Три шага до дна

На холодной земле стоит город большой

Там горят фонари и машины гудят

А над городом ночь, а над ночью луна

И сегодня луна каплей крови красна

Дом стоит, свет горит

Из окна видна даль

Так откуда взялась печаль?

И, вроде, жив и здоров

И, вроде, жить не тужить

Так откуда взялась печаль?

      Раннее июльское солнце бьёт в глаза своим золотым свечением, просачиваясь сквозь веки, вынуждая крепко жмуриться, потирая сонно лицо ладонью, пытаясь прогнать остатки сна. Под яркими солнечными лучами видна вся летающая в воздухе пыль, копившаяся в поезде ещё с его открытия. Тихий размеренный шум колёс на рельсах перебивают едва слышимый храп с соседской койки сверху и знакомая мелодия вдалеке; где-то в начале купе мерно играет утреннее радио с песнями Цоя. Побрацкий открывает верхнюю форточку, впуская в душный плацкарт порыв прохладного утреннего воздуха. Вентиляторы в старом советском поезде даже не установлены.       Дима смотрит на время и откладывает на маленькую досочку-столик свой старый телефон с паутинкой трещин по всему экрану, пока ищет в спортивной сумке завалявшуюся бутылку воды. Горло сушит после долгой ночи, а холодная освежающая вода приносит со влагой чувство полного насыщения. Живот едва слышно урчит, но поесть Побрацкому дастся только через часов пять, если не больше.       К семи утра в Андреаполе уже на удивление солнечно, хотя в Москве сейчас бы в это же время едва-едва бы выглядывало солнце за острыми крышами многоэтажек. Вот и вся прелесть деревень и малых городов — природа тут не подавлена бетонными джунглями и ощущается тот самый чистый запах воздуха, который в больших городах заменила вонь машин и фабрик.       Этим летом Побрацкому повезло сдать сессию и закрыть второй семестр, не слетев с учёбы, несмотря на его разгульный образ жизни в университете. Учёба в Москве и трудный первый курс сделали своё дело, превратив амбициозного первокурсника в уставший комок из нервов и энергетиков. Но вместо родного Сочи, второй месяц лета студент проведёт в маленькой глухой деревне, где живут его родные бабушка и дед.       Мама упросила сына проехаться в июле до старой деревеньки Островец под Тверью, наведаться к своей пожилой родне, скучающей по внуку. Дима отделаться от просьбы не мог — он уже который год обещает семье навестить старших, но годы идут, а контакт так и остаётся лишь по переписке. Побрацкий сдался под уговорами матери, купив билет из Москвы до Андреапольского района, на это лето попрощавшись со строившимися планами.       Побрацкий сел на Ленинградский вокзал в двенадцатом часу ночи, заняв нижнюю полку в плацкарте, за которую он доплачивал из своих же денег. Ехать предстояло в общей стоимости семь часов, вся поездка выдавалась на ночь, которую студент планировал провести за крепким сном. И к утру он как раз оказался на месте и, на удивление, даже выспался, лишь изредка просыпаясь на остановках. Андреапольская местность встречала утро за окном поезда с прохладным воздухом и туманом над Западной Двиной.       Димка любил это место всей своей детской невинностью, а потому оттягивал момент возвращения, чтобы не испортить старые воспоминания. Побрацкий помнил высокие колосья пшеницы, в которых не видно маленькую детвору, играющую в прятки всем их маленьким шумным отрядом пацанов и девчонок. Помнил весёлые крики отдыхающих на берегу реки парней подростков, резвящихся в холодной утренней воде, плескающих на загорающих девочек воду, уплывая под их удивленные визги. Помнил вечера за костром, когда подвыпившие мужики распевали хором песни Машины Времени, а Димка с ребятами жарили сосиски на костре, палками доставая горячую картошку в мундире, пихая в себя с аппетитом ужин, обжигая язык.       Деда Коля хватал внука за ткань старой майки, висящей на мальчонке большим мешком, и кружил его вокруг себя под искренний хохот Димки. Деда всегда развлекал мальчишку старыми баснями, водил с собой на охоту и учил заниматься деревенским бытом, со смехом смотря, как внук с настойчивостью рубит берёзовые дрова и с испуганными криками на всю деревни убегает от разозлённых гусей.       