глас бога
14 февраля 2026 г., 10:00
Дрожащим голосом мама рассказала нам, что получила сообщение от Рози. Мама была в соседнем округе, отвозила кое-какую выпечку в приют для женщин. Она задержалась дольше, чем собиралась, разговаривала с постоялицами, строила планы, как помочь им с благотворительным сбором осенью. И даже не заметила, что оставила телефон в машине. Сообщение она увидела только в сумерках, когда уже поехала домой.
В нём Рози говорила, что Странные Мужчины расспрашивали о Здоровяке Эдди. Маме нужно было найти меня, убедиться, что со мной всё в порядке, что со мной ничего не случилось. Когда она добралась до заправки, та уже была закрыта. Она поехала к Малому Дому, и меня там не оказалось. Она сказала, что перепугалась за меня, хотя толком не могла объяснить почему. Её просто настигла тревога, когда я не ответил на её звонок. Она не знала, кто эти Странные Мужчины и зачем им вдруг понадобилось расспрашивать про Здоровяка Эдди. Почему сейчас, почему так внезапно?
Она подумывала поехать к отметке в семьдесят семь миль, но понимала, что если доберётся туда и меня там не окажется, она потом будет себя корить. Да и времени, возможно, не было, особенно если её тревога окажется оправданной. Она знала, что Кэл исчез. А эти Странные Мужчины могли лишь усугубить ситуацию. Она решила сначала поехать на кладбище, то ли благодаря своей интуиции, то ли потому, что знала мой характер — сама она не могла назвать точную причину. Увидев мой пикап, она вскрикнула от облегчения. Припарковалась рядом и перелезла через цепь.
А потом?
Синие огни. Невозможное. Светлый и тёмный мужчина, нападающие на меня. Крылья, расправляющиеся и уносящиеся в небо. Кэл. Она же не могла видеть то, что видела, да? Это было невозможно. В мире не существует мистических путей. В нём есть только чёрное. И только белое.
***
— Это невозможно, — говорит она теперь, когда я подаю ей чашку кофе в Малом Доме. Она дрожит и переживает (вот уж выбрала, о чём тревожиться из всех возможных забот), что ошпариться, если так и продолжит трястись. — Такого не бывает. Не здесь. Нигде. — Бывает, — успокаивает её Кэл со своего места у дверного проёма кухни. Его крылья снова исчезли ещё до того, как мы покинули кладбище. — Просто люди не умеют смотреть достаточно внимательно. Удивительные вещи происходят постоянно. Тонкие нити соединяют вас всех. Их узор по-настоящему красив. Я мысленно стону, когда у моей матери округляются глаза. Сейчас, пожалуй, не самое удачное время для его эзотерических рассуждений, и я прямо говорю ему об этом. Он смотрит на меня тёплым взглядом и улыбается. Я не знаю, сколько чувств в этом выражении адресовано мне, а сколько тому факту, что я позволил ему сесть за руль «Форда», пока сам вёз маму домой, опасаясь, что у неё шок. Я испытал облегчение, когда мы проехали мимо Большого Дома и Нина не ждала на крыльце, да и свет внутри, кажется, не горел. Не думаю, что я был готов к тому, чтобы Кристи и Мэри тоже оказались во всё это втянуты. Пока что нет. — Как давно ты знаешь? — вдруг спрашивает мама. — Про Кэла? — Да. Я бросаю на него взгляд. Он смотрит на меня с таким благоговением, что у меня на мгновение сбивается дыхание. Я не знаю, где мы сейчас находимся и кем друг другу приходимся, и изо всех сил стараюсь не покраснеть, но не уверен, что долго выдержу. Только сейчас я по-настоящему осознаю, что не верил в его возвращение. — С тех пор, как я его нашёл, — признаюсь я. — И где же это было? — По её голосу кажется, что она уже очень близка к истерике. Я думаю о том, чтобы солгать, но понимаю, что так будет только хуже. — У отметки в семьдесят семь миль. Её лицо бледнеет, и она так сильно сжимает чашку, что мне кажется, будто та сейчас лопнет. — Бенджи, — шепчет она. — Метеорит? Тот свет? Я киваю. — Ты же понимаешь, что это не… — Что не? Она выглядит неуверенной, когда её взгляд мечется между мной и Кэлом. — Ты сказал, что он ангел. Что он ангел-хранитель Розленда. Нас. Тебя. Я снова киваю, ожидая продолжения. — Такого не бывает, Бенджи. Не здесь. Не в реальном мире. — И она выглядит так, буто сама не верит своим словам. — Ты видела то же, что и я, — тихо произношу я. — Ты видела его крылья. Ты