В этой реке я тону

      В ту ночь я снова погружаюсь в реку по грудь. С неба падает дождь, и каждая капля заставляет воду вокруг меня разлетаться мельчайшими брызгами. Иногда перья мешают мне продвигаться, заставляя отступать. Порой речной ил засасывает мои щиколотки, тянет вниз. Вода заливается мне в рот, я захлёбываюсь, но всё-таки выныриваю.       Раздаётся металлический визг, когда перевёрнутый пикап скребётся о невидимый камень на дне реки. От этого звука у меня сводит зубы. Я делаю ещё шаг и оглядываюсь через плечо. Тёмная фигура стоит на обочине, наблюдает. Я не могу разобрать, кто это, не вижу ни одной остановившейся на дороге машины. Ракурс для обзора неудачный, дождь слишком сильный.       Мощная волна обрушивается на мою голову, и я снова ухожу под воду. На мгновение я остаюсь там. Под водой звуки приглушены, а капли дождя над поверхностью звучат ровным, успокаивающим барабанным боем. Воздуха мне хватает. Я не задыхаюсь. Я не тону. Я жив.       Я открываю глаза.       Ил и песок жалят. Я щурюсь и различаю смутный силуэт пикапа впереди. Поднимаю руки перед собой и, оттолкнувшись от дна, совершаю медленный, натужный скачок к машине.       Передняя левая часть разбита от удара о валун у берега реки. С водительской стороны на металле видна большая царапина, начинающаяся от переднего крыла, переходящая через дверь и тянущаяся к задней части кузова. Её мог нанести тот валун, хотя…       её нанёс тот кто столкнул его с дороги       …я не уверен. Красный цвет пикапа словно яркий маяк, манящий меня. Я делаю ещё один рывок. Мне нужен воздух? Я не помню, когда в последний раз делал вдох. Я не помню, сколько времени был скрыт под речной водой. Это неважно. Я чувствую себя нормально. Не чувствую, что умираю. Я не тону. Со мной всё в порядке.       Со мной всё в порядке, пока я не замечаю, что водительское окно разбито. Со мной всё в порядке, пока из разбитого окна не всплывает белое пятно. Со мной всё в порядке, пока я не понимаю, что это рука. Со мной всё в порядке, пока я не вижу, что это рука, и она…       это мой папа о боже это мой папа       …плавно поднимается и опускается, пальцы двигаются в течении, будто бы маня меня к пикапу. Кожа белая, слишком белая, куда белее, чем когда-либо была у моего отца. Это…       смерть он мёртв всё мертво       … всё что мне требуется, чтобы открыть рот. Я вдыхаю, чтобы закричать, но вода врывается внутрь, и я начинаю захлёбываться. Я делаю рывок к поверхности, но уже поздно. Я застрял под водой, застрял в иле, песке и течении, и не могу двинуться. Я не могу дышать, я тону в этой реке, и я…       Сильная рука обхватывает меня за грудь и тянет прочь.       Я просыпаюсь, когда кровать шевелится, вырывая меня из сна. Всё ещё темно, слишком рано, чтобы мы могли подняться на крышу и встречать рассвет. Кэл движется тихо, словно боится меня разбудить. Он натягивает джинсы на голое тело, его кожа озаряется тусклыми синими вспышками, которые начинают кружиться вокруг него. Меня пробирает холод, который никак не связан с внезапной потерей тепла рядом со мной.       — Куда ты собираешься? — задаю я вопрос, стараясь, чтобы в голосе не прозвучал страх.       Он на мгновение застывает, затем поворачивается ко мне, верхняя пуговица джинсов ещё не застёгнута, рыжая дорожка волос на его животе исчезает под тканью. Он наклоняется и хватает меня за затылок, подтягивает к себе и жадно целует. Я обвиваю его руками, пытаясь утянуть обратно в постель, укрыть нас обоих одеялом, под которым мы можем спрятаться до самого рассвета.       Но Кэл не поддаётся, не позволяет утащить себя вниз. Он отрывается от поцелуя и прижимается своим лбом к моему.       — Нить зовёт, — хрипло говорит он. — Я должен её найти.       — Ты вернёшься? — спрашиваю я, ненавидя то, как это звучит — неуверенно и слабо.       Каллиил улыбается так ярко, что мне приходится снова его поцеловать.       — Да, — уверяет он. — Я вернусь. И потом мы можем наблюдать, как встаёт солнце, и я буду есть зелёные маршмеллоу, а ты будешь говорить мне, что надо есть что-нибудь другое, потому что маршмеллоу вредны.       — Обещаешь?       — Обещаю. — Синие огни вспыхивают ярче, и я различаю смутный контур крыльев. — Теперь они появляются легче, — сообщает он. — Думаю, я смогу призывать их, даже не видя нитей.       Я чувствую облегчение, потому что могу убедить себя, что он не слабеет, как говорили Странные Мужчины. Крылья означают силу. Крылья означают здоровье. Крылья означают жизнь. Он ангел. Он не слабеет.       Кэл натягивает футболку и бросает на меня последний взгляд, прежде чем выйти из спальни и пройти по коридору. Потом дверь Малого Дома закрывается с глухим стуком.       Я подумываю пойти за ним, но не иду. Пытаюсь снова уснуть, но не выходит. Я всё ещё не сплю, когда он возвращается глубокой ночью. И тот голод, с которым он набрасывается на меня, зловещий и ослепительный. Я не спрашиваю, где он был, спас ли кого-то или просто побыл рядом с тем, кому нужна была поддержка. Это неважно. Он вернулся, и он хочет меня. Это ясно по его лицу. Этого достаточно.

