Из Blackstar – просто так не уходят, Егор

Дверь открылась не сразу. Егор, стоя на лестничной клетке, уже начал подумывать, что ошибся этажом или что Данила передумал. В голове пронеслись панические мысли: «А если он тоже на стороне Тимати? Если это ловушка?» Он уже мысленно видел, как дверь распахивается и на пороге появляется Артём с парой крепких ребят. Но вот щёлкнул замок, дверь отъехала на цепочку, и в щели показался глаз Данилы. Взгляд был спокойным, оценивающим, без тени удивления. Послышался второй щелчок, и дверь открылась полностью. Поперечный стоял на пороге, опираясь о косяк. На нём были те же мятые спортивные штаны и футболка с выцветшим логотипом какой-то пост-панк группы. В руке он держал кружку с паром, поднимающимся от чёрного чая. — Заходи, — он отступил, жестом приглашая Егора внутрь. — Выглядишь так, будто тебя не только через мясорубку прокрутили, но и пару раз по асфальту протащили. — Егор переступил порог, и его снова окутал знакомый, успокаивающий хаос квартиры Данилы. Воздух был насыщен запахом кофе, старой бумаги, воска от свечей и сладковатого дыма от ароматической палочки, тлевшей на полке. Беспорядок здесь был обжитым, почти одушевлённым. Стопки книг на полу, разбросанные рукописи, гитара в углу, причудливые картины на стенах — всё это создавало ощущение не баррикады, а крепости, убежища от безумного внешнего мира. Из приоткрытой двери спальни, протирая глаза, выглянул Эдуард. На нём были только боксёрки с ярким принтом. Его обычно насмешливое и уверенное лицо сейчас было бледным и растерянным. — Брат, — хрипло произнёс он, кивая Егору. — Я… листал ленту. Видел. Это пиздец просто. Жёстко. — Это только цветочки, Эдик, — глухо ответил Егор, позволяя тяжелой сумке соскользнуть с плеча и с грохотом упасть на паркет. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами шершавится щетина и засалилась кожа. — Мне некуда идти, Даня. Они вышвырнули меня из квартиры. — Я так и понял по твоему новому амплуа «бомжа с дизайнерской сумкой», — Данила поставил перед ним на низкий столик, заваленный бумагами, ещё одну кружку с дымящимся чаем. — Можешь остаться здесь. На несколько дней. Пока не сообразишь, что делать дальше. Диван в кабинете раскладывается. — Тимати… — начал Егор, сжимая кружку в ладонях, чтобы согреть озябшие пальцы. — Он же наверно тебя предупредил. Если я у тебя… — А я что, его вассал? — брови Данилы поползли вверх в изумлении, скорее театральном, чем настоящем. — Я с ним уже всё выяснил. Он сделал свой ход. Я делаю свой. Пока ты под моей крышей — ты мой гость. И я не собираюсь этого скрывать. Пока я не передумал, — он бросил многозначительный взгляд на Эдуарда. — В его голосе не было бравады. Была холодная, взвешенная решимость. Он вступал в открытую конфронтацию, и все они понимали, насколько это опасно. Эдуард, натянув халат, присел на корточки напротив Егора, его лицо было серьёзным, без обычной клоунской ухмылки. — Егор, ты вообще представляешь, что делать-то будешь? Музыку… её же теперь нигде не выпустят. Все крупные площадки, все стриминги — они все завязаны на лейблы, на дистрибьюцию. Тебя просто забанят. Сотрут. Как нежелательного артиста. — Я буду выпускать её сам, — тихо, но с внезапной сталью в голосе сказал Егор. — В интернете. На независимых, мелких площадках. На своих каналах. Буду писать то, что хочу. Не то, что от меня ждут. Буду продавать мерч из багажника своей… ну, когда будет машина. Если придётся — на улице буду играть. — Романтично, — усмехнулся Данила, закуривая. Дым кольцами поплыл к потолку. — И до ужаса