видела Странных Мужчин. Ты видела всё это собственными глазами. — Я знаю, что я видела! — срывается она на меня, с грохотом ставя кружку на столешницу. — Мне нужно чёртово объяснение! Почему здесь? Почему сейчас? Кто были те мужчины? Куда они делись? Чего он от нас хочет? От тебя! — К концу она уже кричит. Я вздрагиваю, не зная, как справиться с яростью в её глазах. Открываю рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, что угодно, чтобы успокоить её, чтобы заставить увидеть то, что вижу я. Но её гнев лишь подливает масла в мой собственный, а сорваться я сейчас не могу. Не здесь. Не сейчас. Споры ничего не решат — слишком многое ещё предстоит понять. Но прежде чем хоть одно слово срывается с моих губ, Кэл делает три больших быстрых шага к моей матери. Она вскрикивает и пытается отпрянуть, но он слишком быстр. Я пугаюсь («Пожалуйста, только не отправляй мою маму во тьму!», — кричит мой разум) и уже собираюсь вмешаться, когда он поднимает руки и обрамляет её лицо ладонями. Она пытается вырваться, но Кэл держит её крепко. Постепенно её движения слабеют, пока она не замирает, глядя на него, и слёзы не начинают катиться по её щекам. Она судорожно втягивает воздух, прижавшись к его рукам. — Лола Грин, — провозглашает Кэл, и его голос грубоват, но полон доброты. — Я наблюдал за тобой много, много лет. Маленькая девочка, любившая проказничать с сёстрами. Юная девушка, которая заботилась о семье больше, чем почти все, кого я видел. Женщина, которая выросла и любила столь неукротимо, что её любовь была похожа на ураган. Я видел, как твоё сердце разбилось, хотя ты это скрывала, потому что ты хотела защитить своего сына. Я видел, как ты пыталась собрать себя по кусочкам, вдали от всех, кто мог заглянуть тебе в душу, потому что верила, что это единственный способ спасти своего сына. Ты не знаешь, всё ли сделала правильно для Бенджи, потому что он уже не тот человек, каким являлся, когда был жив его отец. Ты не знаешь, что ещё делать. Ты не уверена, достаточно ли ты сильна. И я заверяю тебя, что ты сильна. Она начинает рыдать в голос, цепляясь за его руки. В ушах у меня возникает тихий гул, словно всё вокруг вибрирует, наполняясь электричеством. Я замечаю крошечные голубые вспышки, но они слишком малы, чтобы иметь значение. — Ты сильна, — продолжает Кэл, большими пальцами вытирая её слёзы. — Сильнее, чем можешь себе представить. И ты не одна, как тебе кажется. Бенджи с тобой. Твои сёстры с тобой. Я с тобой. А Бог, мой Отец? Он всегда с тобой. — Когда он произносит последние слова, я слышу первые нотки дрожи в его голосе. Его дыхание сбивается на собственной фразе, будто ему трудно говорить. Будто он сам не верит себе. Но мама ничего этого не замечает. — Кто ты? — тихо спрашивает она сквозь слёзы. — Я Каллиил, — отвечает он с едва заметной улыбкой. — Я ангел-хранитель Розленда и его людей. И я с тобой. — Это… не… — пытается она снова возразить, сопротивляясь тому, что видит. Он мотает головой. — Это так, Лола Грин. Это то, что я есть. Клянусь. И тут её взгляд меняется, и из-за скорби и неверия поднимается что-то ещё. — Хранитель? — уточняет она низким голосом. У меня сжимается сердце — я знаю, к чему она ведёт. — Мам… — начинаю я, делая шаг вперёд. — Где ты был, когда умер мой муж? — цедит она. — Где ты был, когда Здоровяк Эдди сидел, пойманный в ловушку в перевёрнутом пикапе? Где ты был, когда вода заполнила его лёгкие? Ты говоришь, что ты ангел. Так где ты был тогда? — Я не знаю, — шепчет Кэл, опуская руки и отступая на шаг. — Я не знаю. Я не помню. Хотел бы… — Это не его вина, — отрезаю я, хотя сам не уверен, насколько в это верю. — Он мало что помнит с тех пор, как я призвал его сюда. Некоторые осколки воспоминаний у него отняли. — Так верни их! — рычит она ему. — Верни их и скажи мне, почему ты позволил ему умереть! Кэл выглядит растерянным, почти испуганным. — Я не… я не знал, как… — Хватит, — говорю я. — Так мы ничего не решим. Мам, ты должна поверить мне, я задавал те же вопросы. Я хотел тех же ответов, но их нельзя выбить силой. Просто нельзя. Она оборачивается ко мне. — Как ты мог скрывать это от меня? Как ты вообще мог подумать, что это нормально? Бенджи, тебя