стук в дверь
2 марта 2026 г., 10:00
Кэл умирает.
После той ночи на крыше, случившейся несколько недель назад, я почти не могу думать ни о чём кроме крови, стекающей по запястью Кэла, о гвозде, торчащем из его кожи, и о любопытстве на его лице, когда он впервые, должно быть, ощутил физическую боль. Даже когда прижимался ко мне, шепча мне на ухо о том, что случится, если он останется, он, казалось, больше тревожился обо мне, чем о себе.
— Ты должен вернуться, — выдавил я ему тогда в ответ. В мире не было ничего, чего бы я хотел меньше, но это казалось единственным выходом.
— Нет, — отрезал он, и его тёмные глаза сверкнули. — Я тебя не оставлю.
— Но…
— Достаточно, Бенджи.
Но этого было недостаточно. Никогда не будет достаточно. И разве могло быть достаточно? Я злился, что он мог быть настолько эгоистичным, чтобы позволить мне смотреть, как он умирает, зная через что я уже прошёл. Я едва оправился после смерти отца, а он ожидал, что я переживу ещё одну потерю? Ублюдок. Как он смеет? Я тонул в чёртовой реке, из которой он всё ещё пытался меня спасти, и при этом он говорил, что собирается столкнуть меня обратно и удерживать под водой. Смерть отца почти уничтожила меня. Смерть Кэла добила бы окончательно.
Разумеется, это приводило к вопросу: как так вышло, что Каллиил за столь короткое время стал для меня значить не меньше, чем Здоровяк Эдди. Это был тот вопрос, на который я не знал, хочу ли получить ответ. Проще игнорировать то, что у тебя в сердце, если ты притворишься, будто в конце концов это не причинит боли. Но даже я понимал, что это ложь, которой я себя успокаивал.
Я выискивал в признаки того, что Кэл слабеет, что человеческое в нём прорывается наружу, оставляя ангельскую сторону позади. Я подолгу не спал по ночам, прижимаясь к груди Каллиила, слушая, как его сердце бьётся у меня под ухом, а грудная клетка поднимается и опускается с каждым вдохом. Кроме гвоздя, вонзившегося в его ладонь, и крови, других признаков не было. Он выглядел так же; звучал так же. И на вкус был тем же.
В те недели перед фестивалем никакие нити к нему не взывали, у него не возникало причин отходить от меня. И снова я задумался, не потому ли это, что он уже был скорее человеком, чем ангелом, и оказался отрезан от Бога, или же его заменил новый ангел, теперь оберегающий Розленд. Я прислушивался к слухам, разносящимся, как пожар, но не слышал ничего необычного. Были, конечно, и другие слухи. Слухи обо мне, которые я уловил в закусочной. Слухи обо мне, которые донеслись до меня, когда в выходной я ходил за покупками в «Кларк», а Кэл шагал рядом и складывал в корзину коробку за коробкой «Lucky Charms» («Думаю, я просто выну все зелёные клеверочки из каждой коробки и сложу их в одну, тогда у меня будет коробка только с зелёными клеверочками»). Эти слухи сопровождались взглядами, украдкой брошенными на нас. Никому так и не было ясно, как именно мы познакомились. Об этом расспрашивали других, а порой, с едва заметной робостью, и меня самого. «Он просто заехал в город, проезжая мимо, — отмахивался я. — И решил задержаться ненадолго («Не столько заехал, сколько упал», — потом говорил мне Кэл с ухмылкой)».
Чаще всего перешёптывались о том, что Кэл живёт со мной и что нас редко видят порознь. «Это хорошо для Бенджи, — рассуждали они. — Он стал таким одиночкой после смерти Здоровяка Эдди, упокой Господь его душу. Приятно снова видеть, как он улыбается. В итоге они быстро съехались. В таких вещах ты просто сразу знаешь твоё это или нет».
Но я не знал. Совсем не знал.
Люди его любили. Если он выходил из мини-маркета без меня, его почти сразу окружали те, кто случайно проходил мимо заправки. «Кэл! — восклицали они. — Какая неожиданность! Чем занимаешься? О, да мне как раз по пути, я не против пройтись с тобой!» После этого они, словно спохватившись, махали мне через стекло, а я закатывал глаза, пока Кэл, обернувшись ко мне с улыбкой, так и не мог до конца скрыть тревогу во взгляде. Если он и отходил от меня, то лишь на пару минут и только потому, что я буквально выталкивал его за дверь. Он отправлялся по моему поручению, почти бегом, а его спутники с трудом поспевали за его длинными шагами.
— Хотел бы я, чтобы ты не заставлял меня отходить от тебя, — заметил он с хмурым видом как-то поздней ночью. — Мне не нравится сводить с тебя взгляд. Не тогда, когда мы не знаем, что там, снаружи.
Я фыркнул, перекатываясь с него на спину.
— Такова жизнь, — тихо произнёс я. — Никогда не знаешь, что там. Остаётся только надеяться и верить, что увидишь другого человека вновь.