Баба Шура пекла незабываемые пироги с малиной и вишней, заботливо украшенные в сеточку и с косичкой по краям, как в самых красивых и добрых сказках. В Москве такие днём с огнём не сыскать, а Димка лопал их каждый солнечный летний день. Вся детвора после долгих игр и бесконечных разговор собиралась за деревянным столом в их дворике, радостно хлопая, когда бабушка выносила им горячий, только испечённый пирог, наливая детям стаканы молока, заботливо охлаждённые.       Воспоминания обволакивают Побрацкого тёплыми объятиями, пока студент смотрит в окно поезда, подперев подбородок рукой. Дима улыбается былым денькам, когда беззаботное детство давало мальчику чувство спокойствия и вечного счастья в шершавых руках деда и тёплых бабушкиных поцелуях.       Напротив него, тяжело кряхтя, плюхается его сосед по плацкарту, Игорь Палыч, среднего возраста семьянин, возвращающийся с командировку домой. Мужик успел познакомиться со всеми в купе, вечером громко распевая с группкой таких же командировочных старый шансон, под треньканье чьей-то гитары, а ночью храпя на весь поезд под недовольное бормотание остальных пассажиров.       Игорь Палыч уходил гулять по поезду часа два назад, ища приятные знакомства и собутыльников под гитарные песни. Видимо, нагулявшись, мужчина вернулся на место, теперь рыская по своим бесконечным сумкам в поиске заесть утренний голод. Он с довольным хмыканьем вываливает на столик пакетик с варёными очищенными яйцами и такой же пакетик со сделанными на скорую руку бутербродами с ветчиной и сыром.       — Будешь? — Игорь Палыч протягивает двумя руками студенту пакет с едой, облизывая губы от появившегося в воздухе запаха закусок.       Дима с готовностью кивает, вынимая из пакетов по яйцу и бутеру, довольно вдыхая аромат еды. С собой студент взял только полтора литра воды и оставшиеся с последней попойки пивные крутики. Побрацкий с удовольствие вгрызается в сочную колбасу, откусывая с ней большой кусок хлеба и сыра, медленно разжёвывая. Дима скучал по этому, как бы не хотелось того признавать: боль от сна на твёрдой поверхности кушетки, еда от незнакомцев в вагоне, неумолкающий ропот пассажиров — атмосфера поезда, в общем.       Металлическая дверь в начале вагона с характерным шумом раздвигается, и грузная кондукторша зычным криком оповещает, что через половину часа будет остановка у Андреаполя. Дима запихивает в рот последний кусок яйца, довольно потягиваясь, разминая затёкшие мышцы. Его остановка, нужно будет собрать свои вещи. Хотя, свою спортивную сумку он и не разбирал.       Дима вываливается из поезда, таща за собой сумку, и моментально съеживается от утренней прохлады, сильнее кутаясь в тонкую ткань своей ветровки. Автостанция открывается только к восьми часам утра, поэтому студенту остаётся ещё час ждать на станции, когда можно будет купить билет до деревни. Вокзал ещё не успевает нагреваться под восходящим июльским солнцем, и Дима спешит оставить багаж на ближайшей скамейке, оставляя вещи впитывать солнечные лучи.       В этой местности лето всегда нещадно жгло, поэтому через полчаса Побрацкому придётся искать себе незанятый тенёк, спасаясь от солнца. В его детстве детвора всегда принимала жаркие дни с радостными криками, бегая от реки до магазинчика, покупая мороженное, пока взрослые сетовали на сгорающий урожай и вечную усталость.       Дима сгребает горстку монет из кармана и пальцами отсчитывает мелочь, выискивая семьдесят рублей. Побрацкий кидает пару монеток в старый автомат с кофе, в ожидании постукивая пальцами по металлической стойке автомата. Это будет последняя чашка кофе для студента на ближайший месяц-полтора — денег купить в магазинчике банку не осталось, а у родных вряд ли будет что-то, кроме чая и настоек. Хотя, если найдётся в погребе пару бутылок чего крепкого, то так даже лучше.       