сегодня могли убить! — Я ничего не говорил именно поэтому, — резко отвечаю я. — Я ничего не говорил, потому что боялся такой реакции. Мам, он… Он кто? Кто он для меня? Я не знаю, как закончить фразу. И не знаю, хочу ли заканчивать. У меня начинает болеть голова, я вымотан. Я уже с трудом воспринимаю происходящее. «Но он здесь, — говорю я себе. — Если быть честным, это единственное, что для меня сейчас важно. Он здесь. Да, я злюсь и схожу с ума от паники, но он здесь. Он вернулся. Он вернулся». — Он мне небезразличен, — наконец произношу я, понимая, как слабо это звучит. — Он мой друг. Я не… он мой друг, хорошо? И он спас меня сегодня. Я просто… Мама выглядит неубеждённой, хотя не знаю, почему я вообще жду от неё иного. Но ещё она выглядит уставшей и разбитой, куда старше, чем казалась днём. И, возможно, настоящая причина, по которой я до сих пор ничего ей не говорил, вовсе не в страхе перед такой реакцией и не в будущем, которое нас ждёт. Возможно, дело в том, что я не хочу, чтобы открылись её старые раны так же, как это произошло со мной. Я не хотел, чтобы её шрамы раскрылись. Да, он мой друг («Пока остановимся на этом», — решаю я для себя), но он ещё и напоминание о том, что мы потеряли. И хуже всего знать, что есть вопросы, на которые Кэл сейчас не может ответить. Правду ли он говорит о своей удобной потере памяти или нет. Мысль о том, что он лжёт, кажется мне неправильной. — Мам, просто… просто дай нам время, — умоляю я. — Время? — недоверчиво переспрашивает она. — Время? Для чего? — Чтобы разобраться, что здесь происходит. Мы слишком многого не знаем. Я сам ещё пытаюсь всё понять. Она качает головой. — Бенджи, ты же понимаешь, насколько это нелепо? Ты слышишь себя? Ты слышишь его? — Время, — повторяю я. — Это всё, о чём я прошу. — Я не причиню ему вреда, — серьёзно обещает Кэл. — Я не могу причинить ему вреда. — А как ты думаешь, что ты сделал, когда ушёл? — бросает она, смотря на него с недовольной гримасой. — Ты исчез на несколько дней, будто это пустяк. Я не знаю почему или что случилось, но не смей говорить, что не причинишь ему вреда, когда уже это сделал. Он мой сын, так что не смей. Его лицо мрачнеет, он отступает. — Я не хотел, — тихо произносит он. — Я думал, что если уйду ненадолго, ему будет легче. Я не хотел причинить ему вред. Я бы никогда этого не сделал. Я… — Он качает головой и не смотрит на меня. — Мам, на сегодня достаточно. Я вымотан, и мне нужно поговорить с Кэлом. Наедине. — Бенджи, ты не можешь всерьёз считать, что это хорошая идея! Ты видел, что он сделал с теми мужчинами! «Отправил во тьму». — Они не были людьми, — бормочет Кэл. — Они были пустыми существами. Оболочками. У них нет душ. Они лишь слуги, исполняющие волю Михаила. Они — мерзости, и я не знаю, почему Отец позволяет им существовать. Она смотрит на него, не в силах вымолвить ни слова. — Мам, ты не можешь никому о нём рассказать. — Я хватаю её за руку, чтобы привлечь внимание. Она собирается возразить, но я перебиваю. — Нельзя. Если информация о нём дойдёт не до тех людей, всё закончится плохо. Мы должны защитить его, пока не поймём, что происходит. — Григгс, — вдруг говорит она, словно только что вспомнила. — Григгс задаёт вопросы про него. Про Кэла. Никто ему ничего не говорит, но он расспрашивает. — Тем больше причин молчать. Мам, ты же знаешь, как и я, Григгс не отстанет. Мы не можем давать ему лишний повод приглядываться к нам. Не можем. Я и так уже думаю, что он… — Я обрываю себя. — Ты думаешь, что он что? — уточняет она. «Я и так уже думаю, что он убил Здоровяка Эдди. Думаю, это он столкнул его с дороги. Думаю, он скрывает что-то в лесу, и папа знал об этом. Думаю, Григгсу было известно, что папа знает. Думаю, он столкнул его с дороги и стоял под дождём, наблюдая, как тот тонет. Я думаю, что он убил Здоровяка Эдди, а я собираюсь убить его». — Я думаю, что он только усугубит ситуацию, — произношу я, отводя взгляд. — Мы не можем рисковать. Не до тех пор, пока не узнаем больше. — Бенджи… — начинает она снова. — Мам, просто сделай мне одолжение, ладно? Пожалуйста, не говори никому ни слова. Ни Трио, никому. Мне нужно время, чтобы разобраться. Я прошу тебя о