Наверное, он уловил в моём голосе что-то, что выдало меня. Лёгкую дрожь, ритм в моих словах, которые противоречили шутливой интонации, что я пытался для него сохранить. Не успел я понять, что происходит, как Кэл оказался надо мной, прижимая к матрасу, дразня кожу языком. С ним я всегда испытывал жажду, но на этот раз было что-то большее. Он держал меня так, словно я был чем-то драгоценным, чем-то необыкновенным, словно это я был его ангелом-хранителем, а не он — моим. Кэл раздвинул мои ноги коленом, и я увидел синеву, всё вокруг стало синим. В ту ночь он овладел мной с такой безудержностью, что когда он в меня вбивался, я невнятно кричал, не в силах произнести ни слова, ни тем более подумать. Синие огни промелькнули перед глазами, но я не знал, исходили ли они от него или просто были плодом моей фантазии.
***
Я просыпаюсь рано утром на следующий день, незадолго до того, когда Кэл обычно встаёт, чтобы разбудить меня на встречу рассвета, и ощущаю тепло, исходящее от него, когда он прижимается ко мне сзади и обвивает меня рукой за талию. Я переворачиваюсь к нему лицом. Он тихо фыркает во сне, издаёт лёгкий всхрап и снова затихает. Сначала я думаю о том, снятся ли ему сны, и тянусь, чтобы разгладить морщинки на его лбу. А потом пытаюсь вспомнить, каково это — спать в одиночестве. Не получается. Эти мысли занимают меня до тех пор, пока Кэл не открывает глаза прямо перед рассветом и не одаривает мне сонной улыбкой. Что-то таится в его глазах— глубокое тепло, куда более сильное, чем всё, что я видел в нём раньше. Мне кажется, я знаю, как оно называется, но я не в силах произнести это вслух. Будто во мне он увидел величайшую ценность за всю свою долгую жизнь. «Жизнь, которую он обрывает, оставаясь здесь со мной», — думаю я, когда он притягивает меня к себе. Но добры были не все горожане. Я не мог не замечать хмурых взглядов Григгса, когда он проезжал мимо нас по улице. Уокен холодно кивал, заходя в свой офис, располагающийся по другую сторону Поплар. Они каким-то образом выяснили, что я что-то знаю. Что именно мне было известно, не имело значения, важно было лишь то, что я знаю. Я был в курсе про Артура Дэвиса. Я был в курсе про Джошуа Корвина. Я был в курсе про своего отца. Они были людьми, которые убивали, чтобы сохранить свои тайны. Мне не было известно, кто именно нажал на курок у затылка Корвина, кто повесил Артура, кто столкнул моего отца с дороги. И я не знал, важно ли, кто именно это был. Даже если это был Трейнор, который исчез. Они все были соучастниками, и представься мне шанс, я бы похоронил их всех заживо. Кэл знает о моей ярости, хотя говорит о ней мало. Иногда мне кажется, что у него есть собственные планы, хотя я не представляю, какие именно. Наверное, мне стоило бы беспокоиться о том, что он сделает. Или о своей душе. Но, по правде, я не беспокоюсь. Ни один агент ФБР не стучал в мою дверь с вопросами о Корвине. Ни один Странный Мужчина не забрёл в город. Это нервирует. Не помогает и то, что сны становятся всё громче и громче. Я стою у ревущей реки, дождь хлещет с неба. Металлический визг пикапа Здоровяка Эдди, летящего вниз с насыпи. Кресты. Перья — и на поверхности реки, и в мёртвой руке моего отца. Тёмная фигура на дороге. Меня зовут по имени, моё тело уходит под воду. Я никогда раньше по‑настоящему не задумывался о звуках во сне, но по мере того как сон продолжается и я каждый раз оказываюсь на дюйм‑другой ближе к водительскому окну, мир вокруг меня вопит так, что кажется, будто скоро моя голова расколется и избавит меня от необходимости тонуть. Я не знаю, связано ли то, что во сне я продвигаюсь всё дальше, с тем, что Кэл всё больше становится человеком. Я знаю лишь то, что мне нужно попасть в пикап. Хуже того, сны начали приходить и на яву. Разговоры обрываются, потому что река обрушивается и накрывает меня. Я плыву так быстро, как только могу (думая: «Вдох, старайся, дыши, утонешь»), но пикап каждый раз становится ближе всего на дюйм. Я выныриваю из этого сна наяву, отшучиваясь, если рядом покупатель или родные. Если рядом Кэл, то притворяться не нужно, он и так знает. Это он вытаскивает меня обратно. Но каждый раз я подбираюсь всё ближе. Мне нужно увидеть лицо отца.***