***

      Весть о возвращении Кэла быстро разносится по всему Розленду. Первый день проходит сравнительно тихо, в основном потому, что я не нахожусь на заправке. Тем утром мы рано подходим к Большому Дому, почти сразу после того, как спускаемся с крыши. По дороге Кэл обнимает меня за плечи, и я с наслаждением ощущаю его рядом. Он без умолку болтает, рассказывая про белку, которую видел в лесу во время своего добровольного изгнания. По его словам, она будто сопровождала его все пять дней. Он явно в восторге от этого зверька, и я не могу удержаться от улыбки, когда он начинает изображать звук, который та издавала: тонкий писк, получающийся у него, когда он втягивает щёки и вытягивает губы. Совершенно не тот звук, который ожидаешь услышать от такого здоровяка, как он.       Мы едва успеваем ступить на крыльцо Большого Дома, как дверь распахивается, и Нина вылетает наружу, сбивая меня с пути чтобы наброситься на Кэла. Тот хохочет, подхватывает Нину и кружит, её ноги разлетаются в стороны, пока они вертятся. Сквозь его смех я слышу, как она снова и снова повторяет: «Блю, Блю, Блю». Наконец он ставит её на землю и смахивает слёзы с её лица.       — Я рад тебя видеть, крошка, — произносит он с улыбкой.       Она несколько секунд ласково улыбается в ответ… а потом бьёт его кулаком в руку. Нина куда сильнее, чем кажется на первый взгляд, и я морщусь от глухого удара. Кэл хмыкает, хотя мне кажется, что больше от удивления, чем от боли. Он смотрит на неё сверху вниз, широко распахнув глаза.       — За что?       — За то, что ушёл, — сердито отвечает она. — Сделаешь так ещё раз?       По его шее и щекам поднимается густой румянец, придавая коже красноватый оттенок и делая рыжую щетину ещё ярче.       — Нет.       Она некоторое время внимательно его разглядывает, пытаясь понять, говорит ли он правду. Наконец шумно фыркает и оглядывает его с ног до головы.       — Хорошо, — заключает она. — Люди здесь по тебе скучали, особенно Бенджи. Мне было грустно. Нам всем было грустно. Если ты так сделаешь снова, я очень на тебя рассержусь. Здесь теперь твой дом, понял? Нельзя просто так уходить из своего дома.       Теперь моя очередь краснеть. Я никогда всерьёз об этом не задумывался. О том, к чему всё идёт, что мы с ним можем значить друг для друга в будущем. Останется ли он? Может ли он остаться? Странные Мужчины шепчут у меня в голове, уверяя, что это невозможно, что он слабеет. Я отталкиваю эти мысли, когда он бросает на меня тёплый взгляд с кроткой улыбкой и лишь потом снова смотрит на мою маленькую тётю.       — Я обещаю, что больше так не сделаю, — говорит он с полной серьёзностью.       — Ты нашёл то, что искал? — с любопытством интересуется она.       Он мгновение медлит.       — Думаю, да. Хотя и не совсем так, как ожидал.       — Тогда теперь всё нормально?       — Да, — просто отвечает Кэл. Он снова смотрит на меня, и мне кажется, что лицо у меня пылает.       Нина хватает его за руку и тянет в дом. Он протягивает свободную руку назад, ловит мою ладонь и утягивает меня за собой.

