В этой реке я тону

      — Приветственная вечеринка? — с язвительной усмешкой спрашивает Григгс, выходя из патрульной машины. — Как трогательно.       — Шериф? — произносит Кристи, и её голос сквозит холодом. — Что ты здесь делаешь? Никто из нас тебя не вызывал.       Тот беззаботно пожимает плечами, отводя взгляд.       — Решил заехать и лично проверить, что тут происходит.       — Что проверить, Джордж? — спрашивает моя мать.       Григгс игнорирует её и переводит взгляд на Михаила.       — Раньше тебя тут не видел, приятель.       — Неудивительно, — медленно отвечает Михаил. — Я не местный.       — По одежде видно. Шикарная.       — Какой любезный комплимент с вашей стороны, шериф.       — Имя есть?       — Есть.       — Ну?       — Ну что?       Рот Григгса сжимается в тонкую линию.       — Как тебя зовут, приятель?       — Михаил.       — Фамилия у тебя есть, Михаил?       — О, уверен, что есть, но сейчас я не вижу необходимости делиться ею с вами. — Он делает паузу, раздумывая. — Приятель.       Глаза шерифа сужаются.       — Ты, выходит, друг Кэла Блю?       Кэл и Михаил переглядываются.       — Можно и так сказать, — допускает Михаил. — Скорее… бизнес-партнёры.       — Вот как? И какого рода у вас бизнес?       — Охрана. — Без малейшей паузы. Это было бы смешно, если бы разговор не происходил между архангелом и человеком, который, как мне кажется, являлся садистом.       Григгс приподнимает бровь.       — Охрана? И что же вы охраняете?       Михаил смеётся.       — Вот это забавный вопрос.       — В нём нет ничего смешного, — произносит Григгс, нахмурив брови.       — А всё-таки получилось смешно, — уверяет его Михаил.       — Кэл Блю?       — Да? — отзывается Кэл. Его губы почти искривлены в презрительной усмешке.       — В штате Калифорния нет человека по имени Каллиил Блю. Поверь, я проверял.       — Это ничего не значит, шериф, — вступается Эйб. — Ты должен понимать это лучше других. Предполагаю, что для того, чтобы занимать свою должность, ты хотя бы немного должен разбираться в законах. Впрочем, я за тебя не голосовал.       — Я не с тобой разговаривал, старик, — холодно бросает Григгс. — Ты сразу поймёшь, когда я обращусь к тебе. Можешь мне верить.       Я злюсь.       — У вас проблемы, шериф? С тех пор как Кэл появился в городе, вы к нему прицепились, как репей. Что, мать вашу, вы хотите?       — Бенджи! — одёргивает меня мать.       Григгс улыбается, но улыбка не достигает его глаз.       — Что я хочу? — переспрашивает он. — Что я хочу, так это знать, почему твой милый дружок врёт о том, кто он такой. Хочу знать, каким образом он внезапно объявился в Розленде. Моя проблема, Бенджи, в том, что я хочу знать, кто он, чёрт его дери, такой.       — Не понимаю, какое это может иметь к вам отношение, — замечает Михаил, слегка склоняя голову. Он явно заинтересовался шерифом.       — И не имеет, — соглашаюсь я, сам не до конца понимая, стоит ли поддерживать архангела. — Кэл не сделал ничего плохого. Более того, он сделал для нашего города больше хорошего, чем вы когда-либо.       — Тебе бы лучше закрыть рот, сынок, — рычит шериф.       Я делаю шаг к нему.       — И почему это, Григгс? — говорю я тихо, чтобы остальные на крыльце не слышали. — А не то со мной что-то случится? Несчастный случай? Утону в реке? Получу пулю в затылок? — Он хорошо держится. Даже не вздрагивает. — Я знаю, что ты сделал. И так или иначе, клянусь всем, что у меня есть, я заставлю тебя страдать.       В его глазах мелькает блеск, а губы подёргиваются.       — Сынок, ты и представить не можешь, в какую нечестивую кашу влез.       — Думаю, мне известно достаточно, — отвечаю я. — Ты заплатишь, и все узнают, что ты натворил.       