— Не знаю, хорошая ли это идея, — бурчу я, сидя на краю кровати. — Если уж на то пошло, это просто ужасная идея. Кэл стоит перед зеркалом и морщит лицо, уставившись на своё отражение и изо всех сил пытаясь завязать галстук. При всём том, на что он способен, при всём том, кем он является, именно самые повседневные мелочи сбивают его с толку сильнее всего. Самые человечные вещи. Например, как этот галстук, и мне до сих пор неясно, зачем он вообще решил его надеть. (А откуда он взялся, порождает целый ворох вопросов, которыми я предпочёл бы не задаваться; брюки и рубашка сидят на Кэле идеально, словно их шили специально для него. Кто-то, очевидно, шастал по магазинам тайком.) Я вздыхаю, подхожу к нему, отмахиваю его руки и распутываю узел, в котором у него каким-то образом застрял палец. — Мы могли бы просто остаться дома, — бормочу я. — Твоя мама нас пригласила, — отвечает он, снова оценивая себя в зеркале. — Тщеславие, — укоряю я. — Было бы невежливо не прийти. Тебе нравится этот галстук? — Ну сойдёт, наверное. Я просто не понимаю, зачем тебе галстук. — О. — Она ещё пригласила Эйба. — Да. Отлично. Мне нравится Эйб. — И Трио. — Нина. Ах, крошка. Она такая особенная. — И ещё Мэри с Кристи, — напоминаю я. — Которые не знают, что у тебя крылья вырастают, как у бабочки. Он перестаёт любоваться своим отражением и опускает на меня хмурый взгляд. — Я не бабочка. Я большой. Даже впечатляющий. Сьюзи Гудман сказала, что я самый впечатляющий образец мужчины, которого ей когда-либо доводилось видеть. Я закатываю глаза, завершая завязывать его галстук. — И с какой это стати ты разговаривал со Сьюзи Гудман? — спрашиваю я, игнорируя вспышку ревности, с которой не хочу иметь ничего общего. Я знаю так же хорошо, как и Кэл, что он никогда бы ничего с ней не сделал. Ему просто нравится меня поддразнивать. Меня это нисколько не задевает, хотя я всё же затягиваю галстук чуть сильнее, чем нужно. — Я читал в интернете, что нужно постоянно поддерживать интерес своего мужчины, так что полезно давать ему понять, что ты интересен и другим людям. Я хмурюсь на него. — Ангелам нельзя пользоваться интернетом. Он морщится. — Наверное, это хорошая идея. Там слишком много порно. Я не хочу знать. Ладно, хочу. — Давай просто переживём этот вечер и вернёмся в Малый Дом Кэл мягко целует меня и выходит из нашей комнаты. — Как скажешь, — бросает он через плечо. — Я, кстати, кое-чему научился в интернете и хочу это попробовать на тебе. В интернете не всё так плохо. Я таращусь ему вслед, пока до меня доносится его смех.***
Тёплый весенний вечер, до фестиваля «Прыжок в лето» остаётся всего неделя. Мама пригласила нас с Кэлом в Большой Дом на ужин с остальной семьёй. С той ночи на кладбище, несколько недель назад, мы с ней держались друг от друга на расстоянии. Для нас в этом не было ничего необычного, по крайней мере по началу. Хотя мы живём по соседству, с тех пор как я переехал в Малый Дом, бывало, что мы не виделись месяцами. Мы могли оставлять друг другу записки. Иногда обменивались парой смсок. Отправляли голосовые сообщения, если уж случалось что-то совсем важное. Но теперь у меня есть что-то вроде спасательного круга — человек, который старается удержать меня на плаву. Его ладонь переплетена с моей, когда мы поднимаемся в гору к Большому Дому, солнце уже клонится к закату. Нежный ветерок с ароматом деревьев окутывает нас, и на мгновение, на самую короткую секунду, я могу забыть обо всём, что произошло, и обо всём, что ещё может случиться. На миг я могу притвориться, что иду по подъездной дорожке к Большому Дому со своим парнем, чтобы поужинать с людьми, которых люблю. На мгновение мне двадцать один, и я не знаю, что такое настоящая боль. Я молод, и полон жизни, и готов встретить всё, что бросит мне мир. Я ни о чём, чёрт возьми, не переживаю. Ничто не способно до меня добраться. Ничто не может навредить нам. Пока этот мужчина рядом со мной, пока я могу прямо посмотреть в глаза тем четырём женщинам и одному старику, которые ждут нас в Большом Доме, и сказать им всё, что чувствую, — остальное не имеет значения. Мысль прекрасная, пусть и обманчивая. Нина ждёт нас на крыльце. Когда мы подходим, она встаёт, выглядя почти застенчивой. — Вам нравится моё новое платье? — спрашивает она, кружась. — Оно синее, и я подумала о Блю. — И в самом деле, это тёмно-синий сарафан, который напоминает мне о его крыльях. Лямки украшены маленьким кружевом, а по ткани разбросаны белые цветы. — Мэри помогла мне его выбрать. Кэл отпускает мою руку, становится перед Ниной и наклоняется, пока они не оказываются лицом к лицу. — Это самое красивое платье в мире, — говорит он ей серьёзно. — И ты выглядишь в нём очень красиво, крошка. Хотя ты всегда красива. Она хихикает, краснея, обвивает его шею руками и чмокает в щёку. Мне следовало знать, что Нина увидит в нём изменения, которые не заметит никто другой. Она вдруг замирает, её глаза широко раскрываются. — Как? — шепчет она, глядя на меня. — Что ты сделал? «Вау. Сегодня прямо ослепительно». «Звёзды?» «О, нет». «Луна?» «При всём моём уважении к луне, нет. Что ты сделал сегодня?» «Я был на работе, Нина. Ты же знаешь. На заправке». «Нет, Бенджи. Что ты сделал?» Я жду, чувствуя тревогу. Она высвобождается из объятий Кэла и смотрит на него снизу вверх. Я не вижу его лица, но по позе ясно, что он напряжён. — Всё изменилось, — произносит Нина, прищурившись, словно