Из Blackstar – просто так не уходят, Егор

Солнце, бледное и холодное, пробивалось сквозь слоистые облака, отражаясь в стеклах небоскрёбов. В своей квартире Егор проснулся от привычного чувства тревоги, сосущего под ложечкой. Рука потянулась к выключенному телефону на прикроватном столике — инстинкт, выработанный годами. Каждое утро начиналось с проверки уведомлений: расписание, новые треки, сообщения от прессы, указания от Тимура. Он сел на кровати, и реальность ударила его с новой силой. Никаких указаний. Никакого расписания. Тишина. Он включил телефон. Мгновение загрузки, и аппарат затрясся в руках, захлёбываясь десятками пропущенных звонков и сообщений. Он не стал их читать. Вместо этого открыл браузер и зашёл в популярный паблик о шоу-бизнесе. Первый же пост заставил кровь стынуть в жилах. «КРИД ВЫБРОШЕН ИЗ BLACK STAR? ВСЕ ПОДРОБНОСТИ ЖЕСТОКОГО РАЗРЫВА!» Под заголовком — коллаж: его фото с потухшим взглядом и фото Тимати с ледяным, надменным выражением лица. Текст пестрел «эксклюзивными подробностями», почерпнутыми, судя по всему, из «источников, близких к лейблу». «Инсайдеры сообщают, что причиной разрыва стало непрофессиональное поведение Егора Крида. Артист систематически нарушал условия контракта, срывал съёмки и записи, а в последнее время пристрастился к запрещённым веществам, что и стало последней каплей для Тимура Юнусова, известного своим принципиальным отношением к таким вещам. Лейбл принял тяжёлое, но необходимое решение разорвать все отношения с артистом, чья карьера, очевидно, подошла к концу…» Егор сглотнул ком в горле. Это было даже быстрее, чем он ожидал. И грязнее. Он продолжил листать. Другие паблики, как по команде, подхватили волну. Один из них, известный своей продажностью, выпустил пост с заголовком: «Кому надоел Крид? Правда о его «гениальности» от бывших коллег». В тексте цитировались анонимные «звёзды Black Star», которые якобы всегда считали Егора бездарностью и марионеткой, чей успех — лишь заслуга продюсеров и денег лейбла. Он отложил телефон, встал и подошёл к окну. Его отражение в стекле казалось ему чужим — бледное, измождённое лицо с тёмными кругами под глазами. Он чувствовал себя так, будто его публично раздели и выебали на городской площади. И самое ужасное — не было никакой команды пиарщиков, которая могла бы выпустить контр-заявление, никакого адвоката, который бы пригрозил иском за клевету. Он был один против хорошо отлаженной машины. Внезапно зазвонил домофон. Резкий, настойчивый звук пронзил тишину. Егор вздрогнул. Пресса? Бывшие «коллеги»? Он не стал подходить. Через несколько минут звонок повторился, а затем окончательно смолк. Тишина, а потом кто-то постучал в его дверь. Три чётких, уверенных удара. Не как у курьера или соседа. — Егор, это Артём, — раздался за дверью голос его бывшего менеджера. — Открой. Поговорить надо. — Голос был ровным, но в нём слышалась сталь. Артём был правой рукой Тимати, человеком, который решал все «проблемы». Его визит не сулил ничего хорошего. Егор молчал, прислонился к стене. Сердце колотилось где-то в горле. — Я знаю, что ты там, — продолжил менеджер. — Тимур передал. Он даёт тебе последний шанс. Один. Один звонок. Одно публичное извинение. И всё можно будет забыть. Вернуть на круги своя. Не упрямься, Егор. Ты же умный парень. Ты понимаешь, что в одиночку тебе не выстоять. Через неделю о тебе все забудут. — Каждое слово било точно в цель, в его самые глубокие страхи. Искушение было огромным. Одно извинение… Одно унижение — и всё могло вернуться. Крыша над головой, деньги, расписание, которое избавляло от необходимости думать… — Он закрыл глаза и увидел себя в том самом кабинете. Свою руку, отталкивающую руку Тимати. Своё отражение в окне, полное решимости. — Уходи, Артём, — тихо, но чётко сказал он в дверь. — Передай Тимуру… что я не передумал. — За дверью наступила пауза. — Как знаешь, — наконец произнёс менеджер. Его голос стал холодным и безразличным. — Тогда с сегодняшнего дня ты больше не являешься арендатором данной квартиры. Ключи от машины и все корпоративные карты заблокированы. Удачи, Егор. Ты будешь в ней нуждаться, уж поверь мне. — После послышались удаляющиеся шаги. — Егор медленно сполз по стене и сел на пол в пустом, беззвучном холле. Он только что сжёг последний мост. Теперь у него не было ничего. Ни дома, ни денег, ни репутации. Он сидел на холодном полу и смотрел в пустоту. Страх сменялся странным, почти истерическим облегчением. Да, он потерял всё. Но он больше никому не был должен. Он больше не был вещью. Он поднял голову. Солнечный луч, пробившийся сквозь облака, упал на паркет, выхватив из полумрака его потрёпанные кеды. Он посмотрел на них, потом на свою сумку, валявшуюся в углу. Внутри — ноутбук, несколько флешек с его старыми, никем не одобренными демо-записями, паспорт и пачка наличных, которые он когда-то, по наивности, откладывал на «чёрный день». И как же иронично, что этот день настал так быстро, а не застал его где-то