времени. — Как долго, по-твоему, ты сможешь держать такое в секрете? — спрашивает она. — Весь город его знает. Ты позволил ему ходить по округе, показываться людям, знакомиться с ними, будто он один из нас. Как ты думаешь, сколько пройдёт времени, прежде чем люди начнут задавать вопросы? Если уже не начали? Сколько, Бенджи? — Столько, сколько получится, — огрызаюсь я. — Я никогда ни о чём тебя не просил. Ты это знаешь. Вообще ни разу. Но сейчас прошу только об этой вещи. Нет. Я не прошу. Я умоляю тебя. Пожалуйста. Мама выглядит оглушённой. — У меня так много вопросов, — вздыхает она, но скорее обращаясь не ко мне, а к самой себе. — Так много… — Она снова смотрит на Кэла, и её взгляд ужесточается. Тот по-прежнему выглядит несчастным, когда она подходит к нему и тычет пальцем ему в грудь. — Я не знаю, кто ты или что ты, — говорит она, дрожа. — Я не знаю, зачем ты здесь. Но вот что я знаю: если с моим сыном что-нибудь случится, не будет ни на Небесах, ни на Земле такого места, где ты смог бы от меня скрыться. Если ты причинишь ему боль, я тебя уничтожу. Ты меня понял? Кэл собирается что-то сказать, но передумывает и лишь кивает. Мама поднимает руки и обхватывает его лицо так же, как он делал раньше с ней. Она притягивает его к себе и яростно шепчет ему что-то на ухо. Я не слышу слов, но его глаза широко раскрываются, когда он смотрит на меня. Она отстраняется, глядя ему в глаза. — Ты обещаешь мне? Ни секунды колебаний. — Обещаю, — отвечает Кэл, и по моей спине пробегают мурашки. Мама ещё мгновение сверлит его взглядом, потом наклоняет его голову и мягко целует в лоб, а у меня сжимается сердце, потому что мне не известно, чувствовал ли он когда-нибудь что-то подобное от своего Отца. Она шмыгает носом и отпускает его. Кэл выглядит ошеломлённым, когда она отворачивается. — Завтра я пошлю кого-нибудь из Трио на заправку, — сообщает она мне, — или схожу сама. Я не хочу, чтобы ты появлялся в городе, пока я всё как следует не обдумаю. — Мам, я не… — Я привела тебя в этот мир, — резко обрывает она. — И мой долг — сделать так, чтобы ты в нём остался. Ты прав, раньше ты никогда ни о чём меня не просил. И в первый раз, когда ты обращаешься ко меня с просьбой, ты просишь хранить тайну об ангеле, упавшем с небес. Так что да, ты сделаешь для меня хотя бы это. Ясно? Я вздыхаю: — Кристально. Она крепко меня обнимает, к моему удивлению. От неё исходит запах сирени — запах, который сопровождает её столько, сколько я себя помню. — Он тебе небезразличен? — шепчет она мне на ухо, и я чувствую её слёзы на своей шее. Когда я отвечаю, я ощущаю на себе взгляд Кэла. — Невозможно, — произношу я. — Невероятно. Она ахает и вздрагивает, потому что знает эти слова. А потом она уходит, входная дверь Малого Дома открывается и закрывается за ней.***
Когда кто-то переживает нечто невероятное (например, нападение Странных Мужчин на кладбище, от которого спасает человек с крыльями) кажется, что после того, как схлынет адреналин, тело должно просто выключиться, уснуть, перезагрузиться. Я чувствую, как это происходит со мной. Я ощущаю, как моё тело делает именно это, мои колени подкашиваются, рот слабо приоткрывается, хотя я всё ещё стою на кухне. Кэл делает шаг ко мне, его взгляд затуманен. Я качаю головой, отворачиваюсь и выхожу из кухни, иду по коридору в свою комнату и закрываю за собой дверь. Когда я вижу его, меня накрывает чувство вины, и она приносит боль. Я укладываюсь на кровати на спину и пытаюсь придумать, как всё это исправить. В коридоре слышится шарканье. Я задерживаю дыхание. Тени скользят под дверью и замирают. Я смотрю, не дрогнет ли в темноте дверная ручка, не откроется ли дверь, и не предстанет ли передо мной Кэл, уставившись на меня своими тёмными глазами, с этими рыжими волосами. Он откроет рот и станет умолять, просить, чтобы я впустил его, а я скажу… Тени вздрагивают, удаляются. Я думаю, что Кэл уходит, вскакиваю на кровати, чтобы броситься за ним, но слышу глухой стон и ощущаю, как на дверь наваливается тяжесть. Тени снова двигаются. Я понимаю, что он привалился к двери и сидит за ней, снаружи. Ждёт. Хранит. Мои мысли эгоистичны, даже если мне этого не хочется. «Что насчёт меня? Что