Из Blackstar – просто так не уходят, Егор

Дождь хлестал по грязным стёклам лимузина, превращая ночной город в размытое полотно из света и тени. Тимати сидел на заднем сиденье, откинув голову. В руке он сжимал телефон, на экране которого горел тот самый трек — «Прах». Он слушал его уже в пятый раз подряд. Его лицо, обычно являвшее собой маску холодного контроля, сейчас было искажено неподдельной, животной яростью. — Сука… — он прошипел сквозь стиснутые зубы. — Сука, ёбаная! — Он швырнул телефон на сиденье напротив. Тот отскочил и упал на пол. — Этот ублюдок… Он посмел… Он посмел ОТВЕТИТЬ! — Артём, сидевший рядом, сохранял ледяное спокойствие. — Песня набирает обороты в узких кругах. Не критично, но неприятно. Образ жертвы начинает давать трещину. — НАХУЙ МНЕ ТВОИ АНАЛИЗЫ! — взревел Тимати, ударив кулаком по подлокотнику. — Я чувствую это, блядь! Он там, в своей помойке, думает, что может со мной тягаться? Что его всратый вой голода в чём-то мне указ? Я его СДЕЛАЛ! Я из грязи его поднял! А он… он теперь тычет мне в лицо своим ебаным «творчеством»! — Он тяжело дышал, его ноздри раздувались. — Всё. Игра в кошки-мышки закончена. Я хочу его уничтожить. Не просто раздавить. Я хочу, чтобы от него мокрого места не осталось. Артём, ты меня слышишь? — Слышу, Тимур, — кивнул менеджер. — Найди его. Сейчас. Где бы он ни был. И привези ко мне. Живого. Я хочу посмотреть ему в глаза, когда он будет ползать у моих ног и умолять о пощаде. *** Тем временем в квартире Данилы бушевал ад другого рода. После того, как Егор ушёл, Данила захлопнул дверь спальни и, не говоря ни слова, молча сел на свою кровать, после чего достал телефон и набрал номер Эдуарда. — Ты… ты… — слов не было. Было только свирепое, сдавленное рычание. — Даня… что случилось? — Что случилось, блядь?! — Данила засмеялся, и в его смехе не было ничего человеческого. — Ты что, блядь?! Или ты мне объяснишь, что у тебя член в мозг пророс?! Что ты не мог пройти мимо этого бомжа с разбитым корытом?! Или он тебе так сильно всрался? Его затравленный вид, его слёзы? Тебя, блядь, возбуждает, когда с людьми плохо обращаются?! — Он был в отключке! — выкрикнул Эдуард в трубку, — его голос дрожал. — Я… я не думал, что… — НЕ ДУМАЛ?! — Данила пнул ногой стул, тот с грохотом полетел в стену. — Ты, блядь, никогда не думаешь! Ты живёшь тем, что у тебя между ног! Но чтобы настолько… чтобы настолько опуститься… С тем, кто воняет отчаянием за версту! Серьёзно, сука? — Пять лет, Эдик. Пять лет я терпел твои истерики, твоё тщеславие, твоё вечное нытьё. Думал, внутри есть хоть что-то настоящее. А оказалось — ты просто пустая, красивая банка, готовая трахаться с первым, кто предложит тебе забыться. — А ты?! — внезапно взорвался Эдуард, затягиваясь сигаретой на том конце провода, закашлявшись. Его страх сменился яростью. — Ты всегда всё знаешь лучше! Ты всегда наверху, со своей ебучей мудростью! А я что? Я для тебя что? Украшение? Приложение к твоему гениальному образу? Может, я просто устал быть твоей тенью, блядь! — Поэтому, ты решил стать тенью для другого? — ядовито бросил Данила. — Тенью для того, кого все презирают? Отличный выбор, карьерный рост, блядь! — А ты попробуй поживи в моей шкуре! — закричал Эдуард, и в его глазах блеснули слёзы. — Весь день улыбаться, строить из себя дурачка, чтобы тебя любили! А ночью приходить сюда, к тебе, и выслушивать, какой я пустой! Может, я и пустой! Может, мне просто нужно было почувствовать, что я кому-то нужен не как клоун, а как человек! — ЧЕЛОВЕК?! — Данила снова рассмеялся. — Ты переспал с ним из-за высокой духовной потребности? Не пизди мне! Ты сделал это, потому что он был под кайфом и не мог отказать! Потому что тебя возбуждает власть! А я, видимо, уже не давал тебе её почувствовать! — Он прошёлся по комнате, сметая на своём пути с полок книги, рукописи, словно ураган. Бумаги разлетелись по комнате белым вихрем. — Всё. Всё кончено. Убирайся к своему новому ‘человеку’, когда вернёшься из Питера. Посмотрим, как долго ты продержишься на его славных хлебах. — Даня… — голос Эдуарда дрогнул, ярость схлынула, оставив лишь панику. — Подожди… Я не хотел… — Если бы не хотел, то не стал бы лезть в чужие трусы! А ты видимо очень ХОТЕЛ, раз сделал это, дрянь! — прохрипел Данила, после чего сбросил звонок и заблокировал контакт, уже бывшего в своём телефоне. Его лицо было мокрым от слёз, которые он сам, казалось, не замечал. — Ты всегда хочешь только того, что нельзя! — прошептал он в тишину, часто заморгав. Через некоторое время Данила вышел из спальни в гостиную. Он стоял, дрожа, и смотрел на свои руки. Они тряслись. В ушах стоял оглушительный звон. Он подошёл к бару, и налил виски. Рука дрожала так сильно, что он пролил половину. Он залпом выпил то, что налил. Но забыться это не помогло. Увидев краем глаза, лежащий на столе перочинный нож, который использовал для вскрытия почты. Он взял его в руку. Острый, с тонким лезвием. Металл был холодным. Успокаивающе холодным. Он прижал остриё к внутренней стороне своего запястья. Давление. Лёгкая, щекочущая боль. Одна тонкая красная полоска. Потом вторая. Глубже. Боль была острой, чистой, реальной. Она перекрывала ту, другую боль — ту, что разрывала его изнутри. Это был единственный способ не слететь с катушек окончательно. Он смотрел, как капли крови падают на светлое дерево стола, образуя маленькие, тёмные звёзды. В голове была пустота. Благословенная, оглушительная пустота. Данила остался один. В тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов и тихим шелестом падающих на пол капель. Он смотрел на кровь и чувствовал, как внутри него что-то окончательно и бесповоротно умирает. Вера. Доверие. Возможность любить. Война с внешним миром только что обрела нового, куда более страшного союзника — войну с самим собой. И эта битва, он чувствовал, будет самой жестокой из всех.