***

      Мамы нет дома. Оказывается, тем утром она сама открыла заправку, вместо того чтобы попросить Мэри или Кристи. Я должен бы удивиться, но не удивлён. У каждого из нас свой способ справляться с происходящим. Мы с матерью не умеем хорошо выражать свои чувства. После смерти Здоровяка Эдди бывало, что проходили дни, прежде чем мы снова видели друг друга, каждый из нас уединялся в разных уголках дома или в разных местах Розленда. Трио пытались нас свести, пытались заставить есть за одним столом, смотреть телевизор, вести разговоры, на которые ни у кого из нас двоих не было сил. Это была хорошая попытка, но они не могли по-настоящему понять глубину нашей боли. Мы были вершинами треугольника: она, я и Здоровяк Эдди. Нас было трое. А потом этот треугольник разбился, оставив нас бесцельно дрейфовать.       Я знаю, люди считали, что именно она, как мать, должна была направлять меня, указывать путь в будущее. «Она должна была быть опорой, — я уверен, что так они говорили. — Да, она потеряла мужа, но он потерял отца. Это ведь другое». Возможно, так и было. Возможно, так и есть. В тот день я потерял лучшего друга, но моя мать потеряла единственного мужчину, которого когда-либо любила, человека, который был рядом с ней с самого детства. Её первого, её единственного. У нас больше не было папы, который удерживал нас вместе. Даже несмотря на старания Трио, всё было уже не то. Если в те недели и месяцы мы пересекались, чаще всего всё ограничивалось коротким общим взглядом, в котором читалась одна и та же боль. Так мы скорбели. Так мы справлялись с неизбежностью неизвестного.       Со временем нам полегчало, но не до конца. Она оправилась быстрее, чем я. И куда полнее. Мне стыдно признавать, но были тёмные дни, когда я злился на неё за эту способность идти дальше. Каждая её улыбка казалась пощёчиной памяти отца, каждый смешок — оскорблением его утраты. «Как она смеет быть счастливой?» — думал я. Как смеет делать вид, будто всё снова в порядке и больше ничего никогда не причинит ей боли? Именно Трио помогли ей выбраться из этой скорлупы скорби. Кристи сказала моей матери: «Теперь ты можешь наконец-то поспать. Мы останемся здесь столько, сколько тебе нужно. Ты спи, а мы позаботимся о тебе». Я помню, как подумал, какими пустыми казались эти слова и как самодовольно звучал её голос.       И всё же я позволял им утешать и меня, но лишь потому, что знал: им от этого становится легче. Годами после смерти отца я участвовал в фальшивых разговорах о моём самочувствии, выдумывал подробности о том, как я себя чувствую. «Я в порядке, — твердил я им. — Время лечит, — говорил я с улыбкой, которая была горькой пародией на мамину. — Он бы не хотел, чтобы я так по нему убивался. Здоровяк Эдди хотел бы, чтобы я жил».       А я хотел лишь одного — чтобы Здоровяк Эдди был жив. Был здесь, со мной и с мамой. Чтобы треугольник снова стал целым, и нам не приходилось бы дрейфовать, не приходилось бы теряться в самих себе. Иногда мне казалось, что мы скорбим только потому, что не знаем, что ещё можно сделать. Мы никогда не выберемся из той чёрной ямы, которую сами себе вырыли. Со временем скорбь стала привычной, безопасной. Никто многого от тебя не ждёт, если ты в трауре. Можно скользить по жизни, не оставляя следа, потому что тебе всё равно. Неважно, кто тебя видит или что говорит. Неважно, как ты выглядишь, если сумел подняться с постели на следующее утро, пусть даже на улице идёт дождь. Мама однажды отвезла меня к специалисту в Юджин, примерно через четырнадцать месяцев после смерти Здоровяка Эдди. Он тыкал и щупал, а затем в конце концов сообщил, что у меня депрессия. Я от души посмеялся над его диагнозом, это был мой первый смех за неизвестно сколько времени после того, как моя жизнь покрылось этой туманной пеленой. «Ну конечно, у меня депрессия, — бросил я врачу, вытирая слёзы, до конца не понимая, вызваны они смехом или нет. — Наверное, это был самый лёгкий диагноз, который вам когда-либо приходилось ставить».       Он хотел посадить меня на антидепрессанты. Хотел, чтобы я с кем-то поговорил. «Ваша мать восстанавливается, — сказал он тихо. — Ваши тёти следят за тем, чтобы она не утонула. Бенджи, утонуть очень легко, и вы можете стать опасны для самого себя».       «Плохой выбор слов, док, — ответил я язвительно. — В следующий раз почитайте медицинскую карту, прежде чем раскрывать ваш чёртов рот».       Он выглядел испуганным, но я уже вылетел из кабинета.       Само собой разумеется, таблетки я не принимал. Ни с кем не говорил. Игнорировал друзей и семью. Люди перестали мне звонить, звать куда-то. Мой выпускной год в школе прошёл словно сон, который я едва помню.       Я существовал изо дня в день, позволяя своему горю свободно дрейфовать.       