Побрацкий допивает слегка горчащий кофе и бросает бумажный стаканчик в урну, когда в окошке станции наконец включается свет, и кассирша убирает за металлическими прутьями решетки картонную табличку «ЗАКРЫТО». Студент один из первых встаёт в очередь за билетами, на бегу отсчитывая остатки мелочи.       — Мне до Островца, пожалуйста, — Побрацкий вываливает на пластиковую тарелку горстку монет и пару смятых купюр, выжидающе смотря на женщину.       Кассирша, которая уже с самого открытия выглядит уставшей, с тяжелым вздохом смахивает мелочь в картонную коробку, не пересчитывая. Женщина быстрым выученным движением берет нужную стопку и отрывает линеечкой бумажный билет, ставя синий штамп, и отдаёт студенту, тут же подзывая к окошку следующего посетителя.       Побрацкий отходит к своим вещам и смотрит на билет в руках, радостная улыбка растягивается на его лице — местный ПАЗик по расписанию подъезжает к остановке у станции через пятнадцать минут. Парню уже повезло вдвойне, с учётом того, что до Островца едет только этот транспорт с периодичностью в четыре часа, а ждать столько времени у него просто не хватит сил.       Димка удобнее перехватывает лямку сумки на плече и выходит со станции, неторопливо вышагивая к остановке. Вместе с ним до каменной постройки идут ещё пару человек с чемоданами, шумно перекатывающимися по каменистой дороге. Каким-то образом, но на остановке уже тут как тут сидит старая бабушка, укутанная в платочек и тёплую шаль, с авоськой, набитой куриными яйцами, и доверху заполненной чем-то тяжёлым старой кравчучкой.       ПАЗик подъезжает к ним через обещанные пятнадцать минут, останавливаясь перед людьми. Водитель — морщинистый старик лет семидесяти, весь седой как Дед Мороз, открывает двери автобуса, не смотря на Диму, и тот молча передаёт билет в старческие руки, проходя дальше в салон.       Автобус едва забивается с утра, но шум уже стоит на всю — бабушка, тихо сидевшая до этого на остановке, с шумом проталкивается сквозь сонных пассажиров в салон, громко жалуясь на больные ноги, волоча за собой сумки; торгашки везут на продажу своих куриц из деревень, довольные мужики едут с рыбалок, отдохнув от семейного быта, пьяные старики едут домой, пропадая неделями в запое. Дима чувствует себя чужим в своей тонкой ветровке адидас и с сумкой, забитой сменными вещами и одной пачкой сигарет.

***

      Автобус останавливается у узкой грунтовки, и Дима напоследок машет водителю дяде Лёне, который рассказал парню, как добраться до деревни, где сократить, какие мосты обойти и куда подниматься. Побрацкий особо старику не верит, но за активное участие поблагодарил. Студенту уже тут нравилось — он привык к солнечным и радостным сочинцам, чьё хорошее настроение держится на солнечных ваннах и дешёвых морепродуктах. Холодные и грубые москвичи за год учёбы убили в парне какую-либо радость к общению с людьми, но Побрацкий чувствовал, как островчане возвращают ему потерянное.       Дальше ему — только на паром. Идя по памяти (и иногда заглядывая в ватс-апп, где мама расписала дорогу до парома), Дима вечно крутит головой, окидывая внимательным взглядом всю природу местности. Побрацкий идёт по песчанистой тропинке, и воздух вокруг такой свежий, что им можно очищать лёгкие.       Островец не славится уникальными природными отличиями, но за своё особое расположение заслуживает отдельную звёздочку над своим названием в учебниках. Деревенька расположилась на острове, окруженная гигантской петлёй Западной Двины: река здесь выгибается почти правильной лошадиной подковой длиной в километров десять. Если забраться на колокольню заброшенной церкви, видно, как вода обнимает деревню с трёх сторон, оставляя на севере только узкий перешеек шириной метров триста-четыреста — две колеи грунтовки, по которым и ходит автобус, и местная ребятня на великах ездят.       С востока и запада выступают высокие песчаные берега, поросшие соснами и ивняком, под которыми тянутся старые реки и мелкие озера. Летом они зарастают кувшинками и белыми лилиями, и кажется, что река так оставляет себе запасные карманы. С юга — сама Двина, широкая, медленная, кристально чистая: глубина под самым берегом сразу метров пять-семь, поэтому купаются только у северного перешейка, где мелко и песчано.       