пытаясь разглядеть то, что почувствовала. Кто знает, может, она и правда может что-то видеть. — В этом нет ничего плохого, — уверяет Кэл низким голосом. — Но тебе больно, — возражает она, её губа дрожит. — В тумане разума тебя пронзает боль. Осколки разбросаны, и ты пытаешься собрать их обратно. Почему тебе так нужно помнить? Разве ты не счастлив здесь? Разве нельзя просто жить настоящим, а не прошлым? — На последних словах её взгляд скользит ко мне, и мне приходится отвернуться. — Потому что, — шепчет Кэл, и плечи его опускаются, — я должен знать, что произошло. Я должен знать, что я сделал. Я должен понять, что могу сделать, чтобы всё исправить. Думаю, это моё испытание. Я делаю шаг вперёд, желая обнять его и увести отсюда обратно в тот момент, когда нас ничто не могло задеть и всё остальное было неважно. Но я останавливаюсь, потому что Нина говорит снова: — Если ты и правда сделал что-то не так, ты бы смог себя простить? — Я больше беспокоюсь о том, простят ли меня другие. — Твой Отец? Он вздыхает. — В том числе. — Смысл его слов от меня не ускользает. — Мы совершаем ошибки, — мягко успокаивает Нина. — Это часть того, кто мы есть. Кэл снова напрягается. — Я не один из вас, — напоминает он с горечью в голосе. — Ты больше похож на нас, чем на того, кем был раньше, — вступаю я, наконец находя голос. — Если ты не собираешься возвращаться, мы найдём способ всё исправить, я тебе обещаю. — Я говорю это яростно, словно одними словами могу заставить его поверить. Мне столько нужно ему сказать, но я не нахожу нужных слов. — Конечно, Бенджи, — слабо улыбается он мне. Кэл выглядит так, будто ни капли мне не верит, но он всё равно протягивает мне руку. Я не колеблюсь. — Помни, зачем ты здесь, Блю, — произносит Нина, глядя на наши сцепленные руки. — Если это испытание, думаю, ты проходишь его правильно. — Поклянёшься жизнью? — спрашивает Кэл. Нина не раздумывает, и у меня ёкает сердце. — Да что б я умерла в тот же час. — И тысячу иголок тебе в глаз, — заканчиваю я. — Спасибо, крошка, — благодарит он, протягивая ей свободную руку. Она тихо смеётся и берёт её, её ладошка такая маленькие в его ладони. — Мне нравится твой галстук, — слышу я её шёпот, когда мы поднимаемся по ступенькам. — Очень красивый. — Я купил его ради Бенджи, — тихонько бормочет Кэл в ответ. — Я немного заработал, помогая Бенджи в магазине, и хотел хорошо выглядеть для него. Я спотыкаюсь на последней ступеньке, и он смотрит на меня с любопытством. — Ты в порядке? Я киваю. — Нина? — зову я, не сводя с Кэла глаз. — Можешь дать нам минутку? Она снова хихикает, и я слышу, как дверь скрипит, открываясь, а затем закрывается за ней. И тогда я целую его, вкладывая в поцелуй все свои чувства. — Ты выглядишь охрененно горячо в этом галстуке, — выдыхаю я, когда наши губы расходятся. — Прости, что не сказал раньше. Он краснеет и снова выглядит застенчивым. — Правда хорошо смотрится? — Лучше, чем хорошо. Спасибо. Тебе не нужен галстук, чтобы меня впечатлить, но всё равно спасибо. Улыбка, которой он награждает меня, ослепительна, и то тепло, что я видел раньше в его глазах, расцветает, как пламя. Кажется, я знаю, что оно значит. Кажется, я знаю, о чём оно говорит. «Я должен найти способ всё исправить, — лихорадочно размышляю я, снова его целуя. — Это не может быть концом. Это должно быть началом». — Кэл, а из какой части Калифорнии ты родом? — интересуется Кристи, и я чуть не давлюсь куском хлеба. Мы сидим за большим обеденным столом: Эйб слева от меня, Кэл — справа. Нина и Мэри устроились напротив нас. Мама и Кристи — по краям стола. Я всерьёз подумываю сказать Кристи, чтобы она, блять, заткнулась, но, боюсь, это не утихомирит тот невинный вопрос, который мне показался чересчур подозрительным. «Она часть семьи, — напоминаю я себе. — Она не такая, как остальные». Я врываюсь в разговор: — Реддинг. — Сан-Диего, — одновременно со мной выпаливает мама. — Сакраменто, — в тот же самый момент вставляет Эйб. Все таращатся на нас. — Он много путешествовал, — торопливо поясняю я, пока Кэл смотрит на меня. — Никогда долго не задерживался на одном месте. Это типа его фишка. — Я много переезжал, — вторит мне Кэл, и я с трудом удерживаюсь от желания пнуть его под столом. — Никогда не задерживаюсь на месте. Это типа моя фишка. Лола, а случайно не найдётся маршмеллоу в виде зелёных клеверочков? Думаю, мне бы их хотелось. Мама сдержанно улыбается, а я подавляю стон. — Прости, Кэл. Закончились. Уверена, ты найдёшь их у Бенджи в Малом Доме после того, когда мы закончим. — Рози сказала, что ты их любишь, — сообщает Мэри, глаза у неё искрятся. — Мне это показалось таким милым. — Рози хороший человек, — замечает Кэл, гоняя морковку по тарелке ложкой. — Она везде носит с собой дробовик и испекла мне кексы. Мне нравятся такие люди. — Правда? — спрашивает