насчёт нас? Почему ты ушёл? Что я сделал? Ты. Я. Он. Мы». Тени шевелятся, а потом замирают. «Нет, — говорю я себе. — Я не могу больше думать о нём так. Уже нет. Мы едва познакомились, а он уже овладел мной. Он овладел моим сердцем. Я не знаю, как примирить те девять дней, когда он был со мной, с теми пятью, когда его не было. Я не знаю, что делаю. Я не могу так. Не могу». «Почему?» — шепчет другой голос в ответ. Мои ноги уже на полу. Я стою. Иду к двери. Пол подо мной мерцает и на миг превращается в бурлящую реку. Потом видение рассеивается. «Проснись». Вода поднимается до груди. «Пора проснуться». Меня подхватывает течение. «Пора вставать и быть преданным, сын. Пора открыть глаза и увидеть, возможно, впервые в жизни. Я не знаю, сколько ещё смогу это выдерживать, сколько ещё смогу держаться. Но обещаю, что я не отпущу, пока не буду уверен, что ты в безопасности. Проснись, Бенджи. Вставай и будь преданным». Я добираюсь до двери и судорожно хватаю воздух, прижимая ладони к дереву. Снаружи что-то шевелится. — Бенджи? — раздаётся обеспокоенный голос. — Нет, — с трудом выдавливаю я. — Просто… подожди. — Но… — Кэл… подожди. Он вздыхает, но я чувствую, как он снова устраивается у двери, его вес прижимает её к моим ладоням. Я делаю ещё один вдох и прислоняюсь лбом к дереву. На миг мне кажется, будто я ощущаю его, прямо там, по другую сторону. Что‑то горячее касается моей кожи, ярко вспыхивает. Так тепло, что мне почти хочется отпрянуть, боясь обжечься, но ощущение ослабевает, оставаясь лишь пульсацией. «Это его страх, — думаю я, борясь с комом у себя в горле. — Его злость, его боль. То, что толкает его ко тьме, к той волне, против которой он борется. И всё это из-за меня». Я разворачиваюсь и сползаю по двери, пока не усаживаюсь задницей на пол. Кэл всего в нескольких дюймах, но между нами стена, которая куда прочнее самой двери. Мне нужно её разрушить. Мне нужно прорваться сквозь неё, но я не знаю как. «Ты знаешь, — шепчет голос моего отца. — О, Бенджи. Ты знаешь. Ты сам её возвёл, значит, можешь и разрушить». — Бенджи, — зовёт Кэл через дверь. — Да? — Прости меня. Ну знаешь, за… Я утыкаюсь лбом в ладони. — Ага. Я не думал, что увижу тебя снова. Думал, ты ушёл. Ответ приглушённый и тихий: — Я не хотел, чтобы ты так думал. Мне жа… — Нет. Это не твоя вина. Извиняться должен я. Опять. Кэл растерян. — Но ты же ничего не… — Да, сделал. Я сделал всё. Я давил, Кэл. Давил и давил, потому что считал, что то, что мне нужно знать, важнее того, что ты не можешь вспомнить. Я не должен был так поступать. Этому нет оправдания. Тишина какое-то время. Затем: — У тебя были свои причины. Я не виню тебя. Не могу. — Почему ты так делаешь? — Что? — Ты оправдываешь меня, даже когда я веду себя как мудак. Ты делаешь это постоянно. Кэл усмехается, и раздаётся мягкий удар по двери, будто он откидывает на неё голову. — Всё потому, что я вижу в тебе добро. Оно яркое, понимаешь? Как рассвет. Как утреннее солнце, что касается моего лица. Я смотрел на рассвет каждое утро, пока меня не было. Он напоминал мне о тебе. — Где ты был? — хрипло выдавливаю я. Он снова вздыхает. — В лесу. Я бродил какое-то время. Искал нити, но не видел ни одной. Всё это время, что меня не было. Я переживал, думал, что их скрыли от меня. Но теперь мне кажется, что это не так. — Пока тебя не было, ничего плохого не случилось. Не по-настоящему. — О. Это хорошо. Я на это надеялся. — Кэл? — Да, Бенджи? — Почему ты ушёл? — Я не хотел тебя напугать. — Нет, это не… Ладно, это уже в прошлом. Всё кончено. Ты здесь. Я здесь. — Правда? — Он шевелится за дверью, будто проводит по ней рукой. — Да. Я здесь. — Я начинал бояться. — Ты? Бояться? Я думал, ты ничего не боишься. Кэл смеётся. — Есть много вещей, которых я боюсь, Бенджи. Я жду продолжения, но он молчит. — Почему ты испугался в этот раз? Молчание, и на мгновение мне кажется, что он не станет отвечать. Я уже начинаю ругать себя за то, что снова давлю, но он подаёт голос: — Я испугался… потому что чувствовал твою злость. Ты злился на меня, и это меня напугало. Кажется, я никогда раньше не чувствовал такой злости. По крайней мере, с тех пор, как тебя знаю. Он имеет в виду дольше, чем две