Перешеек — единственная «сухопутная» дверь в деревню. Через него весной и осенью вода иногда переливается, и тогда Островец становится настоящим островом на неделю-две: паром не ходит, магазины пустеют, а школьников за реку, на сухую землю, вывозят на тракторе с телегой.       Летом, когда уровень воды падает, по берегам открываются берега, заросшие тиной, и старые деревянные мостки, по которым когда-то гнали скот на тот берег. Сейчас мостки сгнили до совсем шаткого состояния, но бунтовщики-подростки всё равно прыгают с них в воду.       Дима идёт, отмечая — здесь трава по пояс, не сухая городская желчь, а мягкая, с тонким стеблем: пырей, тимофеевка, местами конский щавель выше колена. Под ногами хрустят сухие шишки сосны, которые ветер надул с леса. Влажная земля отдаёт запахом железа и перегнивших листьев — весной тут стояла вода.       По бокам тропинки — заросли иван-чая почти в человеческий рост, ещё не цветут, но уже готовятся. Между ними проглядывает высокая крапива, с каплями росы на листьях. Если задеть — будет гореть до вечера. Димка в детстве прыгал на старших пацанов, размахивая травой. Потом же сам и бегал с криками от разозлённых подростков, возвращаясь домой с красной воспалённой спиной.       Под ногами шуршат зелёные и быстрые ящерицы, и исчезают мгновенно, прячась в зарослях травы. Над головой гудят пчёлы и огромные стрекозы с синими крыльями. В траве стрекочут кузнечики так громко, что заглушают шум реки.       Побрацкий вдыхает полной грудью ещё раз и довольно жмурится, расслабляя плечи. Воздух заполняют нотки знакомой сладости: пахнет смолой, цветущим лугом, тиной и чем-то металлическим от реки. В носу першит от пыльцы ближайших зарослей цветов, благо, Дима аллергий не имеет, ему беспокоиться не стоит.       Последние метров двадцать до парома парень проходит с заметной усталостью, когда под подошвой ступни жжёт уже голый песок, прогретый, горячий даже сквозь кроссовки. Дима поправляет лямку сумки на плече, натирающую разгорячённую потную кожу. Теперь можно вкусить весь тот ужас, о котором говорили взрослые про жару.       И вот он — паром. Деревянная платформа, вся в зелёном налёте, пахнет гнилым деревом и рыбой. Рядом привязана старая лодка, в которой кто-то забыл букетик полевых ромашек. Они уже завяли, но ещё держатся. Дима останавливается, вытирает пот со лба и скидывает сумку на платформу, упираясь руками в бока.       Побрацкий не успевает перевести дух, когда на его плечо ложиться чья-то рука, крепкой хваткой разворачивая парня. Дима вздрагивает от неожиданности, но тут же лучезарно улыбается, радостно подпрыгивая на месте:       — Деда!       Студент бросается в объятия деда, срываясь с места, крепко обхватывая руками мужчину. Долгое отсутствие заметно ощущается — теперь парень не тот маленький пацанчик, едва достающий мужчине до пояса, а крупный и рослый юноша, на голову выше родственника. Деда Коля хрипло смеётся, когда Дима наконец отпускает его, отряхивая старенькую выглаженную рубашку. Мужчина оглядывает внука беглым взглядом за толстыми очками, довольно качая головой.       — Вымахал, внучок, прямо богатырь вырос. Давно не приезжал, не навещал деда с бабкой.       Дима стыдливо отводит взгляд, смущенно почесывая затылок. Что он может сказать? Теперь студент ощущает на себе всю ту вину за годы, проведённые вдали от ближайших родственников, с которыми провёл всё счастливое детство. Побрацкий прокашливается, неловко разводя руки в сторону. Мужчина кивает внуку, ловко запрыгивая Дед тяжело вздыхает и машет рукой, мол, ладно, проехали. Он отворачивается к лодке, начиная отвязывать верёвку от ржавого кольца, и коротко кивает Диме, не дожидаясь ответа, ловко переступая борт, опираясь на весло. Лодка тихо качается, принимая его вес.       Дима в последний раз нерешительно мнётся на этом песчаном берегу, быстрым взглядом оглядывая провожающих его деревьев, покачивающихся в ритм летнему ветру, и хватает с земли пыльную сумку, ступая за дедом в лодку.       