Кристи с улыбкой. — А, по-моему, дробовики пугают. — Меня мало что пугает, — бросает Кэл. Он кидает на меня взгляд и улыбается. Этот взгляд не остаётся незамеченным. — Приятно знать, — говорит Кристи. — А в Калифорнии у тебя есть семья, Кэл? «Чёрт подери». Он отвечает прежде, чем я успеваю его остановить. — У меня есть Отец, — тихо произносит он. — И много братьев. Не совсем ложь. — Большая семья? — Можно и так сказать. Я начинаю потеть. — Ты самый старший? Кэл качает головой. — Самый младший. «О, ну да. Ему всего-то пара сотен лет». — А что насчёт матери? — Иисусе, Кристи! — огрызаюсь я. — Что за допрос? Она выглядит удивлённой. — Я просто хотела получше узнать друга моего племянника. Кажется, все в городе его обожают, вот я и решила понять, что же делает его таким особенным. К тому же, если он собирается встречаться с моим племянником, я имею право узнать его получше! — Встречаться? Мы… мы не… — заикаюсь я. — Мы просто… дерьмо. — Следи за языком, — укоряет меня Нина. — Мы встречаемся, — громко заявляет Кэл всем за столом. Эйб и Нина ухмыляются. Мама выглядит напряжённой. Мэри — растерянной. Кристи — торжествующей. Я, без сомнения, смущённым. А Кэл? Кэл выглядит чертовски довольным собой. — Наверное, — бормочу я. — Давайте просто закроем эту тему, ладно? Ужин продолжается, разговоры перескакивают с одного на другое. Иногда я участвую, иногда слушаю. Я стараюсь вовлекать Кэла, уводя беседу от опасных тем. Ранее мама спрашивала, почему мы просто не расскажем Мэри и Кристи про Кэла, ведь только они здесь не знают правды, но я попросил пока держать это в тайне. Мэри, при всей моей любви к ней, не славится умением хранить секреты, и мне не хотелось, чтобы ангельский каминг-аут Кэла превратился в вечеринку, на которую собралась бы вся чёртова округа. В голове я уже видел, как в Розленд слетаются стаи журналистов, вспышки камер, крики репортёров. А потом могут явиться и учёные, которые увезут его в какой-нибудь секретный подземный комплекс, где будут ставить над ним опыты, пытаясь держать его в заложниках и требуя выкуп у Бога. Мысль была ужасной, но, как ни странно, вполне правдоподобной. Я пресёк эту идею сразу же, как только она сорвалась с маминого языка. «Встречаемся», — думаю я, с трудом удерживаясь от закатывания глаз. Сама идея этого настолько абсурдна, что я даже не могу её осмыслить. С ангелом-хранителем не встречаются, даже если с ангелом-хранителем занимаются сексом. Даже если у тебя появились… чувства к этому ангелу, не поддающиеся логике или объяснению. Во всяком случае, я уж точно не заслуживаю такого, как он. Ниже по статусу, чем парень из захолустного городка вроде Розленд, упасть уже некуда. Я управляю единственной заправкой в городе, которая до сих пор носит имя моего мёртвого отца. У меня нет никаких перспектив. Я тону в собственном горе. Мной движет эгоизм и отчаянное желание получить ответы, которых я не знаю, как добиться. И всё же, несмотря на эти мысли и разговоры вокруг нас, что-то происходит. Эйб снова повествует о пещерах в дальних холмах, которые наверняка набиты золотыми самородками размером с пони. Кристи слушает, затаив дыхание, глаза её блестят от восторга. Мэри и мама обсуждают предстоящий фестиваль и то, что понадобится, чтобы испечь все заказанные пироги. Нина сидит и считает горошины на своей тарелке с выражением предельной сосредоточенности, высунув кончик языка, перекатывая горошинки с одного края тарелки на другой. Это моя семья, и шум вокруг меня успокаивает так, как не успокаивал уже очень давно. Я понимаю, что в этом по большей части моя вина, учитывая моё собственноручно устроенное изгнание в Страну Скорби. Но переплетающиеся голоса и смех, сияющие глаза и улыбки делают для меня больше, чем я когда-либо мог представить. Это странно радостное чувство лишь крепнет, когда среди шума, смеха и залитой светом комнаты я чувствую под столом руку, накрывающую мою. Я переворачиваю ладонь вверх, и длинные пальцы скользят по моей коже, отчего волосы на моей руке встают дыбом. Меня словно бьёт током, когда Кэл касается кончиков моих пальцев своими. В этом нет ничего эротичного, хотя мой член считает иначе. Этот жест никак не связан с сексом. Это прикосновение, которое несёт в себе чувства, значимые для меня больше, чем любые слова. Его пальцы скользят между моими, и наши ладони соединяются в замок так, словно мы сливаемся. Краем глаза я замечаю, как Кэл смотрит на меня, и собираюсь обернуться, но понимаю, что не контролирую эмоции. Они бьёт через край. Всё слишком, и мне хочется встать и уйти из-за стола. Но он знает это, как знает всегда, и сжимает мою ладонь крепче, показывая, что не отпустит меня, как бы сильно я ни пытался вырваться. Только он в этот момент понимает, что происходит у меня в голове. Только он. Со временем я