Он громко смеётся, повышая голос:       — Угрожаешь представителю закона? Бенджи, я ожидал от тебя большего ума. Но, как говорится, яблоко от яблони недалеко падает, верно?       Кэл хватает меня за руку, прежде чем я успеваю броситься на ублюдка, посмевшего оскорбить моего отца. Я хочу разорвать его на части и ломать ему кости, пока он не завоет, умоляя меня остановиться.       — Этого… достаточно, — произносит мама, с трудом сдерживая дрожь в голосе. Она спускается с крыльца, и в её голосе звучит такая ярость, что это поражает всех. Она проталкивается мимо меня, едва не сбивая с ног. Кэл подхватывает меня, когда я спотыкаюсь, и прижимает к себе, кладя руку мне на грудь, словно защищая. Я отчётливо чувствую на себе пристальный взгляд Михаила.       — Лола, — предупреждает Григгс, — это не твоё дело. Не вмешивайся.       — Я сыта тобой по горло, — шипит она. — Если у тебя нет законных оснований находиться на моей территории, советую убираться. Чем меньше ты делаешь для этой семьи, тем лучше.       Шериф смотрит через плечо моей матери на остальных, будто что-то ищет. Видимо, он этого не находит, потому что отступает к машине.       — Я выясню, что ты скрываешь, — бросает он Кэлу. — Я знаю, что у тебя есть какая-то тайна, и пока ты в моём городе, я не остановлюсь, пока её не раскрою.       — Вот это интересная трата денег налогоплательщиков, — замечает Эйб. — Интересно, что бы сказали об этом жители, шериф? Ну знаешь, те самые, что тебя избрали. Может, стоит спросить их о том, что они думают о Кэле, прежде чем ты будешь тратить ресурсы департамента? Было бы интересно посмотреть, как быстро можно собрать нужное количество подписей, чтобы подать петицию об отзыве шерифа, который использует предвзятость и запугивание для достижения своих целей, не правда ли? Особенно при таком количестве свидетелей.       Лицо шерифа мрачнеет ещё больше. Ненависть в его глазах очевидна, когда он по очереди смотрит на каждого из нас, но особенно ярко она проявляется, когда он сверлит взглядом Кэла и меня. Я стою твёрдо и не отвожу взгляда, пытаясь показать, что не позволю этому человеку меня запугать. Не сейчас. Не у себя дома. Он указывает на меня пальцем:       — Ты ещё будешь…       — Хватит, — перебивает Кристи жёстким голосом. — Пора тебе вернуться в машину, Джордж. Это зашло слишком далеко. Мы свяжемся с тобой, если нам ещё понадобятся твои услуги.       — Значит, вот как, — выплёвывает Григгс. — После всего, что я сделал для вашей семьи за эти годы. Кто бы мог подумать, что дойдёт до такого? — Его обиженный тон почти смешон, но я едва сдерживаю яростное желания накинуться на него.       Григгс уже разворачивается, возвращаясь к машине, но останавливается, когда Михаил произносит его имя. Я почти забыл, что архангел всё это время был здесь. Тот направляется к шерифу, его длинные ноги легко сокращают расстояние. Он движется так плавно, что кажется, будто плывёт по воздуху. Если не знаешь, кто Михаил такой, то можешь подумать, что когда-то он был танцором. Но если знаешь, кто он на самом деле, то практически можешь представить, как его крылья несут его над землёй. Михаил встаёт перед Григгсом, и становится заметно, что архангел превосходит мужчину на несколько дюймов. На мгновение привычная насмешка шерифа меркнет, когда его взгляд встречается с глазами ангела. Я не знаю, что он в них видит, и не уверен, что хочу знать. Если всё, что я слышал об иерархии ангелов, правда, то Михаил стоит почти на самой вершине, сразу под Метатроном — тем самым, который, по словам Кэла, исчез давным-давно. Уже один этот факт способен внушить страх.       — Чего ты хочешь? — спрашивает Григгс. — Лучше отойди.       — Я стараюсь не вмешиваться в мелочи, — тихо говорит Михаил, и всё же его голос отчётливо доносится до нас. — Есть дела куда большей важности, которые требуют моего внимания. Но сам факт моего присутствия должен говорить о значимости происходящего. — Он бросает взгляд на Кэла, произнося последние слова, а затем снова обращает внимание на Григгса. — Раз уж я здесь, должен признаться, вы вызвали моё любопытство, шериф. Нам не позволено вмешиваться, как бы нам иногда ни хотелось. Такова воля Отца. И всё же…       Михаил резко поднимает руку и прижимает ладонь к груди Григгса. Голова шерифа откидывается назад, рот раскрывается в крике, но из него не вырывается ни звука. Жилы на шее вздуваются, а опущенные по бокам руки подёргиваются. Всё заканчивается через считаные секунды, и Григгс судорожно втягивает воздух, когда Михаил отступает от него на шаг с хмурым выражением на лице       — Ах, шериф, — вздыхает Михаил, качая головой. — Если бы вы только знали… Впрочем, неважно. Убирайтесь отсюда. Мне больше не хочется видеть ваше лицо.       Григгс выглядит растерянным и злым, но почти сразу подчиняется. Мы стоим настороже, пока шериф заводит машину и загораются фары. Я вижу, как он ещё раз смотрит на Михаила сквозь лобовое стекло, потом разворачивается и с рёвом двигателя уезжает по подъездной дорожке.       — Что, чёрт возьми, здесь происходит? — рявкает Кристи. — Кто этот мужчина?       — Он какой-то жуткий, — замечает Мэри. — Вы видели лицо Джорджа? Честно, я думала, он сейчас в штаны нассыт.       — Плохое слово, — тихо упрекает Нина.       — Калиил, — произносит Михаил, всё ещё глядя в ту сторону, куда уехал шериф. — Ко мне, будь добр. — Его тон не допускает возражений.       Но я всё равно пытаюсь. Я хватаю Кэла за руку, когда он делает шаг к Михаилу. Кэл на мгновение останавливается, затем оборачивается и качает головой, в его глазах решимость.       — Мне нужно идти, Бенджи.       — Ты меня оставляешь? — спрашиваю я, ненавидя, как звучит мой голос.       Он расширяет глаза и прижимает меня к себе.       — Нет, — шепчет он мне в ухо суровым голосом. — Нет, я тебя не оставляю. Я никогда тебя не оставлю. Мне надо узнать, что ему нужно, и потом мы пойдём домой, хорошо?       Я вцепляюсь в него.       — Мы пойдём домой, — обещает он, целуя меня в лоб.       — Сейчас же, Каллиил, — требует Михаил.       — Ладно, — бормочу я и отпускаю его. Он выпрямляется, расправляет плечи и идёт к Михаилу. Как ни напрягаю слух, дальше глухого рокота низких голосов ничего не разбираю. Чья-то рука ложится мне на плечо, и я чувствую дыхание у шеи. Я почти вздрагиваю, пока не понимаю, что это мама. Она прижимает меня к себе, обвив мои плечи рукой, и вскоре вокруг нас собирается вся семья: Нина прижимается ко мне с другой стороны, Мэри и Кристи стоят за спиной, Эйб рядом с мамой, положив руку ей на плечо.       Насколько я могу разглядеть в темноте, Михаил ведёт разговор большую часть времени, но говорит мало. Он не сопровождает речь жестами, держа руки сложенными за спиной, будто стоит по стойке смирно. Кэл стоит рядом, опустив голову. Со стороны это могло бы выглядеть как поза поражённого, но я вижу, что он просто слушает голос Михаила.       — Ночка выдалась странная, — бормочет Кристи.       — А мне понравилось, — улыбается Нина. — Столько народу!       — Действительно неожиданно, — соглашается Мэри. — Охрана, значит? Ну, выглядят они соответствующе. Столько мужской плоти. Михаил, да? Похоже, он не королева, как Кэл?       — Он не в твоём вкусе, — вздыхает мама, пока Эйб фыркает. — Поверь.       — Тебе стоит опасаться Григгса, — предупреждает Эйб. — Я и раньше тебе это говорил, Бенджи. Но теперь он за тобой следит, и, возможно, он… — Он замолкает, будто не решаясь договорить.       