в старости. Он встал, подошёл к сумке и взвалил её на плечо. Она была тяжёлой, но тяжесть эта была другой — не давящей, а собранной им самим. Он вышел из квартиры, в последний раз окинув взглядом стерильный, безличный интерьер. Дверь закрылась. Но парень не оглядывался назад. Лифт плавно понёс его вниз, к неизвестности. На панели горели цифры, отсчитывая этажи его прошлой жизни. Он чувствовал, как с каждым метром груз страха понемногу сменяется чем-то другим — лёгкостью, пусть и горькой. Он был никем. Но он был свободен. И впервые за долгое время он сам решал, куда сделать следующий шаг. Пусть этот шаг и вёл в никуда. Но он был лично его шагом. *** Дверь подъезда захлопнулась за его спиной, отсекая мир мягких ковров и запаха дорогого парфюма. Егор вышел на улицу, и его обдало резким порывом ветра, пахнущим остывшим асфальтом, пылью и сладковатым душком из ближайшего общепита. Он стоял на тротуаре, сжимая ручку своей старой, бедной сумки, и чувствовал себя инопланетянином, выброшенным из корабля на незнакомую, враждебную планету. Его взгляд упал на привычное место у бордюра, где всегда дежурила его машина — чёрный, отполированный до зеркального блеска внедорожник. Теперь место было пусто. Это было мелкое, но очень конкретное подтверждение того, что всё кончено. Навсегда. Он достал из кармана пачку сигарет, последнюю, купленную ещё в той жизни. Прикурил. Дым, едкий и грубый, обжёг лёгкие. Он давно не курил эти, предпочитая выдержанный табак, который ему привозили из-за границы. Сейчас же ему нужна была именно эта дешёвая горечь, что-то настоящее, без прикрас. «Куда идти?» Вопрос висел в воздухе, не находя ответа. Отели требовали денег и предъявления паспорта. Он был уверен, что Тимати уже дал команду отслеживать его передвижения. Снять квартиру? На что? Те скудные наличные, что он насобирал, были каплей в море по меркам московских цен. Он пошёл вперёд,.не выбирая направления, просто удаляясь от этого подъезда, этого района, этой жизни. Сумка тянула плечо, когда он прошёл мимо кофейни, где бариста знала его заказ наизусть, мимо бутика, где ему всегда оставляли новинки, мимо ресторана, где его стол был постоянно забронирован. Мир, который ещё вчера был его обителью, сегодня стал декорацией, за стеклом которой он больше не находился. Люди спешили по своим делам. Никто не оборачивался. Никто не узнавал. Вчерашние фанаты, рвущие на себе футболки, сегодня были просто безразличной толпой. Он был призраком. Отчаяние начало подбираться снова, холодными щупальцами сжимая горло. Крид остановился у ларька с шаурмой, глядя, как продавец ловко заворачивает лепёшку и вздохнул, а в его животе жадно запели киты, извещая человека о том, что не мешало бы перекусить. И это неудивительно, ведь он не ел со вечерашнего дня. Он сунул руку в карман, нащупал смятые купюры. Хватит ли на еду? А на завтра? А на послезавтра? Он купил шаурму и банку какого-то дешёвого энергетика. Разменная мелочь, вернувшаяся ему в ладонь, показалась унизительно маленькой. Он присел на холодный парапет у входа в метро и начал есть. Жирное мясо, резкий соус, тонкий пластик лаваша. Он ел, глядя перед собой, и чувствовал, как по щеке скатывается предательская слеза. Он быстро смахнул её. Никто не должен был его увидеть в таком состоянии. В голове пронеслись обрывки мыслей. Может, он и правда сломался? Может, Тимати был прав, и он, Егор, просто слабый, наивный мальчик, играющий в бунтаря? Может, стоит позвонить? Одно извинение… Одно слово… Он достал телефон. Экран был чист, лишь значок выключенного микрофона напоминал о его цифровом затворничестве. Его пальцы потянулись к кнопке включения. Внезапно он услышал знакомый мотив. Из динамиков колонки у входа в торговый центр лился его же хит, тот самый, что гремел из каждого утюга два года назад. Он слушал свой же голос, отполированный до блеска дорогими продюсерами, и ему стало физически плохо. Это был голос марионетки. Красивой, успешной, но пустой. Он резко встал, чуть не уронив остатки еды. Нет. Он не вернётся туда. Он скорее будет есть эту шаурму на парапетах, но будет делать свою музыку. Настоящую. Какую? Он ещё не знал. Но он её найдёт. Выбросив обёртку в урну и снова закинув сумку на плечо, тот пошёл дальше. Теперь в его шаге появилась цель. Неясная, размытая, но своя. Он спустился в метро. Давился в вагоне в час пик, чувствуя на себе чужие локти, вдыхая спёртый воздух. Это было унизительно и… реально. Он ехал к Даниле. Не за помощью. За подтверждением. За тем, чтобы увидеть в его глазах не жалость, а понимание. Чтобы услышать не «я же говорил», а «ну что, началось?». Поезд нёс его по туннелям, вглубь другого, непарадного города. Того, где не было зеркальных небоскрёбов, но, возможно, где-то там, в этой серой толпе, и пряталась его новая, неподконтрольная Тимати жизнь. Первый день свободы подходил к концу, оставляя после себя вкус дешёвой шаурмы, запах пота в метро и крошечное, едва тлеющее чувство — что всё только начинается.