Переправляются по реке они за минут пятнадцать, пока старенький мотор с перебоями тихо бурчит под водой. Дед Коля стоит у края лодки, одной ногой упираясь в её «нос», переправляя их с видом матёрого капитана судна. Дима делает быструю незаметную фотку, напоминая себе не забыть отправить это маме с какой-нибудь смешной подписью.       Река широкая, всё ещё прозрачная, можно даже едва-едва увидеть глубокое тёмное дно, если выглянуть хорошенько за борт. Течение ленивое, воду впереди прорезает острый нос лодки, местная рыбёшка расплывается в разные стороны, кружа под речной гладью.       Дима стоит у борта лодки, снимая природу деревни на мыльную камеру своего старого телефона. Тому не удаётся передать всю красоту деревенской местности, но и этого одногруппникам хватит. Ловит на реке всего одну палочку сети, но ближе к деревне интернет будет работать побыстрее. Дима подписывает фотку «добро пожаловать в 1985» и добавляет в конце подмигивающий смайлик, нажимая кнопку «отправить» в групповой студенческий чат.       Парень поднимает голову, убирая телефон в карман джинс, и оглядывается вокруг, замечая проявляющиеся впереди очертания деревни. На другом берегу уже видны верхушки маленьких домов Островца, где ближе к лесу торчит острый силуэт креста на крыше заброшенной церкви. Все домишки беспорядочно раскиданы по местности, создавая из себя яркую кашу из цветов, и по мере их приближения, Дима всё чётче вспоминает тёплые детские воспоминания.       На том берегу их встречает баба Шура, стоящая у самого причала в цветастом платье, весело размахивающая белым полотенцем в руке. Дима бабушку узнаёт без особых усилий даже с такого расстояния — в свои шестьдесят пять женщина выглядит краше все своих ровесниц. Бойкая по жизни, баба Шура бы не состарилась бы с такой лёгкостью, уделяя много внимания своему здоровью и внешности. Кто бы мимо проходил, подумал, что сын едет к матери.       Не успевает Димка слезть с лодки, как женщина к нему подлетает вихрем, утягивая любимого внучка в крепкие семейные объятия, счастливо мыча ему в плечо. Баба Шура прижимается со всех сил к парню, счастливо целуя внука в обе щёки, водя тёплыми ладонями по его волосам, сбивая причёску. Женщина не плачет, но Побрацкий видит влагу, скопившуюся в уголках её глаз, когда она берёт в ладони лицо внука, всматриваясь в подросшего юношу. Студент и сам на мгновенье задерживает взгляд на таком родном лице, чуть изменившемся за годы вдалеке друг от друга. В сердце что-то жалобно скрипит.       — Ой, батюшки, как ты вырос! Совсем московский стал, Димочка! А худой какой!       Побрацкий задорно смеётся, приобнимая бабушку за плечи. Дед Коля молча уходит вперёд, забирая из рук внука спортивную сумку, пока баба Шура сюсюкается со внуком, довольно качая головой, бормоча парню все возможные комплименты. Они идут следом за дедом, Дима рассказывает бабушке последние новости из студенчества и Москвы, пока та довольно вздыхает, шаркая по песку резиновыми сланцами.       По пути с парнем здороваются люди, которых, по своим ощущениям, Дима видит в первый раз. Они то его, очевидно, помнят ещё маленьким задиристым пацаном, оттого и улыбаются широко, руку жмут, нахваливают подросшего мальчишку. Кого-то Дима всё-таки узнаёт: тётя Люба, которая им с пацанами раздавала конфеты на развес, машет из магазина, дядя Петя, чинивший ему его первый велосипед, уже пьяненький в 11 утра, бабка Матрёна крестит парня издалека.       Побрацкий оглядывает по сторонам разросшуюся новыми домами и центрами деревню — плоское поле, бывшее русло, где был один луг и степь, теперь застроено маленькими коттеджами. Вереница новеньких дворов вытянулась двумя ровными улицами вдоль старой грунтовки. В центре — ещё один магазин «Продукты-Хозтовары», а клуб, который открывали раньше только на выборы и 9 мая, устраивает уже и танцевальные вечера для молодёжи. Дальше — отреставрированный колодец с изящным металлическим журавлём, новый пожарный сарай и та самая церковь без креста, которая, видимо, больше не заброшенная — колокол висит уже новый, язык вернули к нему.       