И я понимаю, что это тот самый момент, когда кто-то может вслух сказать то, что я думал и что, уверен, думали остальные о моём отце. Я мог бы рассказать им всё, что знаю, но не делаю этого, потому что хочу как можно дальше отодвинуть опасность от своей семьи. Я не вынесу мысли, что кто-то из них пострадает из-за меня. Смерть Корвина лежит тяжким грузом на моей душе, выставляя мою вину на показ, чтобы все могли её видеть, даже если они не понимают, на что именно смотрят. Я не переживу, если по моей вине умрёт ещё один человек, тем более кто-то из тех, кто сейчас стоит рядом. Совесть мне этого не позволит. Но здесь? Сейчас? Это тот самый момент, когда кажется, что мы стоим на краю обрыва, задержав дыхание и ожидая, кто осмелится закончить фразу Эйба. Это должен быть я. Это должен быть именно я, потому что эти мысли не дают мне покоя каждый день. Это должен быть именно я, потому что я сын своего отца и не успокоюсь, пока не буду уверен, что он может покоиться с миром.       — И, возможно, именно он убил Здоровяка Эдди, — произношу я.       Михаил заканчивает свою речь и снова всматривается в темноту. Кэл элегантно разворачивается на пятках и возвращается ко мне, останавливаясь в нескольких шагах от того места, где мы стоим, прижавшись друг к другу, словно защищаясь от надвигающейся бури. Он смотрит на нас мгновение, но я не могу разобрать выражение его лица. Смирение? Вызов? Не знаю. Он протягивает мне руку.       Я не колеблюсь, выхожу из круга семьи и сжимаю его знакомую, шершавую ладонь.       — Михаил хотел бы поговорить с тобой, если ты позволишь, — тихо сообщает он, притягивая меня к себе. — Он говорит, что у него есть слова, предназначенные только для твоих ушей.       — Что он тебе сказал? — почти требую я, уверенный, что тот заставит Кэла вернуться на Небеса.       — Ничего, чего я бы уже не знал, — отвечает Кэл. — Что мне не место здесь, что пребывание здесь убивает меня. Что он вернётся за мной, когда придёт время. Что, по его мнению, Отец испытывает меня, хотя он и не понимает как. — Кэл вздыхает и проводит рукой по моей спине. — Он увидел узел в моей голове и обрывки, которые перепутаны и не складывается в цельную картину. Он увидел что-то в Григгсе, но не сказал мне что именно.       — Почему?       Кэл горько усмехается.       — Михаил всегда был педантом в соблюдении правил. Раз он уверен, что это испытание, он не хочет вмешиваться.       — Но он же уже вмешивается, — возражаю я. — Он пытается заставить тебя уйти.       — У него внутренний конфликт, — говорит Кэл. — Он не понимает, чего хочет Отец, и знает только то, что ему говорили раньше. Происходящее сбивает его с толку. Он раздражён.       — Да пусть он катится к чёрту, — шиплю я с яростью. — Скажи ему, чтобы убирался и оставил нас в покое. Или лучше я сам это скажу. Он ведь хочет поговорить со мной, да? Я сделаю так, что он уйдёт и больше никогда не вернётся.       Я замечаю, как у Кэла едва заметно дёргаются уголки губ, словно он старается сохранить серьёзность, но его забавляет крошечный человечек перед ним, вознамерившийся надрать зад архангелу так, что тот улетит на другой конец округа. Я пытаюсь состроить ему недовольное лицо, но ничего не выходит.       — И тогда он уйдёт? — уточняю я. — Без тебя?       Кэл в конце концов кивает, хотя этот жест выглядит вымученно.       — Тогда заводи остальных в дом, — говорю я. — А я пойду поговорю с большим и страшным Михаилом и выясню, какого чёрта ему нужно.       — Я не оставлю тебя с ним одного, — рыкает Кэл. — Даже не надейся.       Я не могу сдержать улыбку. Встаю на цыпочки и касаюсь его губ своими.       — Я могу о себе позаботиться, — уверяю я, словно речь не идёт об ангеле Божьем. — Пожалуйста. Сделай, как я прошу.       Кэл закатывает глаза — жест, как мне кажется, неподобающий ангелу, а такой человеческий, что у меня перехватывает дыхание. Внизу позвоночника вспыхивает что-то тёплое и мчится вверх по мне, пока в ушах не остаётся лишь низкий гул. Я чувствую себя живым и сильным. Более того, чувствую себя по-настоящему проснувшимся, полностью и совершенно пробуждённым, впервые за много лет. Я сделаю всё, что угодно, ради этого мужчины («Потому что именно им он и становится», — думаю я) передо мной. Я сделаю что угодно, чтобы его спасти.       Я отворачиваюсь и ухожу, прежде чем Кэл успевает прочесть это в моих глазах.       Михаил остаётся неподвижен, и я становлюсь рядом с ним, соблюдая небольшую дистанцию, чтобы мы не касались друг друга. Если он захочет провернуть свой странный трюк с ладонью на груди, дотянуться ему будет легко, но я не думаю, что его просьба поговорить связана с этим. Я оглядываюсь и вижу, как Кэл загоняет всех в дом, несмотря на протесты моей матери. Остальные уходят в Большой Дом, но она отказывается, усаживается на крыльце с упрямым видом и настороженно наблюдает за нами. Кэл делает то, что я и ожидал: садится в плетёное кресло рядом с ней. Они молчат.       — Чего ты хочешь от меня? — спрашиваю я ангела.       — Прогуляйся со мной, — просит он и направляется к Малому Дому. Я собираюсь было возразить, сказать, что нам лучше оставаться на свету, но тут же передумываю. Оглядываюсь на Большой Дом и вижу Кэла, снова стоящего у ступенек крыльца, скрестившего на груди свои огромные руки. Я один раз отрицательно мотаю ему головой, и он кивает, но не садится. Я чувствую его взгляд на себе, когда поворачиваюсь и иду вслед за Михаилом.       Я иду медленно, подстраиваясь под темп Михаила. Он будто наслаждается, осматриваясь в темноте, поднимая взгляд на звёзды, проводя по стволу большого дерева пальцами, которые из-за этого покрываются липкой смолой, тёмной, как нефть. Он подносит руку к лицу и вдыхает запах. Мне почему-то больно на это смотреть, хотя я не знаю почему.       — Я не был первым ангелом, — произносит он, вытирая смолу о брюки, — но я был одним из Первых. Ты понимаешь?       — Да. Кажется. Метатрон был первым, да?       Михаил останавливается, приседает на корточки и проводит пальцами по траве.       — Да. Признаться, я удивлён, что ты знаешь это имя.       — Кэл однажды упоминал. Сказал, что его давно никто не видел.       — Дольше, чем ты можешь себе представить, — отвечает Михаил, подбирая с земли шишку и перекатывая её в руках. — Но это не суть. Когда я был куда моложе, чем сейчас, мне казалось, что я должен соревноваться с братьями за любовь Отца. Я был из Первых, а значит, у меня были братья, с которыми нужно было соперничать, по крайней мере, мне так казалось. Тогда всё было иначе. Мы были молоды. Самоуверенны. Мы думали, что можем всё, по крайней мере, нам с братьями так казалось. Отец был строг в своих правилах, и мы нарочно их нарушали, особенно когда нам стало казаться, что он любит своих людей больше, чем нас. Разумеется, это было не так, но мы были его сыновьями и поклонялись земле, по которой он ходил, поэтому ревность возникала легко. И больше всего к Метатрону. В том, чтобы быть первым, есть что-то особенное. По сути, он был единственным, потому что был первым. Гавриил, Давид, Рафаил и я не могли не чувствовать себя ниже Метатрона, который, казалось, пользовался благосклонностью Отца больше, чем все остальные, и, похоже, имел больше влияния, чем мы. А потом Метатрон исчез.       — Куда он делся? — не могу удержаться я от вопроса. Не понимаю, какое Метатрон имеет отношение ко мне, но чувствую, что знание о нём важно. — Он упал?       — Похоже на то, — подтверждает Михаил, поднимаясь. — Никто точно не знает, как и почему, а Отец не сказал. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что его изгнали.       Меня пробирает холод.       — С Кэлом случилось то же самое? — шепчу я.       Михаил бросает на меня пронизывающий взгляд.       — Нет. И, пожалуйста, не пойми мои слова неправильно. Нет, Каллиил — это… совсем другое. Он больше не часть узора, замысла. Что-то сдвинулось, и я не знаю что именно. Я не знаю, что Отец задумал для Каллиила или почему испытывает его так. Я не шутил, когда сказал, что Отец любит свои игры. Это правда, как тебе могла бы рассказать вся история человечества. Но он не жесток, по крайней мере, не намеренно. Он считает, что каждому существу необходимо пройти проверку. Я не знаю, почему он выбрал Кэла. Или тебя. — Пауза. — Или, похоже, твоего отца.       Тошнота накатывает на меня волнами.       — Я не понимаю.       — И я тоже, — признаётся Михаил, и мы снова медленно идём к Малому Дому. — Отцы — загадочные создания, не так ли? Мы не всегда понимаем их мотивы и не всегда согласны с их решениями, но всё равно любим их за то, какие они есть.       — Мой отец… — начинаю я, но ком в горле не даёт договорить.       — Был величайшим человеком в мире? — мягко подхватывает Михаил. Будто читает мои мысли. А может, и впрямь читает.       Я киваю.       — Так думают почти все сыновья. Я мог бы сказать то же о своём, но такое сравнение было бы несправедливым к нам обоим. Я не знал этого Здоровяка Эдди, а ты не знаешь моего Отца. Не так, как знаю его я.       — Твой отец тебя любит? — интересуюсь я.       Михаил улыбается.       — О да. Думаю, что любит.       — А Кэла? И меня?       — Да, дитя. Любит.       Мы подходим к Малому Дому, и я невольно замечаю, как Михаил тянется рукой и с нежностью проводит ладонью по деревянным перилам крыльца. От этого во мне вспыхивает злость. Мне кажется неправильным, что он касается того, что построил мой отец, и я сам не знаю почему.       — Тогда почему мы должны страдать? Почему он мучает нас каждый день? Почему позволил Каллиилу упасть и лишил его памяти? Почему допускает, чтобы пребывание здесь убивало его? Почему позволил умереть моему отцу? Почему, если он любит меня, он забирает всё, что я люблю? — К концу мои слова звучат грубо, но Михаил не вздрагивает.       — Ты не можешь знать, — тихо произносит он, — как сильно ты любишь что-то, пока не потеряешь это.       — Это несправедливо, — дрожащим голосом отвечаю я.       — Никто и не обещал справедливости. Он испытывает тебя, Бенджи, и испытывает Каллиила по одной очень простой причине. Если тебя не испытывать, как ты узнаешь, во что веришь?       Я не могу. Не могу вступать в философский спор с архангелом, понимая, насколько это нелепо и насколько я к этому не готов. К тому же я слишком зол, чтобы вникать в смысл его слов. Я иду другим путём.       — Ты прикоснулся к шерифу. Так же, как к Кэлу.       — Да.       — Ты знаешь, что случилось с моим отцом?       — Отчасти.       — Расскажи мне.       Он вздыхает.       — Бенджи, как ты узнаешь, что такое любовь, если ответы тебе просто дадут?       Меня раздражают его нелепые вопросы.       — Я знаю, что такое любовь, — огрызаюсь я.       — Нет, — парирует он. — Сейчас ты знаешь только горе. Это не одно и то же, хотя я и не жду, что ты поймёшь разницу, по крайней мере, пока. Ты почти похоронил себя в этом горе, так что откуда тебе знать разницу? Как ты можешь любить, если ты уже не знаешь самого себя?       — Это нечестно, — хриплю я.       — Ты любишь Каллиила? — спрашивает он.       