успокаиваюсь. В конце концов я перестаю прислушиваться к тихим голосам в голове, твердящим, что в долгой перспективе всё это не имеет смысла; я всё потеряю и снова останусь один. Со временем наступает благословенная тишина. Не хватает лишь моего отца. Его отсутствие больше не нависает над столом так, как в те редкие разы, когда ранее семья собиралась после его гибели. Тогда казалось, будто на нас рухнуло нечто огромное и невыразимое, грозя похоронить под своей тяжестью. Это ощущение всё ещё давит. Всё ещё сокрушает. Всё ещё причиняет боль, да. Оно всё ещё здесь, да. Но словно приглушено, будто видимо сквозь туман. Тёплая ладонь в моей руке снова сжимается, туман колышется, проясняясь, и я наконец понимаю, что передо мной. Это в смехе моей матери, который звучит так же громко, как я помнил. Это в том, как Нина краснеет, когда Кэл ей подмигивает. Это в том, как Мэри наклоняется и убирает прядь волос с лица Кристи. Это в том, как Эйб кладёт руку мне на плечо и говорит, что, кажется, слышал странный гул в своей старой «Хонде» и хочет на следующей неделе загнать её ко мне, чтобы я посмотрел. Мы движемся дальше. Мы отпускаем. Я начинаю понимать, что, возможно, есть вещи важнее моих эгоистичных желаний получить ответы, которых я могу так и не найти. Это чувство жжёт. Оно причиняет боль. Оно царапает изнутри, но его невозможно отрицать. Кэл снова смотрит на меня, его тёмные глаза сверкают, и это словно удар молота мне в грудь. Но спустя совсем немного времени это чувство исчезает. Мы убираем со стола, когда мама выходит из кухни, нервно сцепив руки. Я ловлю себя на мысли, что её колючие взгляды в сторону Кэла за последний час стали слишком заметными. Я понятия не имею, что она затевает, и предчувствую, что знать мне этого не хочется. Она что-то планирует, а её нервные движения рук совсем не скрывают решимости в глазах. — Кэл? — зовёт она, и шум в комнате стихает. Я слышу, как Мэри и Кристи болтают на кухне, принимаясь за мытьё посуды, но все остальные молчат, ожидая. — Могу я поговорить с тобой? Наедине? Я подозрительно прищуриваюсь и, не успев осознать, что творю, делаю шаг вперёд, вставая перед Кэлом, словно защищая его. Наверное, это выглядит нелепо, учитывая, насколько он крупнее меня, но на данный момент я не знаю, чего она хочет, и не собираюсь рисковать. — Зачем? — спрашиваю я прежде, чем Кэл успевает ответить. Она смотрит на меня, потом снова на Кэла. И когда говорит, обращается к нему: — Есть кое-что, что я должна тебе сказать. И ты должен это услышать. — Лола, — вмешивается Эйб. — Может, мы просто… — Всё в порядке, Эйб, — легко произносит Кэл. — Она имеет право. — Остальные могут уйти, — бросаю я с мрачным видом. — Это нормально. Но если ты думаешь, что уйду и я, тебе придётся попытаться снова. — Наедине, — повторяет мама. Стук в дверь — негромкий, но уверенный. Мы все оборачиваемся. — И кого это принесло? — ворчит мама, направляясь к двери. Что-то не так. Я не слышал, как подъехала машина, и уж тем более не видел фар. Кэл начинает рычать, его руки сжимаются в кулаки по бокам. В голове вспыхивают мысли о Странных Мужчинах. О Трейноре, стоящем у двери с сигаретой в уголке рта. Что-то не так. Я протискиваюсь мимо Кэла и кладу руку маме на плечо. — Я посмотрю, кто там, — говорю я. — Ты лучше подожди здесь. Она собирается возразить, но рычание Кэла становится громче, и он обходит нас, направляясь к двери. Я спешу за ним. — Кто это? Нить? — бормочу я, догоняя его. Он качает головой. — Не нить. Это он. Впервые с тех пор, как я его знаю, я слышу страх в его голосе, спрятанный под рычанием и таящийся под бравадой. «Это ничего хорошего не сулит». Я добираюсь до двери первым, к явному неудовольствию Кэла. Уже слышно, как остальные идут за нами по коридору. — Ты не откроешь эту дверь, Бенджи, — рычит он мне. — Ты встанешь за мной и позволишь мне разобраться. Я ангел-хранитель, и я буду хранить. Сделай это сейчас и не заставляй меня повторять. Я подчиняюсь, мгновенно. Я не могу игнорировать ярость на его лице и то, как его глаза будто превратились в нефть — тягучую и чёрную. Если бы это случилось всего несколько дней назад, я уверен, вокруг него вспыхивали бы синие огни, очерчивая контуры крыльев. Но сейчас в воздухе лишь висит напряжение, словно статическое электричество — ощутимое и густое. Я не хочу, чтобы он открывал дверь. Стук повторяется. — Не открывай, — шепчу я. — Пожалуйста. — Бенджи? — спрашивает мама у меня за спиной. — Кто там? Кэл целует меня в лоб и открывает дверь. На пороге стоит мужчина — мужчина, не похожий ни на одного, которого я видел прежде. Солнце уже давно зашло, небо позади него приобрело цвет тёмного синяка. Свет из дома выливается на крыльцо. Тени сгущающейся ночи будто ползут по его плечам. У него внушительная фигура, он словно сложен из острых