Бывали дни, когда я ехал к отметке в семьдесят семь миль и сидел в «Форде», часами вчитываясь в полицейские отчёты, рассматривая фотографии, пытаясь смоделировать в воображении аварию, но так много информации не хватало, что это было невозможно. В другие дни я подолгу сидел под каменным ангелом, глядя на пятнадцать слов, которые ничего в себе не несли и никак не измеряли значимость человека, погребённого под ними. Я был одержим его смертью и вопросами, на которые не имел ответов. Каменный ангел не давала мне ничего.       В один из таких дней — самых тяжёлых дней — я вернулся домой, собираясь сразу подняться в свою комнату и снова разглядывать фотографии с места аварии, внезапно уверенный, что что-то упустил, что вот-вот найду ответ, который ускользнул и от меня, и от полиции, и от всех, кто расследовал смерть моего отца. Я собирался раздобыть стопроцентное доказательство того, что моего отца убили, что его столкнули с дороги и бросили умирать, тонуть в реке. Меня буквально трясло, когда я открывал дверь, игнорируя странное ощущение, будто чья-то рука легла мне на плечо, будто чьё-то дыхание коснулось шеи. Пустяки. Просто воображение.       Голоса, на кухне. Мэри и мама. Они не слышали, как я вошёл. Я разобрал своё имя. Хотел было сделать вид, что ничего не слышу. Мне нужно было наверх, чтобы наконец-то узнать правду.       Но вместо этого я всё же тихонько подкрался к кухне.       Говорила Мэри: «Ты потеряла мужа, но он потерял отца — единственного, который у него когда-либо был».       Мама пробормотала что-то в ответ, едва слышным шёпотом.       Мэри: «Я знаю, что ты видишь это, милая. Здоровяк Эдди связывал вас, но его больше нет. Он не вернётся. Ты не можешь позволить своему сыну уйти вслед за ним, потому что именно это сейчас и происходит. Он похудел, почти ни с кем не разговаривает. Из школы снова звонили, оставили сообщение. Он прогуливает уроки. Они говорят об отчислении, Лола. Об отчислении. Он может не закончить школу. Ему нужно подтянуть оценки и снова начать ходить на занятия, иначе его оставят на второй год. И что тогда с колледжем?»       Вздох.       Я тихо ушёл.       На следующий день я пошёл в школу.       Вернулся домой и сделал уроки.       Раздавал фальшивые улыбки. Ложный смех.       Спустился к ужину, игнорируя удивлённые взгляды.       «Пахнет вкусно», — произнёс я. Бодро.       Через какое-то время: «Бенджи, можно с тобой поговорить?»       «Может, позже, мам? Я немного отстал с домашкой, нужно нагонять». — Я посылаю ей улыбку — мягкую и искреннюю.       «О? Домашка? Ну конечно, Бенджи. Это может подождать».       «Спасибо».       «Бенджи?»       «Да?»       «Я думаю… думаю, что всё будет хорошо».       «Конечно, ты так думаешь, — пронеслось у меня в мыслях. — Конечно, стерва. Как ты посмела забыть папу, будто он ничего не значил? Как ты посмела».       «Конечно, мам. Как скажешь». — Я снова улыбнулся ей, когда она вышла из комнаты.       Следующие несколько месяцев я сосредоточился на том, чтобы не привлекать к себе внимания. Я собрался. Усердно работал. Полицейские отчёты, заключение коронера, фотографии, маленький искорёженный чёрный кусок металла, якобы от его пикапа, — всё это оставалось спрятанным, надёжно скрытым. Я займусь ими позже. Уделю столько времени, сколько понадобится, когда фокус перестанет быть направлен на меня.       Но чем дольше они оставались спрятанными, тем труднее было найти в себе смелость снова на них взглянуть. Может, я видел то, чего не было. Может, не существовало никаких доказательств, кроме тех, о которых говорили следователи. Может, отец и впрямь ездил в Юджин, чтобы встретиться с друзьями. Может, он потерял управление (олень? скользкая дорога? отвлёкся?). Может, машина сорвалась с насыпи, перевернулась, и он утонул, как все и утверждали. Может, всё было именно так.       Дрейф. Мы с матерью дрейфовали, то сталкиваясь, то снова отдаляясь друг от друга. Раны затягивались коркой, но не заживали, а лишь ждали, когда их снова раздерут. В этом и есть суть горя: чем дольше оно гноится, тем труднее от него избавиться.