недели, и мы оба это понимаем. — Кэл… — Тише, Бенджи. Пожалуйста, дай мне договорить. В его голосе слышится мягкий упрёк. Я жду. — Я испугался, и от этого сам разозлился. Я говорил себе, что ты ведёшь себя как ребёнок, что ты совсем не понимаешь, что значит быть потерянным. Я ненавидел себя за эти мысли. Они были мелочными. Я не думал, что когда-нибудь узнаю, что такое мелочность, и зависть. Мне не следовало испытывать эти чувства. — Почему ты их испытывал? — Из-за твоего отца. — Из-за Здоровяка Эдди? Я не понимаю. — Бенджи, ты знаешь, кто мой отец? — Бог? — За неимением лучшего слова — да. Тот, кто известен тебе как Бог, — мой Отец. Ты знаешь, когда я в последний раз видел своего Отца? «Не встречал его. Только высшие чины получают от него аудиенцию. А я далеко не в их числе». — Ты не видел его, — говорю я, ощущая, как сжимается грудь. — Ты никогда его не встречал. — Верно. Я никогда не встречал того, кто меня создал. Я просто знаю, что он мой создатель, потому что так мне положено знать. Меня создали, и я выполняю то, что мне велят. По крайней мере, раньше выполнял. — Значит, ты завидовал? — Да. Как бы мне ни было неприятно это произносить, сколько бы эти слова ни разрывали меня изнутри, — да. Я завидовал тебе, потому что у тебя было то, чего у меня никогда не будет. И я завидовал твоему отцу, потому что у него был ты. Я видел многих людей за свою жизнь, Бенджи. Очень многих, даже в таком маленьком местечке, как Розленд. Но могу сказать тебе, что такого человека, как твой отец, больше не было. — Знаю, — отвечаю я, потому что если скажу что-то ещё, мой голос сорвётся. — Ты и впрямь знаешь, да? — поражается он удивлённым голосом. — Ты правда знаешь. Ты знаешь, что у тебя было, знаешь, кем он был. — Величайшим человеком на свете, — заявляю я. Кэл смеётся. — В глазах многих ты говоришь истину. — Я скучаю по нему. — И будешь скучать. Каждый день до конца своей жизни ты будешь по нему скучать. — Как будешь скучать ты? По твоему папе? По твоему Отцу? — Да. Но, пожалуйста, не думай, что я виню тебя или Здоровяка Эдди. В чём бы то ни было. У меня нет таких намерений. — Но ты ведь можешь с ним говорить? С твоим папой. — Я сглатываю. — С Богом? Или кем бы он ни был? — Я так думал. Наверное. Не знаю. Иногда мне кажется, что я никогда по-настоящему с ним не говорил. Не так, как мне казалось. — Но… разве он не всегда с тобой? Ты же принадлежишь ему. Его голос становится жёстче. — Принадлежу. По крайней мере, мне так кажется. Но я не помню, когда в последний раз слышал его. Всё тонет в тумане. Я всё ещё так многого не помню. Это жжёт, Бенджи. Будто у меня в голове огонь, который я не могу потушить. Это злит меня. А мне не положено злиться. — Злиться — значит быть человеком, — замечаю я, чувствуя, как по коже бегут мурашки. «Ты знаешь, что это невозможно, — шепчет тёмный мужчина. — Почему ты решил пойти на такой риск — за пределами всякого понимания». «Ты знаешь, что с тобой происходит, прямо сейчас, пока ты тут стоишь», — напевает светлый мужчина. Кэл меня игнорирует. — Из-за этого я ушёл, потому что моя злость росла. Моя ярость. И я не справлялся с ними, не тогда… когда они были направлены на тебя. Я ушёл, потому что мне нужно было разобраться в своих мыслях. Я ушёл, потому что хотел перестать чувствовать. Я ушёл, чтобы говорить с Отцом. Днями. Все эти дни среди деревьев я ждал. Молился. Кричал. Спрашивал его, почему. Почему он оставил меня. Я требовал ответа. Требовал знать, почему это со мной происходит, почему меня испытывают снова, и снова, и снова. Это несправедливо. Это неправильно. Кто он такой, чтобы поступать так со мной? Я отдал ему всё. Я сделал всё, о чём он когда-либо просил. Я делал всё, что мог. Я ошибался, да, но любое живое существо ошибается. Но что же такого я сделал, что он решил меня игнорировать? Я был его сыном, а он бросил меня, отшвырнул, как будто я ничто. Я был совсем одинок в месте, где никто не знал, кто я. По крайней мере, когда я был на Небесах, я был одинок потому, что так было положено. Я устал, Бенджи. Я устал быть один. — Ты не один, — заверяю я, голос ломается. — У тебя есть я. Так ведь? — Пока я бушевал от недовольства, пока сходил с ума