Впереди виднеется их дом, и от вида такого знакомого с детства места в глазах щиплет, и Дима спешит качнуть головой, сосредотачиваясь на приятных ощущениях. Большая по меркам деревни пятистенка снаружи облагорожена новым фасадом. Мама говорила сыну, что дедушка с бабушкой делали ремонт года три назад, но вживую Побрацкий увидел это только сейчас. Парень с видом давнишнего эксперта кивает, насвистывая при виде новых настроек над огородом и новенькой построенной теплицы.       Внутри дом ещё сильнее окунает Диму в омут воспоминаний, стоит студенту заметить стоящую в углу кухни старую русскую печь, на которой в холодные зимние дни он спал, блаженно кутаясь в мягкие пуховые одеяло, забитые гусями и лебедями. Сейчас на печке стоят в ряд маленькие иконы, заботливо обставленные полынью и вербой.       На всю кухню стоит запах свежего, только испечённого хлеба, и Побрацкий сдерживают накапливающуюся во рту слюну, хотя у самого ноги подкашиваются от невероятного запаха. Бабушка, видя нетерпеливый взгляд внука, прогоняет его разбирать свои вещи, шутливо отмахиваясь полотенцем.       Диме отдают маленькую чердачную комнату на втором этаже, прямо под крышей, где он спал в детстве, когда мама и сёстры занимали своей оравой свободные кровати и диваны. Маленький Побрацкий очень любил это пространство, пересматривая зарубежные мультики, представляя себя сыщиком, ютящимся в скромном уголке дома, скрывающем вселенские тайны. Даже сейчас парень благоговейно проводит рукой по деревянной поверхности крыши, улыбаясь своим внутренним мыслям. Вдруг, и в этом году что-нибудь мистическое будет решать, сыщик Димка?       Побрацкий тут же плюхается на пыльную кровать, устало выдыхая. Это был тяжёлый день, который ещё только начался. Студент заставляет себя через силу заняться сумкой, и поочерёдно вытаскивает привезённые вещи, раскладывая их на заботливо подготовленном для него стуле для одежды. Дима собирает комок из футболок и джинс, собираясь кинуть их на своё новое место, когда из груды вещей выпадает что-то тяжелое, с громким шелестом разлетевшееся на полу под его ногами. Побрацкий выглядывает из-за охапки вещей и видит под своими ногами помятые тетради с конспектами и формулами.       Парень досадливо стонет, небрежно скидывая вещи на стул, раздраженно оборачиваясь к валяющимся бумагам. Всё лето собирался хорошенько отдохнуть, за что ему такое наказание?! Студент злобно бормочет под нос проклятия, собирая с пола тетради с выпавшими листами, кидая их на кровать. Парень раздражённо хватает пачку сигарет, вытаскивая одну, пряча её в карман. После обеда выкурит.       Да, Побрацкому удалось закончить первый учебный курс и не завалить сессию, но это не значит, что он уж совсем без безгрешный. Преподаватель по теории вероятности, Брынский Константин Кириллович — редкий мудак, каких поискать ещё, никак не хотел прощать Диме ни пропуску, ни отработки этих пропусков. Если бы студент так удачно не вернулся с перекура, застукав в пустом лекционном кабинете зажимающихся студентку и старика, ему бы ни за что не поставили зачёт. С условием принесённых на второй курс курсовой работы и доклада по его предмету, которые тот ещё и оценивать будет по всем параметрам строгости.       Дима заканчивает раскладывать вещи и пихает пачку сигарет под половицы, прикрывая их стареньким ковром, местами объеденным молью — привычка, оставшаяся с пятнадцати лет, когда нужно было прятать от мамы и сестёр страшную тайну.       Побрацкий спускается вниз как раз к накрытому столу. Баба Шура к приезду внука подготовилась основательно: стол ломился от разных домашних блюд! Здесь и щи, запечённая курица, засоленные огурцы-помидоры, свежесваренный компот из яблок и ягод, ещё и фирменные бабушкины пироги! Юноша давится собственной слюной, оглядывая гастрономическое богатство.       