нереалистично. Ты проживёшь на это месяц. От силы. Пока не кончатся твои наличные. А они кончатся. Очень быстро. — А что мне остаётся? — в голосе Егора прорвалась отчаянная, надтреснутая нотка. Он посмотрел на Данилу, ища в его глазах не осуждения, а ответа. — Вернуться к нему? Ползать на коленях и просить прощения? Стать ещё более послушной собачкой, чем был? — Нет, — резко, почти грубо оборвал его Поперечный. — Этот путь для тебя закрыт. Ты публично сжёг мосты, и потопил все корабли. Теперь только вперёд. Но иди с открытыми глазами, а не в розовых очках. Тебя ждёт не романтика творца, а грязная, рутинная борьба за выживание. Ты стал независимым артистом. А независимый артист в России — это не тот, кто пишет гениальную музыку. Это тот, кто умеет выживать в условиях полного забвения и тотального бойкота. Готов мыть полы в том же баре, где вчера был звездой и тебе подносили шампанское? Готов ночевать на жёстких скамейках вокзалов, если тебя нигде не примут? Готов к тому, что тебя будут травить не только бывшие «друзья», но и случайные люди, которым вломили за тебя в комментариях? — Егор молча смотрел в свою кружку, на тёмную, почти чёрную поверхность чая. Готов ли он? Вчерашний Егор Крид, звезда шоу-бизнеса, — нет, конечно. Но тот измождённый, загнанный в угол человек, что сидел сейчас на этом потёртом диване, в залитой жёлтым светом настольной лампы комнате… Он не знал. Он знал только, что другого выбора у него не осталось. Отступать было некуда. — Я готов, — выдохнул он, и это прозвучало как клятва. — Мне нечего терять. — Ошибаешься, — покачал головой Данила, его взгляд стал тяжёлым и пронзительным. — Терять ты будешь каждый день. Остатки репутации. Последние деньги. Веру в себя и в человечность. Рассудок, в конце концов. Вопрос не в том, что ты потеряешь. Вопрос в том, что ты сумеешь найти и удержать взамен. — В спальне зазвонил телефон Эдуарда — настойчивый, вибрирующий трелью рингтон. Тот взглянул на экран и помрачнел. — Мой продюсер, — пояснил он, поднимаясь. — Наверняка хочет спросить, не связан ли я с «прокажённым». Придётся отбиваться, убеждать, что я просто красивый и аполитичный. — Он ушёл в спальню, прикрыв за собой дверь. В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старых часов на стене и потрескиванием угля в сигарете Данилы. — Спасибо, Даня, — тихо, почти шёпотом сказал Егор. — За всё. За то, что не предал. — Не благодари раньше времени, — мужчина отпил чаю и поставил кружку с глухим стуком. — Приютить тебя — это самое простое. Почти инстинктивное. Теперь нужно помочь тебе выстоять. А для этого… — он откинулся на спинку кресла, выпустив струйку дыма, — …для этого тебе нужно умереть. — Егор вздрогнул и поднял на него глаза. — Что? — Тебе нужно перестать быть Егором Кридом, — спокойно продолжил Данила. — Ты не понимаешь. «Егор Крид» — это не ты. Это бренд. Его создал, взрастил и раскрутил Тимати. И теперь он этот бренд планомерно уничтожает. Ты не сможешь бороться с этим призраком. Он ядовит, он будет тянуть тебя на дно. Тебе нужно стать кем-то другим. Вернуться к истокам. Найти того парня, каким ты был до всей этой мишуры, до глянца, до золотых цепей и автотюнинга. — Егор смотрел на него, не понимая, но уже чувствуя, как в груди шевелится что-то давно забытое. — У тебя же есть старые демо? — продолжил Данила. — Самые первые. Записи, которые ты делал в гараже, на заляпанном микшерном пульте, на коленке, до прихода к Тимати? Та самая музыка, которую он потом заставил тебя переписать, выхолостить, превратить в продукт? — Есть… — медленно, как