углов и чётких линий. Его чёрные волосы коротко подстрижены, ни один волосок не выбивается из причёски. Козлиная бородка вокруг полных губ безупречно подровнена. Его шея открыта, обнажая оливковую кожу, которая уходит под расстёгнутый ворот белой рубашки, безукоризненно выглаженной. На нём чёрное пальто, сшитое точно по фигуре, застёгнутое на одну пуговицу. Он не крупнее Кэла, скорее стройный и вытянутый, но излучает авторитет. Он сногсшибательно красив, но его красота холодна и искусственно выверена. — Каллиил, — произносит он, и голос его мягок, словно виски. — Как приятно снова тебя видеть, брат. — Михаил, — тихо отвечает Кэл в знак приветствия. Михаил. Голос Кэла в воспоминаниях: «Я не вижу будущего. Мне не ведом Божий замысел. Думаю, никому не ведом, даже высшим чинам — архангелам. Иногда мне интересно, что именно знает Михаил…» Странные Мужчины: «Это закончится сейчас, как нам и было велено. Мы не можем вернуться к Михаилу с пустыми руками». Кэл: «Они лишь слуги, исполняющие волю Михаила. Они — мерзости, и я не знаю, почему Отец позволяет им существовать». Я чувствую на себе взгляд и вырываюсь из воспоминаний. Архангел Михаил смотрит на меня с нескрываемым любопытством, наклонив голову вправо, и на миг я жду, что его глаза начнут дёргаться туда-сюда, как у Странных Мужчин. — Ты, должно быть, Бенджамин Эдвард Грин, — обращается он ко мне. Его голос звучит доброжелательно, из-за чего улыбка на его лице кажется ещё более ужасной. — Рад знакомству, Бенджи. Насколько я знаю, ты произвёл довольно сильное впечатление. — Не разговаривай с ним, — огрызается Кэл, толкая меня к себе за спину. Я прижимаюсь лбом к его лопаткам, чувствуя запах земли, напряжение в воздухе нарастает. — Это его не касается. — Разве? — спрашивает Михаил. — По моему мнению, это точно его касается. Ты сам предельно ясно дал это понять, решив прийти сюда. — Я… я не… — Кэл звучит расстроенно. Неуверенно. Я снова выхожу вперёд и встаю рядом с ним. На этот раз он меня не останавливает. Я беру его за руку. Михаил смеётся, поражённый происходящим. — Ты не помнишь? — Он качает головой. — Отец и правда любит свои игры, не так ли? — И прежде чем я успеваю выкрикнуть предупреждение, Михаил молниеносно выбрасывает руку, прижимая ладонь к груди Кэла, прямо над сердцем. Кэл замирает, словно через него пропустили ток, его рука сжимает мою так, что, кажется, мои кости вот-вот сломаются. В глазах Михаила вспыхивает тусклый свет, который загорается всего на мгновение и тут же угасает. Он убирает руку, а Кэл содрогается, повесив голову. — Отец и правда любит свои игры, — тихо повторяет Михаил, уже без тени смеха. — Части на месте, я их вижу, но они разбиты. Формы не сходятся. Всё спутано. Как узел. — Ты можешь вернуть их мне? — уточняет Кэл, не поднимая головы. — Воспоминания? — Нет, — отвечает Михаил. — Я не тот, кто забрал их у тебя. Это испытание, Каллиил. Похоже, он испытывает твою веру. — Михаил саркастично фыркает. — Он хранит молчание. Со мной. С остальными. Никто толком не понимает, что он задумал. — Бенджи? — резким тоном окликает меня мама. — Кто это? Михаил смотрит поверх головы Кэла. — Я друг, — говорит он. — Я давно не видел Каллиила и решил его навестить. — Он один из ангелов? — задаёт вопрос Эйб жёстким голосом. — Да, — шепчет Нина. — Столько света. Белого. Вокруг него так много белого. Он такой яркий. — Он… ангел? — тихо вопрошает мама. — Кто-то много болтает, — замечает Михаил с усмешкой в голосе. — Чего ты хочешь? — требую я, стараясь звучать увереннее, чем себя чувствую. Михаил смотрит на меня, и меня пробирает дрожь, но взгляда я не отвожу. Пугающе осознавать, что он не моргает. По коже бегут мурашки. — Чего я хочу, — медленно тянет он, — так это убедиться, что всё работает по правилам. Что всё находится на своих естественных местах. — Что ты имеешь в виду? — Он имеет в виду меня, — шепчет Кэл. Михаил кивает. — Вся эта… ситуация, что ты тут устроил. Это беспорядок. Это хаос. Я не знаю, что Отец задумал для тебя, но он не помешал мне прийти. Есть правила, Каллиил, ты это знаешь. Тебе нельзя находиться на земном плане. Ты наблюдаешь. Ты защищаешь. Ты хранишь. Ты не являешь себя. Возможность сделать это есть у нас всех, конечно, но нам не положена свобода воли. Отец дал нам способность становиться телесными, чтобы испытать нас. Чтобы дать нам иллюзию свободы воли, дабы нас можно было испытать. — Это не его вина! — рявкаю я. — А моя. Я молился ему, и он пришёл. Я стащил его вниз. Это я сделал, не он. Оставь его в покое. — О, Бенджамин, — вздыхает Михаил. — Мысль, безусловно, милая, но неверная. Человек не может просто стянуть ангела с небес. Не при помощи молитвы. Они так не работают. — Он хмурится. — Нет, ответственность целиком лежит на Каллииле. Я вижу, как это произошло, но пока не могу