёмный.       — Ты только всё усугубил, — предупреждает светлый. — Они явятся за тобой в ещё большем количестве.       Что-то мелькает на лице Каллиила, и его выражение на миг дрогает. Я хочу окликнуть его, позвать его по имени, попросить, чтобы он опустил их, напомнить, что он не судья и не присяжный, он не палач. Но я едва ли могу шептать, горло сжимается от потрясения. Его взгляд снова твердеет, оскал возвращается.       — Это мой город. Это мои люди. Бенджи мой. Пусть приходят. Вам не суждено увидеть, чем это закончится.       — Тьма, — хрипят Странные Мужчины в унисон.       — Грех, — выдавливает тёмный.       — Мерзость, — добавляет светлый.       — Изыдите, — гремит Каллиил.       — Нет, — шепчу я.       Странные Мужчины снова начинают визжать, их громкие крики разлетаются эхом по всему кладбищу. Синие огни Кэла начинают собираться и крутиться у нег за спиной — сначала медленно, но затем всё быстрее и быстрее, образуя расширяющуюся воронку. Звука нет, но это не тишина. Словно сам звук исчезает, затягиваясь в эту воронку. Я вижу сквозь центр вращающегося синего ореола, за ним мерцают надгробия в отблесках света. А потом центр воронки взрывается, и она заполняется чёрной пустотой. Круг выглядит как огромное тёмное око: вращающаяся синяя роговица и чёрный, бездонный зрачок.       Каллиил резко закручивается на месте, крылья распускаются у него за спиной, он тащит Странных Мужчин за собой. Вращаясь, он отпускает их — сначала светлого, затем тёмного. Светлый первым достигает тёмного ока, врезается в чёрный центр… и исчезает, а весь его костюм просто падает на землю. Следом за ним летит тёмный, его одежда валится вниз, когда он погружается во тьму. Как только они исчезают, вращающаяся чёрная дыра взрывается в беззвучной вспышке, от которой у меня горят глаза.       И всё кончено.       Кэл стоит ко мне спиной, словно всматриваясь в пустое место, где только что была воронка. Его крылья снова складываются, и я вижу, как он дрожит, сжимая и разжимая кулаки.       — Кэл? — удаётся мне хрипло выдавить       Он оборачивается. Ярость исчезла с его лица, уступив место отчаянию. Ужасу. Мучительной боли.       — Бенджи? — шепчет он сломленным голосом. Кэл падает на колени, крылья трепещут у него за спиной.       Я знаю, что должен броситься к нему. Должен обнять, утешить, сделать так, чтобы ему стало лучше. Сделать так, чтобы всё снова стало хорошо. Но мои ноги будто не слушаются. Меня придавливают последние слова, что я ему сказал, и то, как я его оттолкнул. Как заставил его уйти. Это не его вина. Он ни в чём не виноват. Это я. Всё из-за меня. И снова он пришёл, когда я позвал. Пришёл, когда я не заслуживал этого. Он пришёл, чтобы принести свет в мой мир, спасти мою жизнь и не дать мне утонуть. Господи, как я могу быть этого достоин? Как он вообще может быть здесь, со мной?       Я делаю шаг к нему, слыша его рваное дыхание. Мне кажется, у меня уходят дни на то, чтобы добраться до него, время тянется мучительно долго, и я уверен, что вот‑вот буду сражён мощью его Отца, что я провалил испытание, поставленное передо мной.       Но этого не происходит.       Я оказываюсь перед Каллиилом. Его голова опущена.       — Бенджи, — выдыхает Кэл. Он не смотрит на меня. — Ты в порядке?       — Да, — сдавленно отвечаю я. И тянусь к нему, обхватывая ладонями его лицо.       Он наклоняется вперёд и прижимается своим лбом к моему. Даже в темноте я вижу, как блестят его глаза.       — Твоя нить. Я увидел твою нить и так испугался. Она была такой яркой.       — Прости. Я не должен был… я н-не хотел…       — Я знаю, — говорит он, и я почти верю, что это так. Я чувствую его дыхание на своих губах. — Знаю. Я думал… нет. Я испугался. Я не знал, что ещё делать. Бенджи. Прости меня.       — Я думал, ты ушёл, — слабо произношу я. — Думал, ты тоже меня оставил.       Кэл широко раскрывает глаза и отстраняется, затем кладёт руку мне на затылок, притягивает к себе и целует в лоб.       — Нет, — уверяет он с явной тревогой в голосе. — Я больше никогда тебя не оставлю. Я всегда буду с тобой. Прости. Прости меня. Пожалуйста, поверь мне.       — Ты не можешь так говорить! Ты не знаешь, что будет! Это из-за меня. Это всё моя вина, и я…       — Никогда, — настаивает Кэл. Большими пальцами он стирает мои слёзы. — Больше никогда. Ты мой…       — Бенджи? — раздаётся голос, сдавленный от волнения.       — Нет, — шепчу я.       Каллиил резко распахивает крылья, отшатываясь назад, синие огоньки ярко вспыхивают на фоне ночного неба.       Я поворачиваю голову.       Возле каменного ангела, охраняющего маленький участок, где покоится мой отец, стоит моя мать. И она узрела ангела Каллиила в его истинном облике.