Из Blackstar – просто так не уходят, Егор

Данила привёл Егора в свою новую квартиру. Не ту, шикарную, что он снимал раньше, а маленькую однокомнатную на окраине. После истории с Эдом и его ухода в запой, он не мог оставаться в старых стенах, пропитанных ядом тех воспоминаний. Здесь пахло свежей краской, дешёвым кофе и одиночеством. Он усадил Егора на единственный стул на кухне, сам сел напротив. Между ними стоял стол, заваленный пустыми пачками сигарет, и посередине стояла она. Бутылка дешёвого виски. Егор сидел, сгорбившись, не решаясь поднять глаза. Он ждал новой порции гнева, презрения, упрёков. В конце концов он уже привык к этому. Но Данила молчал. Он смотрел на Егора — на его впалые щёки, синяки, грязную одежду, и в его груди что-то сжималось. Не жалость. А нечто более сложное. — Пей, — наконец сказал он, пододвигая к нему бутылку. — Тебе сейчас нужнее. — Егор с трудом разжал пальцы и налил себе. Рука дрожала. Он выпил залпом, закашлявшись. — Спасибо, — просипел он. — Что пришёл. — Не за что, — отрезал Данила. Он закурил, выпустил дым колечками. — Я пришёл не за тобой. Я пришёл назло Тимуру. И… чтобы доказать себе, что ещё не совсем конченый. — Они снова замолчали. Тишина была оглушительной. — Даня… прости, — выдохнул Егор, глядя в стол. — Я… я не знал, что так получится. Я был в отключке, я… — Заткнись, — тихо сказал Данила. — Просто заткнись нахуй. — Егор замолчал, сжавшись. — Я поговорил с Эдом, — негромко начал Данила, глядя куда-то мимо Егора, в стену. — После того, как ты ушёл. — Он сделал затяжку, его пальцы нервно постукивали по столу. — Я думал, он будет оправдываться, врать. А он… он просто сказал: «А что такого? Он же был в говне. Я его просто развеял». — Данила горько усмехнулся. — Развеял. Как какой-то мусор. И ты знаешь, в тот момент я понял. Понял, что он всегда таким был. Просто я не хотел видеть. Он — потребитель. Ему нужно брать. Всё и всегда. А когда дают — он презирает. И тебя… тебя он просто использовал. Как вещь. Как способ сделать мне больнее. Он посмотрел на Егора. Тот сидел, не двигаясь, слушая. — И я… я так долго винил тебя. Выливал на тебя всю свою боль, всю свою ебучую ярость. А ты… ты был просто куклой в его руках. Ты был так сломан, что не мог даже сказать «нет». Ты был почти трупом. — Голос Данилы дрогнул. Он отпил из бутылки прямо из горла. — А я тебя добивал. Я стал для тебя таким же мудаком, как и он. Как и Тимур. Я… прости, блядь. Прости, что не понял тогда. — Егор поднял на него глаза. В них стояли слёзы. Не из-за боли, а от неожиданности, от этого странного, несправедливого прощения. — Даня… не надо. Я сам виноват. Я мог… я должен был… — НИХУЯ ТЫ НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ! — вдруг крикнул Данила, ударив кулаком по столу, отчего бутылка чуть подпрыгнула. — Ты был в ахуе! Ты был один! А он… он воспользовался этим! Это называется ИЗНАСИЛОВАНИЕ, блядь! А не «мужики решили развлечьсяв компании друг друга»! — Он тяжело дышал, его глаза блестели. — И я… я вместо того, чтобы помочь тебе, я тебя в этом дерьме утопил. Я чуть не отправил тебя на смерть. — Он замолчал, снова закурил. Его рука всё ещё дрожала. — Эти шрамы… — он кивнул на свои забинтованные запястья. — Это не только из-за него. Это… и из-за тебя. Из-за того, что я стал тем, кого всегда ненавидел — палачом для того, кто и так был при смерти. — Егор медленно поднялся. Он подошёл к Даниле, встал перед ним на колени и осторожно, словно боясь обжечься, взял его израненные руки в свои. — Не надо, — прошептал он. — Не надо больше так. Пожалуйста. — Данила смотрел на него, и его ледяная броня окончательно треснула. По его лицу текли слёзы. Он не пытался их скрыть. — Ты… ты один попросил меня не делать этого, — сдавленно сказал он. — Все остальные… или не замечали, или делали вид. А ты… даже после всего, что я тебе сделал… — Потому что ты единственный, кто остался, — тихо ответил Егор. — Единственный, кто пришёл. — Он прикоснулся щекой к его рукам, к шрамам под бинтами. Это был жест нежности, рождённый в самом аду, среди крови, предательства и боли. Данила опустился перед ним на колени. Они сидели на полу, среди окурков и пустых бутылок, два сломанных человека, прижимаясь лбами друг к другу, как два раненых зверя, нашедших друг в друге единственное укрытие. — Я так устал, Егор, — прошептал Данила, его дыхание смешивалось с дыханием Егора. — Я так устал ненавидеть. И бояться. — Я тоже, — выдохнул Егор. — Давай просто… давай просто будем настоящими. Хотя бы сейчас. — Их губы встретились. Это не был страстный поцелуй. Это было что-то другое. Более хрупкое и более сильное. Это было прощение. Понимание. Признание того, что они оба — с их шрамами, грехами и болью, могут быть кому-то нужны. Не как звёзды, не как бренды, не как объекты для потребления. А просто как люди. Они целовались, сидя на грязном полу, с солёным вкусом слёз на губах. И в этот момент, впервые за долгие месяцы, оба почувствовали не боль, а нечто, отдалённо напоминающее надежду. Не на славу, не на богатство. А на то, что где-то там, в кромешной тьме, можно найти руку, которая будет держать твою. И этого вполне достаточно, чтобы продолжать дышать.