от одиночества и от того, что меня бросили, пока кричал, что это несправедливо, что я отдал всё, знаешь, что случилось, Бенджи? — Что случилось? — спрашиваю я, уверенный, что он скажет, что Бог ему ответил. Мой собственный гнев нарастает, но не на ангела по ту сторону моей двери. Нет, мой гнев растёт из-за Бога, этого проклятого Бога, который, я уверен, отнял у меня и у Каллиила всё. Это он забрал моего отца; это он заставил Каллиила сомневаться в себе. Это он вынудил меня сомневаться в себе, тонуть в реке, в которой я больше не уверен, что смогу удерживаться на плаву. Это был он, и он наконец ответил своему сыну, который кричал его имя. Но я получаю не тот ответ, что ожидал. — Случился ты. Это был ты, Бенджи. — Не думаю… я не понимаю. — Твоя нить. Я увидел её впервые за пять дней, и она осветила небо так ярко, что я решил, будто взошло солнце. Я подумал, что это рассвет, но это был ты. Это был только ты. — И ты пришёл за мной, — заключаю я, начиная понимать. — Ты пришёл ко мне, потому что получил ответ. Бог ответил тебе. — Да, — произносит Кэл. Я слышу тихую улыбку в его голосе. — В самый тёмный мой час, когда я был уверен, что меня разорвёт на части, твоя нить взорвалась на виду у всего мира. Но в следующий миг я понял, что её дано было видеть лишь мне. Я был единственным, кто мог её видеть, и это значило, что он меня слышит. Он не всегда говорит словами. Я не всегда слышу его голос у себя в голове, а, может быть, никогда и не слышал. Но он всё равно говорил со мной. Он показал мне путь, и тот привёл к тебе. Не думаю, что когда-нибудь в жизни я двигался так быстро, как тогда. Я усмехаюсь, вытирая глаза. — Ты был очень быстрым. — Правда? — уточняет он с довольством в голосе. — У них не было шансов. — Оболочки Михаила, — слышу я, как Кэл рычит за дверью. — Они ничто по сравнению со мной. Не знаю, почему он решил, что они смогут что-то сделать. Они мерзости. Я не понимаю, почему им позволяют существовать. Бездушные существа, служащие только ему. — Они вернутся? Странные Мужчины? — Я не знаю, — вздыхает он. — Возможно, со временем. Не сразу. Он увидел, на что я способен. И я уверен, у него хватает забот и помимо меня. — Тебе… нездоровится? — спрашиваю я, кровь шумит у меня в ушах. — Они сказали, что ты ослаб. Что тебе нельзя здесь оставаться. — Ложь, — твёрдо говорит он. — Просто слова. Я в порядке. Я силён. — Ты отправил их прочь. Ты отправил их во тьму. — Знаю, — отвечает он с болью в голосе. — Они… они угрожали тебе, и я не смог остановиться. Я не мог позволить, чтобы тебе причинили вред. — Ты не судья, — напоминаю я ему, позволяя словам звучать жёстче. — Ты не присяжный. Ты не палач. — «И я не могу судить тебя. Не могу. Не тогда, когда…» — Знаю. — Едва слышное бормотание. — Ты не решаешь чужую судьбу. — Знаю. — Что моя мать прошептала тебе? Я думаю, он не ответит. Но потом: — Она сказала, что я должен защищать тебя. Что ты так долго был один, что, возможно, уже не помнишь, как жить. Она хочет, чтобы я показал тебе, как жить. — И ты ей это обещал? — задаю я вопрос, сердце ноет. — Да. Навсегда. — Кэл… Я слышу, как Кэл шевелится по ту сторону двери, поднимаясь, пока я не понимаю, что он возвышается надо мной. Я жду. Наконец: — Бенджи? — Да? Он медлит, будто неуверен, его слова падают отрывисто, как дробь. — Ты можешь теперь открыть дверь? Прости, если ты всё ещё злишься на меня. Я просто больше не хочу быть один. Ладно? Пожалуйста? Я закрываю глаза. Между нами ещё столько недосказанного, но у меня больше нет сил вытаскивать всё наружу. Всё, что я пережил, — ничто по сравнению с горем Кэла. У меня был отец. Шестнадцать лет с ним были наполнены радостью. Я был счастлив. Я видел рассвет каждый день, потому что каждый день видел человека, который подарил мне жизнь. Я знал тяжесть его руки на своём плече, низкий рокот его голоса, звук его смеха. Я знал любовь, потому что меня любили. Я был сыном своего отца. Нет. Я и есть сын своего отца. Мой отец не позволил бы другому утонуть в боли, захлебнуться в реке отчаяния. Он не допустил бы безысходности, если мог бы помочь. Мой отец был величайшим человеком из всех, кто когда-либо жил, хоть у него и были свои недостатки. Он