***

      Так что я не удивлён, что на следующее утро после возвращения Кэла моей матери нет дома.       Она увидела нечто, что изменило её представление о том, как устроен мир, и ей нужно время, чтобы разобраться с этим наедине с собой. Мне даже помогает то, что её реакция оказалась точно такой же, как и моя, когда Кэл впервые открылся мне: шок, отрицание, затем злость. Мы с ней куда больше похожи друг на друга, чем мне хотелось бы признавать, и мне стоило бы почаще об этом помнить.       Мэри радуется возвращению Кэла почти так же сильно, как и её близняшка. Кристи держится сдержаннее и встречает его без особого тепла, но к концу завтрака Кэл всё равно заставляет её улыбаться, полностью её очаровывая. Если мама и сказала что-то одной из них, по их лицам этого не заметно. Мне хочется верить, что они не смогли бы скрыть от меня потрясение от столь переворачивающего жизнь события, особенно учитывая наше кровное родство. Я внимательно наблюдаю за ними, выискивая любой признак, любой отблеск страха или изумления, не связанный с текущим разговором.       Ничего.       Остаток дня мы с Кэлом проводим в постели. Поздним вечером я не слышу, как звонит телефон, и пропускаю сообщение от мамы, в котором она бесцветным голосом сообщает, что завтра хочет, чтобы я открыл заправку, но Кэл пусть остаётся в Малом доме. «Чёрта с два, — думаю я, когда всё-таки прослушиваю сообщение. Кэл проводит своими большими ладонями по моим бёдрам, обхватывая мои яйца. — Да ни за что, чёрт возьми». Я швыряю телефон на пол как раз в тот момент, когда он наклоняется и поглощает мой член целиком. Учится он быстро, это точно.       На второй день Розленд празднует возвращение Кэла.       Слух о том, что здоровяк вернулся, расходится мгновенно. Тихое утро быстро сменяется непрерывным звоном колокольчика над дверью. Я начинаю привыкать к выражениям лиц, с которыми люди входят внутрь: короткая улыбка для меня, почти из вежливости, а затем взгляд, мечущийся по мини-маркету, пока они не находят того, кого ищут. Их глаза загораются, и они делают шаг вперёд: мужчины протягивают руку, женщины раскрывают объятия. «Рад тебя видеть» — фраза, которую сегодня повторяют как мантру.       — Хорошо, что ты вернулся. На этот раз надолго?       Каждый раз перед ответом Кэл поглядывает на меня, словно ищет моего одобрения, будто решение за него принимаю я. И каждый раз я киваю.       — Конечно, — произносит он. — Бенджи разрешит мне водить «Форд». Тот просто конфетка, знаете?       Они знают.       Под вечер появляется Рози и практически похищает его, уводя в закусочную, чтобы показать кексы с маршмеллоу в виде зелёных клеверов, которые она испекла специально для него. При одной мысли об этом его взгляд чуть мечтательно плывёт (никакого «Не знаю, понравится ли мне» он не произносит), и она косится на меня, будто спрашивая разрешения. Я подавляю лёгкую панику, закатываю глаза и бурчу, что именно она будет виновата, когда Кэл разнесёт город из-за сахарного передоза. Она смеётся и уже начинает уводить его прочь, а десять других человек в магазине ждут, чтобы последовать за ними, когда Кэл останавливается. И поворачивается. С решимостью во взгляде. Я знаю, что означает этот взгляд. У меня есть секунды четыре, чтобы решить, останавливать его или нет, прежде чем он оказывается рядом, перегибается через прилавок, обхватывает ладонью мою шею и прижимает свои губы к моим. Мир вокруг словно вспыхивает белым, когда он слегка прикусывает мою нижнюю губу, на мгновение касаясь своим языком моего. Он отстраняется и прижимается своим лбом к моему.       — Всё нормально, Бенджи? — тихо спрашивает Кэл, целуя меня в щёку. — Я скоро вернусь. Обещаю.       — Конечно, — выдавливаю я. — Развлекайся.       Он отходит и поворачивается к Рози, на лице которой расплывается самая приторная улыбка.       — Похоже, от меня кое-что утаили, — замечает она, глядя на меня через его плечо. — Кэл, кажется, ты мне задолжал парочку историй.       — Я знаю много историй, — уверяет он её, а я стону, уже гадая, что именно он ей расскажет. Или им всем, потому что остальные тоже выдвигаются следом, будто его личные фанаты. Большинство улыбаются мне и похлопывают по руке, когда проходят мимо, игнорируя мой пылающий румянец.       — Как это славно для тебя, дорогой, — радуется Элоиза Уоткинс, та самая, что в пятницу обязательно покупает пачку «Virginia Slims». — А зад у него что надо. И эти рыжие волосы… — Она вздыхает и выходит вслед за ним.       — Молодец! — весело выпаливает доктор Хьюард. — Давно пора.       — Давно пора? — кричу я ему вслед. — Да он же тут не так уж давно!       — Пф! — доносится его голос из-за двери, когда он направляется к Рози вместе с остальными.       — Сукин сын, — бормочу я.       Этот засранец прекрасно знал, что делает, когда поцеловал меня на глазах у всех. Я не против быть открытым, но это отличается от того, когда вся округа знает мои личные дела. Хотя, если честно, половина города, наверное, и так решила, что мы трахаемся с первого же дня, как они его увидели, так что вряд ли это что-то меняет. По крайней мере, пока сплетни не долетят до моей матери, и она не узнает, что мой… в общем, кто бы он для меня ни был… поцеловал меня прямо посреди мини-маркета на глазах у половины владельцев магазинчиков с улицы Поплар. Вот уж будет веселье на следующем собрании Торговой палаты Розленда. Просто истерика.       Колокольчик над дверью звякает, и я закатываю глаза, не отрываясь от накладных.       — Если вы ищете Кэла, то вечеринка переехала к Рози.       — Кэла? — спрашивает мужчина.       Я поднимаю голову, не сразу узнав голос. И тут же настораживаюсь при виде незнакомца, стоящего передо мной. Он намного старше меня, вероятно, ему за сорок. Мужчина явно проиграл сражение с весом: живот округлый, а руки в серой рубашке с воротником похожи на тяжёлые бетонные блоки. Тёмные волосы редеют тонкими прядями, а на макушке уже видна залысина. Глаза маленькие, и он чем-то напоминает рыбу — губы вытянуты трубочкой, будто он откусил лимон. Лицо у него рыхлое и бледное.       — Могу чем-то помочь? — интересуюсь я. Он не похож на Странных Мужчин, но после последних дней я не хочу рисковать.       — О, уверен, что можешь, — говорит он, подходя к прилавку и кладя на него свои мясистые ладони. — Ты что-то сказал про Кэла? — добавляет он, внимательно меня разглядывая.       Голос знакомый, но я не могу вспомнить, откуда. Я напрягаю мозги, произнося:       — Э, да. Он в закусочной вместе с половиной города.       — Вот как? — уточняет он с насмешкой в голосе. — Значит, старина Кэл Блю вернулся, да?       — Простите, вы его знаете? — Внутри у меня холодеет.       — Лично нет, но наслышан, — сообщает Рыбьи Глазки с лёгкой улыбкой. — Похоже, все вокруг только и говорят о нём.       Я стараюсь держать лицо бесстрастным, когда пожимаю плечами.       — Он неплохой.       Рыбьи Глазки смеётся.       — Не сомневаюсь в этом. А ты, должно быть, Бенджи?       — Да.       — И ты держишь эту заправку?       — Да.       Он кивает.       — «Заправка и мини-маркет Здоровяка Эдди». Название — язык сломаешь.       — Вам что-нибудь нужно? — Мне хочется, чтобы он ушёл. На мгновение я думаю, не видна ли моя нить, не мчится ли Кэл к магазину. Надеюсь, что нет. Когда нити появляются днём, мне приходится его успокаивать, чтобы крылья не вырвались наружу. Не знаю, что было бы, если бы они распахнулись посреди закусочной Рози. Вероятно, ничего хорошего. Я заставляю себя успокоиться.       — Возможно, — тянет Рыбьи Глазки. — Скажи-ка мне, Бенджи. Чем занимается парень твоего возраста в таком маленьком городке?       — В основном работой, — отвечаю я с фальшивой улыбкой. Я почти узнаю его голос, но мысль ускользает. — Я владею заправкой, так что времени ни на что другое не остаётся.       — Ну, до тех пор, пока ты не лезешь в неприятности, всё будет хорошо, — рассуждает он. — Не хотелось бы, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Или с Кэлом. Старый добрый Кэл Блю, верно? Так его зовут?       — Вы слишком много спрашиваете, мистер.       Он смеётся, будто я сказал нечто невероятно смешное.       — Я человек любопытный, — соглашается он, вытирая глаза. — Я люблю быть в курсе всего, если ты понимаешь, к чему я клоню.       — Не уверен, — произношу я скучающим тоном. «Держись подальше, Кэл. Держись подальше».       Он смотрит мне за спину.       — Дай-ка мне пачку «Marlboro 100», и будем квиты.       Я поворачиваюсь, и в голове начинает складываться идея. Тянусь и хватаю сигареты с полки.       — Удостоверение есть?       Он удивлён.       — Я польщён, Бенджи, но, думаю, я немного старше восемнадцати.       — По федеральному закону я обязан проводить удостоверение через считывающее устройство при каждой продаже сигарет. Не хочу нарваться на штраф от властей штата. Они устраивают внезапные проверки. — Я пожимаю плечами, словно это не от меня зависит. — Откуда мне знать, вдруг вы инспектор.       — Я похож на правительственного служащего?       — Для меня вы много на кого похожи. Есть удостоверение, чтобы я пробил покупку?       Рыбьи Глазки прищуривается и тянется в задний карман за бумажником. Открыв его, он кладёт водительское удостоверение штата Орегон на прилавок. Я хватаю его, стараясь выглядеть спокойно. Разворачиваюсь к считывающему устройству за спиной и прокатываю через него удостоверение. Смотрю на экран устройства. На нём написано:       «ПРОВЕРЕНО. ДЖЕК ТРЕЙНОР. ДР: 14/11/1959».       Трейнор.       Где я уже слышал…       Нет. Чёрт. О, чёрт.       Стрелок: «Я всего-то хотел достать дозу, чувак! Трейнор сказал, что я её получу, этот грёбаный ублюдок!»       Потом…       Мэр Уокен: «Ты, кажется, забываешь, Трейнор, что действуешь в моём городе и с моего разрешения, что делает меня твоим боссом».       И ещё…       Курильщик: «Я бы сказал, надо убрать их прямо сейчас. Прикончить этого грёбаного пидора, пока он не зашёл слишком далеко».       «Он здесь, — проносится у меня в голове. — Он здесь и знает, что я был у дома шерифа той ночью. Знает, что я подслушивал».       С каждой мыслью, с каждым голосом, звучащим у меня в голове, проходит ещё одна секунда. Я слышу, как они отсчитываются у меня в голове: и раз, и два, и три… пока не понимаю, что всё ещё пялюсь на считывающее устройство, которое орёт: «ТРЕЙНОР ТРЕЙНОР ТРЕЙНОР».       — Проблемы? — слышу я, и в его голосе появляется напряжение.       — Нет, — бросаю я удивительно спокойно. — Никаких проблем. Просто не считалось с первого раза. Ещё один момент, и всё будет готово.       Я провожу удостоверение через считыватель снова. Экран загорается ярче прежнего, объявляя «ТРЕЙНОР», почти визжа «ТРЕЙНОР». Он пытается сказать мне то, что я и так знаю. «Соберись, Бенджи, — мысленно настраиваю я себя. — Сфокусируйся. Возьми себя в руки и делай свою чёртову работу. Он ждёт, что ты облажаешься. Хочет увидеть выражение на твоём лице. Делай свою чёртову работу».       Я изображаю на лице улыбку, чувствуя, как кожа натягивается. Поворачиваюсь к Трейнору, который смотрит на меня хмурым взглядом. Возвращаю ему удостоверение, которое он выдёргивает из моей руки. Пробиваю сигареты.       — С вас $7.86, — уведомляю я его ровным голосом.       Он протягивает мне десятку.       — Знаешь, ты выглядишь немного нервным.       «Чёрт. Спокойствие. Спокойствие. Никаких нитей. Кэл, держись подальше».       — Просто устал, — убеждаю я его, набирая сдачу. — Выдалась пара тяжёлых недель.       — Вот как? — интересуется он, протягивая руку за сдачей, слегка изогнув пальцы. Мне невольно кажется, что этот жест напоминает медвежий капкан.       Я киваю и опускаю купюры с монетами ему в ладонь. И в тот же миг капкан захлопывается, его пальцы сжимаются вокруг моего запястья стальными тисками. Я знаю, что он чувствует мой пульс, пока кровь колотится в моей груди рваным ритмом. Моя ладонь потеет, а дыхание застревает в горле. Вокруг нас будто воцаряется тишина, словно мы застряли в вакууме. Не уверен, смог ли бы я закричать, даже если бы попытался. «Нет, Кэл. Держись подальше. Держись подальше».       На лице Трейнора появляется проницательное выражение, будто он видит всё, что внутри моей головы, и знает каждую мою чёртову мысль. В нашем городе происходит столько странного, что я выталкиваю Кэла из мыслей на случай, если Трейнор и правда умеет заглядывать внутрь головы. «Все дни нынче какие-то странные», — лихорадочно думаю я. Мне даже кажется, что вот-вот его глаза начнут дёргаться из стороны в сторону, а голова наклонится, как у птицы, выслеживающей добычу.       — Ты в порядке, Бенджи? — спрашивает он обманчиво мягко. — Не заболел?       — Может, грипп, — слабо отвечаю я, сказав первое, что приходит в голову. — По городу ходит. Может, поеду домой, как только через пару минут придёт сменщик.       Никто не придёт, но он об этом не знает. По крайней мере, я надеюсь, что не знает.       Если мои слова его и настораживают, он не подаёт виду. Он сильнее вдавливает пальцы мне в запястье, и я сдерживаю всхлип, который готов сорваться с губ.       — Знаешь, — начинает он, — пидоры могут сильно пострадать, если не будут заниматься своими делами.       — Я не понимаю, о чём вы.       — Конечно, не понимаешь, — хмыкает он и снова сжимает моё запястье. — Но выглядит так, будто тебе не помешает напоминание, просто на всякий случай.       Во мне поднимается злость, и я не стараюсь её остановить. Я пытаюсь выдернуть руку, но он тяжелее меня фунтов на семьдесят, а его хватка как стальные тиски.       — Убирайся нахрен из моего магазина, пока я не вызвал копов, — рычу я на него.       Он смеётся.       — Копов? Шерифа позвать решил, сынок? Ну, это, пожалуй, лучшая идея за всю твою короткую-короткую жизнь.       Над головой звякает колокольчик, открывается входная дверь. Трейнор напрягается и тут же отпускает моё запястье, наклоняясь назад. От меня он не отворачивается.       — Всё в порядке, Бенджи?       «Блять».       — Всё нормально, Эйб. Просто продаю этому джентльмену сигареты. Он уже уходит.       Трейнор кривится.       — Именно. Купил сигареты. Верно, Бенджи?       Я молчу, сжимая руки в кулаки по бокам.       — Помни наш разговор, ладно? — предупреждает он. — Мне бы не хотелось, чтобы с кем-то таким молодым что-то случилось. По-моему, в этом месте и так произошло достаточно смертей. — Он улыбается на этих словах, и мне стоит нечеловеческих усилий не перепрыгнуть через прилавок и не разорвать ему лицо голыми руками. Я хочу причинить ему боль. Хочу, чтобы он страдал.       Он фыркает, грубо задевает плечом Эйба и выходит, колокольчик звякает над дверью. Трейнор садится в старую «Мазду», машет мне рукой, выезжая на Поплар, и удаляется.       — Что, чёрт возьми, это было? — негодует Эйб, бросаясь ко мне. — Ты в порядке, парень?       — В порядке, — бормочу я. Я пытаюсь спрятать запястье, но поздно. Он хватает его и поднимает к своему лицу. Боль сильнее, чем красные следы, в которых отчётливо различаются отпечатки пальцев. Потом будет синяк, который окрасит мою кожу тёмными сине-зелёными пятнами.       — Ты не в порядке, — резко обрывает он. — Кто это был?       — Просто какой-то тип, — вздыхаю я. — Дружит с шерифом.       У Эйба отвисает челюсть.       — Бенджи, ты влез в дерьмо. Тебе нужно быть осторожнее, пока не случилось чего похуже.       — Знаю, — произношу я, высвобождая руку. — Возможно, мне придётся позвонить тому…       Колокольчик звякает снова.       — Эйб! — радостно восклицает Кэл.       — Дерьмо, — бубню я, пытаясь поймать взгляд Эйба, чтобы дать знак держать рот на замке. Он либо не видит, либо игнорирует меня.       — Кэл, — откликается он напряжённо. — Рад, что ты вернулся, но, похоже, с ролью ангела-хранителя ты справляешься из рук вон плохо.       — Я и сам могу за себя постоять, — огрызаюсь я. — Я годами прекрасно обходился без него.       — Прекрасно? — повторяет Эйб, приподнимая бровь. — Ты это так называешь? Прекрасно?       — Что случилось? — спрашивает Кэл голосом низким и опасным.       — Тут был какой-то тип и он напал на Бенджи!       — Эйб, — стону я. — Он не напал…       Кэл оказывается передо мной раньше, чем я успеваю закончить фразу. Он возвышается надо мной, в тёмных глазах вспыхивает раздражение, верхняя губа дёргается.       — Покажи мне, — требует он.       Как бы я ни пытался, отказать не могу. Я снова протягиваю запястье, и он бережно гладит пальцами темнеющую кожу. Я пробую покрутить запястьем в его руках, больно, но, похоже, ничего не вывихнуто.       — Кто это сделал? — наседает он, его голос дрожит от ярости.       — Это не…       — Никаких игр! — рявкает он. — Говори.       — Трейнор, — отвечаю я, отводя взгляд.       — Трейнор? — переспрашивает Эйб с удивлением в голосе. — Разве не… Артур Дэвис называл это имя. Это был он?       — Кто такой Артур Дэвис? — хмурится Кэл. — Он не из моих подопечных. Он скрыт от меня. Как и Трейнор. Ты спрашивал меня о нём однажды.       — Дерьмо, — снова бормочу я.       — Артур Дэвис — это тот парень с пистолетом, которого ты напугал до смерти, — объясняет Эйб.       — Я найду его, — обещает Кэл. — Я найду этого Трейнора. Он больше тебя не тронет.       — Нет, — резко бросаю я, и он вздрагивает. — Ты больше ничего такого делать не будешь. Ты мне обещал.       — Он причинил тебе боль. — Похоже, теперь его гнев направлен на меня. — Почему я не видел твою нить, если тебе было больно?       На этот вопрос я ответить не могу, хотя часть меня гадает, не скрыл ли я нить от него только потому, что очень этого хотел. Если так, это не та информация, которой стоит делиться. Это означало бы, что Бог… чёрт, я даже думать об этом не могу.       — Сейчас всё нормально, — уверяю я его. — Эйб пришёл и спас меня. — Это должно было быть шуткой, но получилось плоско.       Для Кэла же это совсем не шутка. Он поворачивается к моему старому другу.       — Спасибо, — благодарит он мрачно. — Спасибо за то, что сделал то, чего я не смог.       Эйб пожимает плечами.       — Да не за что. Я видел, как ты тусуешься у Рози с народом, и решил, что Бенджи не помешает компания. — Он поднимает руку, останавливая Кэла, который пытается перебить его, излучая вину. — Я не имел в виду ничего плохого. Может, ты и приглядывал за Бенджи долгое время, но ты не единственный, кому не всё равно, что с ним будет. Люди просто рады, что ты вернулся, и я в их числе. И я не жду, что ты снова куда-нибудь денешься в ближайшее время, ясно?       Кэл кивает, опустив голову. Он сплетает свои пальцы с моими и крепко сжимает. Я сжимаю в ответ, давая понять, что всё в порядке, хотя на самом деле всё настолько не в порядке, что это трудно осознать.       — Что ты собираешься с этим делать, Бенджи? — интересуется Эйб. — Это дело становится нам не по силам.       — Возможно, мне придётся сделать один звонок, — признаюсь я.       — Кому?       Я отвожу взгляд.       — Тому агенту ФБР. Корвину. Возможно, это и есть тот самый пожар, о котором он говорил.       — Мужчина из правительства, — бурчит Эйб. — Ну, посмотрим, на что он способен.       — Я не понимаю, почему ты просто не позволишь мне разобраться со всем, — ворчит Кэл. Тот всё ещё держит мою руку, сжимая её сильнее. Он выглядит обеспокоенным и виноватым.       — Эй, — мягко одёргиваю я. — Прекрати. Я знаю, на что ты способен, но Эйб прав. Это дело может быть нам не по силам. Ты ведь всё равно прикроешь мне спину?       Он смотрит на меня с недоверием.       — Я больше не отойду от тебя ни на шаг.       Я закатываю глаза.       — У тебя есть своя работа, Кэл. А у меня — своя. Но мы что-нибудь придумаем, ладно?       — Мужчина из правительства, — бурчит он. Я даже не уверен, что Кэл понимает, что это значит. Эйб начинает посмеиваться, и я присоединяюсь. Почему-то смеяться оказывается не так трудно, как я ожидал.