сквозь сон, сказал Егор. Он потянулся к своей сумке, расстегнул её. — На флешках. Вот в этой коробке. Я их… я их никому не отдавал. Хранил. — Он достал небольшую пластиковую коробку из-под SD-карт. В ней лежало несколько флешек, некоторые — старые, с содранными наклейками. — Вот с них и начнём, — твёрдо сказал Данила. — Завтра. Сейчас ты иди, мойся. Отсыпайся. Выглядишь как ходячий труп, и пахнешь соответственно — дешёвой шаурмой и страхом. — Егор кивнул, чувствуя, как его накрывает волна абсолютного, животного истощения. Казалось, каждую клетку его тела наполняла свинцовая тяжесть. Он взял свою сумку и побрёл в направлении, которое показал ему друг, — в маленькую комнату, служившую кабинетом, с заваленным книгами и бумагами столом и узким раскладным диваном. Оставшись один, он сел на скрипящие пружины дивана и снова достал из сумки свой ноутбук и ту самую коробку с флешками. Он взял в руки одну из них — самую старую, без этикетке, на которой его же рукой, корявым подростковым почерком, было выведено: «Студия 2014. Никому не слушать!». Он вставил флешку в ноутбук. Система определила её с лёгким задумчивым гулом. На экране появилась папка с треками, названными просто по датам. Он кликнул на первый попавшийся, тот, что был записан самым первым. Из не самых качественных динамиков ноутбука полился сырой, неотполированный, живой звук. Его собственный голос, но совершенно другой — более грубый, с хрипотцой, срывающийся на фальцет в самых эмоциональных моментах, полный настоящей, не сыгранной боли и наивной, почти детской надежды. Гитарный рифф был простым, где-то даже неумелым, но в нём была raw-энергия, та самая искра, которую потом методично выхолащивали студийные продюсеры, добиваясь безупречного, но безжизненного звучания. Он закрыл глаза, откинув голову на спинку дивана, и слушал. Это был он. Тот самый долговязый, нескладный парень из провинции, с горящими от бессонницы и амбиций глазами и чемоданом дерьмовых демо-записей, приехавший покорять Москву. Тот, кем он был до того, как его переделали, перекрасили, переупаковали в лакомый, легкоусвояемый продукт для масс. Слёзы снова накатили на него, но на этот раз это были не слёзы отчаяния или самосожаления. Это были слёзы узнавания. Горькие и очищающие. Он нашёл его. Того, кого так отчаянно искал все эти годы, не понимая этого. Себя. Своё настоящее, нераскрученное «Я». За тонкой стенкой он слышал приглушённый, но взволнованный голос Выграновского, который что-то доказывал своему продюсеру, в голосе прорывались нотки паники и раздражения. Слышал, как Данила неспешно ходит по гостиной, звенит посудой на кухне, заваривая себе очередную порцию кофе — его персональный аккорд в этой симфонии ночных тревог. Он был не один. У него была крыша над головой, пусть и временная. У него были его старые, честные, никому не нужные тогда демо-записи. И у него была долгая, изматывающая война впереди. Но впервые за многие, многие годы, где-то глубоко в груди, под слоями усталости, страха и горечи, зародилось тихое, непоколебимое чувство — не надежда даже, а уверенность. Уверенность в том, что он на правильном пути. Пусть этот путь был самым трудным, самым неблагодарным, ведущим в нищету и безвестность. Это был его путь. Его собственный, выстраданный и выбранный им самим. Он вытер слёзы рукавом куртки, снял её и бросил на стул. Он не стал выключать трек. Сырая, несовершенная, живая музыка продолжала литься из ноутбука, заполняя маленькую комнату, становясь саундтреком его возрождения. Саундтреком его первой ночи по-настоящему новой жизни.