бы знал, что делать. Он бы знал, что у меня на сердце. — Ты снова уйдёшь? — грубо спрашиваю я, открывая глаза. — Только если ты заставишь, — шепчет он. — Пожалуйста, не заставляй меня. Сердце ломается, и я вскакиваю, распахивая дверь. Кэл стоит, такой большой и высокий, и тени из темноты пляшут по его лицу. Он тяжело дышит, и блеск в его глазах выбивает из меня воздух. Рыжая щетина на лице выглядит восхитительно грубой. Он кажется почти диким, словно готов броситься в атаку, и всё же он ждёт. Но я больше не могу отказывать ему или отказывать себе. Он раскрывает объятия, когда я бросаюсь к нему. Он легко меня ловит, прижимая к своей груди. Его запах захлёстывает меня, грозя разорвать на части. Его губы находят мои, когда он поднимает меня. Я обвиваю его талию ногами, мой язык встречается с его, переплетаясь, пока Кэл делает первый неуверенный шаг. Я хочу вжаться в него ещё сильнее, чтобы он почувствовал, как моё сердце грохочет, ударяясь о грудную клетку, чтобы он увидел, что моя боль не так уж отличается от его. «Мы одинаковые», — думаю я, когда Кэл одной огромной ладонью обхватывает мой затылок, удерживая меня, чтобы поцеловать в губы, в щёки, в кончик носа. — Ты не один, — хрипло шепчу я, прижимаясь к его лицу и скользя губами к его закрытым глазам. — Ты со мной. — Знаю, — отвечает он, и его голос срывается. Он утыкается лицом мне в шею, прикусывает кожу на ней зубами, а потом успокаивает её языком. Кэл идёт дальше, держа меня на руках, пока не сбрасывает меня назад. Я падаю на кровать, а он нависает надо мной — такой огромный, что заслоняет собой всё остальное. Существует только он; он — всё. Этот миг кажется решающим, будто мы подошли к краю пропасти и теперь должны либо прыгнуть, либо отступить назад и вернуться туда, откуда пришли. Я больше не хочу отступать. Не сейчас. Не снова. Я тянусь и обнимаю его за шею, и этого разрешения ему достаточно. Кэл падает на меня, такой тяжёлый, что мне почти нечем дышать. Одной рукой он тянется вниз, задирает мою футболку и заправляет ткань мне под подбородок. Его щетина трётся о мою кожу, оставляя жгучие следы. Он мягко кусает мой живот, тут же успокаивая следы от зубов языком. Лишь позже, когда рот Кэла касается меня там, где я не ожидал, я осознаю всю силу его желания. Я ему необходим. Теперь я это понимаю, и это осознание грозит раздавить меня сильнее, чем он когда-либо смог бы. Но это ноша, которую я приму с радостью. Даже когда я говорю ему, что он не один и что я с ним, я вижу, что эти слова работают и в обратную сторону. Из глубины меня поднимается яркий свет, словно утреннее солнце, встающее над горами. Он согревает изнутри, даже когда Кэл осторожно скользит во мне влажным пальцем. Я зову его по имени, тело дрожит, удовольствие взрывается. Когда Кэл входит в меня в этот раз, он делает это бережно, одной рукой удерживая мою грудь, пока следит за выражением моего лица, а другой закидывая мою ногу себе на плечо. Он наклоняется и целует меня, входя до конца, пока его бёдра не прижимаются ко мне. Я откидываю голову, и Кэл проводит языком по моей шее. — Быстрее, — шепчу я. — Ещё. Он рычит мне в шею, а потом начинает резко двигать бёдрами, шлёпая яйцами о мою задницу. Он берёт меня в руку, мой член твёрд, как железо, в его мозолистой ладони. Хватает всего нескольких движений, и я изливаюсь, сперма забрызгивает руку Кэла и мою грудь. Он стонет надо мной, и меня наполняет мощный жар, пока его плечи дрожат. Мышцы на его груди сжимаются, а на шее выступают жилы. Он всё ещё содрогается от оргазма, когда опускается мне на грудь. Я обхватываю его голову и перебираю пальцами его волосы, чувствуя, как он всё ещё подёргивается во мне. Кэл собирает меня заново, кусочек за кусочком. Очертания, возможно, уже не те, что были раньше, но в них есть узор. Замысел. Медленно, но верно я снова складываюсь воедино. Я ещё не цел, не полностью, но я на пути к этому. Кэл удовлетворённо вздыхает, его дыхание согревает мою кожу. Он поворачивает голову и нежно целует место, где бьётся моё сердце. В этом жесте столько чистой красоты, что оно полностью меня уничтожает. Если это то, что он может мне дать, я приму всё. И отдам взамен ровно столько же.