Баба Шура последняя садится за стол, пододвигая к голодному внуку соль, довольно смотря на уплетающего за обе щёки еду парня. Женщина кидает осторожный взгляд на мужа, тянущегося к водке, на что тот лишь отмахивается, беря в руки стопку. Шура закатывает глаза и снова улыбается внуку, подливая ему в стакан компота.       — Ты кушай, кушай, Димочка. У нас ещё много времени впереди, сыночек!       Когда парень смеряет свой пыл, тщательнее разжёвывая пищу, как самая великая сплетница, баба Шура вываливает на внука всю информацию, которую стоит знать приезжему: кто кому изменил, кто кого обрюхатил, какая Маринка выскочила замуж за городского, какой Саша сломал ногу на сеновале. Дима слушает в пол уха, запивая ароматное картофельное пюре сладким вишнёвым компотом.       Деда Коля запрокидывает в себя стопку, морщась, и закусывает вяленой треской. Баба Шура цокает, убирая от мужа водку под стол, недовольно бормоча. Димка знает — они это игриво всё. Дед Колян его не пьяница, да и пристрастия к бутылке нет. С утра для бодрости и сил выпьет грамм сто, да и только. И баба Шура это знает, но шутливо ведёт пальцем, смотря на мужа с тёплым укором. Дима хочет быть в старости как они.       Баба Шура долго наблюдает за обедающими мужчинами, подперев рукой подбородок. Ей самой бы съесть чего-нибудь, с самого утра на ногах, метается по кухне. Но женщина только попивает ромашковый чай из глянцевого голубого сервиза. Баба Шура вздыхает, помешивая чайной ложкой ежевичное варенье в фарфоровом блюдечке, и смотрит в своё отражение в медном самоваре:       — У озера опять кто-то цветы оставляет… Ну ты знаешь, Коля, тем ребятам…       Проглотив большой кусок запечённой курицы, Дима кашляет в кулак, перекидывая недоумевающий взгляд с бабушки на деда. Какие цветы, каким ребятам? Парень смотрит пристально на деда, хмурясь, но тот молчит, водя пальцем по краям хрустальной рюмки. Студент первым нарушает долгую тишину, неуверенно подав голос:       — Вы о чём, баб Шур?       Женщина отмирает, вздрогнув, погружённая в свои мысли, и быстро машет рукой перед лицом, словно разводя дымку старых воспоминаний. Баба Шура смотри на внука по-доброму, медленно качая головой:       — Да мы так, Димка, о своём. Не думай.       Ну, Побрацкому приказывать дважды не нужно, парень жмёт плечами, кинув мельком ещё один заинтересованный взгляд на деда, но вопросов лишних больше не задаёт. Надо будет, упрётся — сам и узнает всё, что нужно. Сейчас воду мутить попусту смысла нет особого.       Студент устало откидывается на спинку стула, довольно вытягивая ноги. За месяц в деревне парень явно собирается набрать лишние килограмм десять, уплетая бабушкину стряпню. Перебивая аппетит бич-паками и холодными энергетиками, первокурсник успел за год отучиться от здоровой пищи и чего-либо, не содержащего консерванты и химические добавки.       Дима кивает с благодарностью бабушке, складывая тарелки в одну кучу, направляясь к мойке, но женщина перенимает у внука ношу, сама занимаясь кухонным бытом. Баба Шура любит всю эту домашнюю рутину, от которой в конце вечера болит поясница, а спина вся потная от усердия. Женщина кричит уходящему мужу полить из лейки на подоконнике её герань и хризантемы в глиняных горшочках, и поворачивает голову к ждущему внуку, обтирая хозяйственным мылом тарелки.       — Баба Шур, я пойду в магазин, воды куплю, мне этот… ну баланс держать нужно, водный этот, — Димка трёт задумчиво затылок, туго вытаскивая из головы причины уйти на прогулку. Ему и сигарет купить нужно, свои почти до нуля дошли, последние сегодня и выкурит, но не скажет же он прямо об этом.       Женщина кивает парню, выключая краник, хватая вафельное полотенце, и ойкает, спохватившись, разворачиваясь к печи. Бабушка берёт маленькую кожаную сумочку, заглядывает внутрь, копошась, и достаёт свежую хрустящую купюру, подходя к внуку. Баба Шура суёт ему в руку две тысячи, тихо приговаривая:       — Возьми лепёшку, молока и что-нибудь себе на сдачу. И не отпирайся, возьми денюжку от бабушки!       