Я замираю, не в силах ответить и даже осмыслить вопрос. Ни одну его часть.       — И всё же он любит тебя, — говорит Михаил. — Я увидел его любовь в тот миг, когда он открыл дверь. Может, потому что она была такой неожиданной, а может, потому что такой яркой — не знаю. Но это почти сбило меня с ног.       — Он… он не… он не может…       — А ты её не видишь, — продолжает Михаил, словно я с ним согласился. — Потому что какая-то часть тебя уже его оплакивает. Ты ждёшь, что потеряешь его, и потому готовишь себя к утрате.       — Ты сказал… ты сказал, что он умрёт.       — Разве? — уточняет Михаил, проверяя ногой ступеньку крыльца. — Даже я не могу знать, что задумал Отец. Да, пребывание на этом плане бытия действительно убивает Каллила, но решать его судьбу должен Бог, как ты его именуешь.       — Тогда почему ты хочешь забрать его обратно? Зачем ты здесь? Зачем послал за ним Странных Мужчин?       — Потому что у всего есть порядок, даже если ты не видишь его в этом хаосе. Есть равновесие, и Каллиил его нарушил.       — Но если это испытание устроил сам Бог, разве у него нет оправдания?       Михаил выглядит почти смущённым.       — Я, знаешь ли, тот ещё педант, когда дело касается правил. Так бывает, когда ты один из старших. А Отец ещё не говорил со мной о Каллииле, так что я обязан следовать протоколу, пока не услышу иного. Но… — Он замолкает, глядя на Малый Дом.       — Но что?       — В основании этого дома лежат старые кости. Добрые, но старые. Ты, должно быть, очень им гордишься.       — Этот дом построил мой отец.       Он приподнимает бровь.       — И ты, полагаю, помогал. Я чувствую тебя в каждой его части. Здесь есть любовь. Старая любовь. Новая любовь. Ты просто забыл, как она ощущается.       — Я…       — Ты мне нравишься, Бенджи. Это меня удивляет. Теперь я понимаю, почему Каллиил любит тебя так сильно. Это место кажется маленьким, но и оно меня удивляет. — Он поворачивается ко мне лицом. — Существуют другие… уровни… бытия. Иные планы. Миры, о существовании которых ты и вообразить не можешь. Возможно, их бесконечное множество. Думаю, даже Отец не знает их точного числа. Начав творить, он, кажется, уже не мог остановиться. И среди этих бесконечных уровней есть один, выделяющийся из всех. На нём живут те, кто способен творить прекраснейшие вещи из земли и воды, огня и ветра. Они управляют стихиями, как магией. Это зрелище восхитительно. Но… туда надвигается тьма. Та, которую мы пока не знаем, как остановить, как бы ни хотели. И мы должны остановить её, прежде чем она прорвётся на другие уровни. Происходящее на том плане бытия слишком важно, чтобы закрывать на него глаза. Метатрон… — Он вздыхает и качает головой.       — Какое это имеет отношение ко мне? — резко спрашиваю я, не в силах до конца понять его слова.       — В том-то и дело, — отвечает Михаил. — Думаю, что это никак не связано с тобой… по крайней мере, не должно быть. И всё же почему Отец так сосредоточен на этом плане, на этом уголке Вселенной, на этой планете, на этой стране, на этом месте? Почему он делает то, что делает?       Я выдаю первое, что приходит в голову:       — Пути Господни неисповедимы.       Михаил несколько секунд смотрит на меня широко раскрытыми глазами, а потом разражается смехом, опираясь о стену Малого Дома, и сгибается пополам, держась за живот. Я не нахожу в своих словах ничего смешного, но начинаю смеяться вместе с ним, потому что если не буду смеяться, то, кажется, окончательно сорвусь. И мы смеёмся. Смеёмся, пока не остаётся сил. И когда смех стихает, я понимаю, что наш разговор почти подходит к концу.       Михаил встаёт передо мной и кладёт руки мне на плечи. Он уже не улыбается.       — Думаю, настанет время, Бенджи, и очень скоро, когда я вернусь, чтобы дать тебе выбор. Тебе придётся хорошо подумать над своим выбором, потому что я не знаю, можно ли будет его отменить. Возможно, я поспешил, сказав, что Каллиил нарушил замысел. Может быть, он его лишь изменил. По какой-то причине Отец позволил мне прийти сюда, и, кажется, я сам стал частью этого испытания, хотел я того или нет.       — Испытания чего? — задаю я вопрос, не в силах отвести взгляд.       — Веры, Бенджи, — объясняет он, словно это самое очевидное на свете. — Всё всегда сводится к вере. Чтобы сделать то, что должен, ты должен верить. Отец испытывает веру существ столько, сколько я себя помню. Это, можно сказать, его конёк, если ты слышал истории. Но, возможно, мне придётся немного ускорить ход событий. Как я говорил, и мой, и его взор должны быть обращены в другие места.       — Я думал, ты педант в соблюдении правил, — срывается с губ прежде, чем я успеваю сообразить.       Он снова смеётся.       — Возможно, какая-то часть меня хочет посмотреть, чем всё здесь закончится. За всё моё существование это впервые. Кто бы отказался стать частью истории?       Я почему-то не хочу знать, насколько долго длится его существование.       — Я пошлю одного из Странных Мужчин, как ты их называешь, — говорит он, сжимая мои плечи. — Но он придёт не за тобой и не за Каллиилом. Считай это… подарком. Когда ты увидишь Странного Мужчину, ты поймёшь, что я помог, и что тебе нужно следовать за ним. Ты можешь получить ответы, которые ищешь, но запомни: иногда прошлое лучше оставить в покое. Ты понял?       Сердце грохочет в груди.       — Да.       Он отпускает меня и отступает.       — Мне понравился наш разговор, Бенджамин Грин. Думаю, ты кое-чему меня научил. Надеюсь, ты и дальше будешь меня удивлять.       Он разворачивается и идёт к лесу за Малым Домом.       — Подожди, — зову я, не сумев удержаться.       Архангел останавливается, но не оборачивается.       — Что ты сказал Каллиилу? Только что?       Он снова поднимает глаза к звёздам, и я следую за его взглядом. Звёзды кажутся ослепительно синими, как лёд, на ночном небе.       — Я сказал ему, что, хоть и вернусь за ним, понимаю, почему он поступил так, как поступил. Я сказал, что ему невероятно повезло встретить такого, как ты, пусть даже лишь на мгновение. Скоро увидимся, Бенджи.       Едва он произносит последние слова, вокруг него вспыхивают белые огоньки. Они становятся настолько яркими, что почти ослепляют. Я прикрываю глаза руками, выглядывая сквозь щели между пальцев. Я могу разглядеть смутный силуэт огромных крыльев, которые куда больше, чем у Каллиила. Они распахиваются, сияя в темноте, а затем смыкаются вокруг Михаила, словно кокон. Свет взрывается, и когда огненные блики наконец растворяются перед моими глазами, Михаила уже и след простыл, а от подъездной дорожки слышится топот бегущих ног.       Кэл врезается в меня, крепко сжимает и проводит руками по моему телу, убеждаясь, что я цел. Удостоверившись, что я в порядке, он обхватывает моё лицо своими большими ладонями и целует так крепко, что мои губы прижимаются к мои зубам.       — Ты в порядке? — хрипло спрашивает он, снова и снова касаясь моих губ. — Ты в порядке?       Я смотрю на него, видя своё отражение в чёрной глубине его глаз.       «И всё же он любит тебя…»       — Я в порядке, — бормочу я, хотя это так далеко от правды, что даже смешно.       — Чего он хотел? — интересуется Кэл. — Что Михаил от тебя хотел?       Я снова целую его, мне нужно почувствовать его силу. Надеюсь, её хватит на то, что грядёт.       — Бенджи! Чего он хотел!       Я дрожу в его руках.       — Предупредить, что у нас осталось мало времени, — шепчу я. — Думаю, что конец вот‑вот наступит.