понять зачем. Чего Отец надеется добиться? — Это неважно, — отрезает Эйб, выступив вперёд. — Он никуда с тобой не пойдёт. Он остаётся здесь. Там, где ему место. Михаил моргает. — Он вам не сказал? — интересуется он, скользя взглядом по нашим лицам. Последним он смотрит на меня, и я знаю какими будут его слова ещё до того, как он их произносит. — Если он останется здесь, это убьёт его. — Нина ахает и закрывает лицо руками. — Он не человек. Он ангел. Ангелам не положено оставаться на этом плане бытия. Если он умрёт здесь, его душа станет ничем. — Со мной всё в порядке, — рычит Кэл. — Я не чувствую разницы. Михаил смотрит на него с сочувствием. — Это даже близко не правда, Каллиил. Ты и я оба это знаем. Думаю, Бенджамин тоже, судя по его виду. Я отворачиваюсь, прежде чем Кэл успевает разглядеть во мне то, что увидел Михаил. — Со мной всё в порядке, — повторяет Кэл, уже жёстче. — Как бы то ни было, я предпочёл бы, чтобы ты вернулся со мной на Небеса сейчас, — произносит Михаил, делая шаг назад. — Это позволит избежать дальнейших… неприятностей. Мы вернёмся, поговорим с Отцом, разберёмся с этим бардаком, и, возможно, — только возможно — ты сможешь вернуться к своей работе. Как этот город ещё не сгорел дотла без хранителя, ума не приложу. — Я всё ещё вижу нити, — с хрипом заявляет Кэл, отчего на мгновение хладнокровная маска Михаила спадает, и в его взгляде мелькает удивление. — Я всё ещё их вижу. — Это… невозможно, — отрицает Михаил, стараясь взять себя в руки. — Ты же даже не… — Это правда, — подтверждаю я. — Он увидел мою нить после того, как твои Странные Мужчина пришли и напали на меня. Он спас меня от них. Они хотели мне навредить. — Это была досадная ошибка, — признаёт Михаил. — Меня отвлекли, и я предоставил… Странным Мужчинам, как ты их назвал, полную свободу действий при поиске Каллиила. Чем больше он становился человеком, тем труднее нам было. Это была моя ошибка, и я прошу прощения. — Бенджи могли убить, а ты просто извиняешься? — рычит Кэл. — Михаил, эти твари опасны! Я до сих пор не понимаю, почему Отец позволяет им существовать! — Примерно так же, как я не понимаю, почему Отец позволяет существовать тебе, — парирует Михаил. — И единственная причина, по которой я отвлёкся, — попытка утихомирить гул, который вызвало твоё падение. Ты вверг Небеса в смятение, и многие требуют ответов. — Ты знаешь, что у меня нет ответов, даже если бы я хотел их дать. — Да-да, — отмахивается Михаил. — Я вытребую ответ у Отца, так или иначе. Его игры начинают утомлять, независимо от того, что он надеется узнать о людях. У нас, знаешь ли, есть и другие заботы. Так ты пойдёшь со мной сейчас? Спасёшь своих друзей от дальнейшей боли? — Нет, — выпаливает Нина, выходя вперёд. — Блю остаётся здесь. Он с тобой не пойдёт. — Верно, — с глухим рычанием присоединяется Эйб, становясь по другую сторону от Кэла. — Я узнаю задир с первого взгляда. Он никуда не пойдёт. Тебе придётся пройти через меня. Я проворнее, чем кажусь. Мама встаёт рядом со мной, кладя одну руку мне на плечо, а другую на плечо Кэла. — Кэл принадлежит нам, — цедит она сквозь зубы. — Чёрта с два я позволю тебе его забрать. Я мог сомневаться в маме, но как я мог усомниться в её сердце? Я снова выхожу вперёд, заслоняя худым телом массивную фигуру Кэла. Михаил, с выражением насмешливого интереса, смотрит на меня сверху вниз. — И ты собираешься мне угрожать? — любопытствует он с лёгкой улыбкой на лице. — Вы все если в чём-то и постоянны, так это в том, как яростно защищаете тех, кто вам дорог. — Он наклоняется, пока его лицо не оказывается на уровне моего. Его глаза так глубоки, что кажутся бесконечными. Возможно, так оно и есть. — Запомни, Бенджамин Эдвард Грин, вещи не всегда таковы, какими кажутся. Но, полагаю, со временем ты узнаешь это. Думаю, ты узнаешь всё. Угроза это или нет, неважно. Меня всё равно пробирает до костей. Он выпрямляется. — Это ещё не конец, Каллиил, — резко бросает он. — Либо ты умрёшь здесь, либо вернёшься. Делай выбор быстро, боюсь, времени у тебя почти не осталось. — Почему вы все у двери? — доносится голос Кристи из коридора. — Там что-то есть? — Что-то приближается, это точно, — сообщает Михаил, оглядываясь через плечо. Фары. Машина поднимается по подъездной дорожке. — Кто это? — спрашивает Мэри, подходя к нам и указывая на Михаила. — Друг, — рявкает Кэл. Он заводится всё сильнее, и я понимаю, что дело скорее в приближающейся машине, чем в архангеле перед нами. — Кто это? — интересуется Михаил, нахмурив брови. — В этом захолустье у меня нет своих глаз. Нити. Я не вижу их. — О каких нитях он говорит? — допытывается Кристи. — Почему все стоят в дверях? Подвиньтесь! Я хочу посмотреть! Кэл начинает рычать, и я знаю, кто этот новый гость, ещё до того, как вижу наклейку на двери и мигалки на крыше. Григгс.