Дима благодарно обнимает женщину, целуя её в макушку чёрных волос, и спешит подняться по скрипучим половицам лестницы к себе за ветровкой. В кармане так и лежит сигарета наготове, парень толкает её глубже, чтобы не выпала. Парень поправляет волосы в маленьком зеркале у входа на чердак, и бежит вниз, перепрыгивая через одну ступень.       Помахав на прощанье бабушке рукой, Побрацкий бредёт по широким тропинкам деревеньки, шаркая дедовскими сланцами по песку и земле. Студент медленно обходит окрестности, внимательно оглядывая местные здания: на стене местного клуба висит местами ободранная старая афиша «9 мая — концерт», там же рядом пасётся ржавый поломанный «Жигули» без колёс. В траве под крашенными деревянными заборами, нежась под жарким июльским солнцем, ворочаются толстые сельские коты, растягивая пушистые тела под теплом. Где-то вдалеке Дима слышит шум кричащих детей на великах, которые орут слова популярных молодёжных песен, гоняя на перегонки.       Студент доходит до самого главного, но, с недавних пор, не единственного продуктового магазинчика «Продукты-Хозтовары». Тётя Люба прикупила помещение ещё когда Диминой старшей сестры Ксюши не было и в планах. Тем не менее, женщина заправляет лавкой уже достаточно, чтобы на выручку жить местным магнатом. А ходит всё равно в дешёвом тряпочном халате с базара и в потрёпанных босоножках.       Дима поднимается по ступенькам, проходя в магазин через нитяную занавеску из деревянных бусин, оглядываясь по сторонам. Внутри стоит полумрак и тишина, только холодильник размеренно гудит, да вентилятор тихо шелестит. Побрацкий принюхивается, морщась от кислого запаха кваса и копчённой колбасы.       Парень бегло оглядывает застеклённые прилавки, водя взглядом от молочки до конфет на развес. Во рту сразу же знакомый вкус из детства и Дима ухмыляется, проходя вглубь магазина. Побрацкий сразу замечает на прилавке за упаковками с семечками «Джинн» прозрачный контейнер, в котором продаются поштучно сигареты.       Из-под стойки сразу же выныривает тётя Люба, услышавшая шаги посетителя, поправляя на голове белоснежный чепчик, отряхиваясь. Женщина в ту же секунду расплывается в довольной улыбке, когда узнаёт Побрацкого, радостно хлопая в ладоши:       — Димочка, приехал таки, совсем взрослый стал! Как мама? Появилась, небось уже, девушка? Сколько тебе? Двадцать один? Двадцать два? А я тебя ещё мелким помню, в шортах до колен, весь в соплях, носился тут как угорелый!       Дима сдержанно улыбается, кивая приветливо женщине, доставая из кармана чуть помятую купюру. Любят же деревенские продавщицы сплетни собирать, разносить их по всей округе.       — Девятнадцать, тёть Люб. Здравствуйте. Боржоми есть? И три сигареты «Парламента». И… лепёшку, если осталась. И молока литр, если сегодняшнее.       Тётя Люба фыркает, смеясь, уходя к холодильнику. Стеклянные бутылки водки звякают друг о друга, пока женщина ищет минералку.       — Всё есть, — заверяет она, косо поглядывая в сторону Побрацкого. Тот замечает её внимание к нему, неловко потупляясь, и она смеряет его цепким взглядом. — А ты всё такой же худой. В Москве, небось, не кормят студента? Девушка-то есть? А то бабка твоя Шура уже месяц мозги компостирует: «Когда, говорит, Димка женится? Когда правнуков дождусь?»       Побрацкий искренне смеётся, по привычке открывая приложение банка, качая головой:       — Нет девушки. Учусь пока. Второй курс будет. Девушки пусть подождут диплома.       — Какой деловой, — тянет тётя Люба с уважением, разводя руками в стороны. — Это хорошо. Деньги будут.       Женщина проверяет дату на пачке молока, кивает довольная, вчера привезли. Кидает в пакет тандырную лепёшку, тянется к контейнеру с сигаретам и кидает острый взгляд на Диму, но три стика достаёт.       — Молоко вчерашнее. Лепёшку сегодняшнюю отдам, так уж и быть. А то, что ты куришь…       Занавеска на входе снова шелестит, и в магазин ввалится парень, на вид лет двадцати восьми — в растянутой майке-алкоголичке, в шортах, с загорелыми плечами и свежей татуировкой «К Богу». Сразу же тянется к холодильнику, тащит три бутылки «Очаково». Когда замечает Диму у прилавка, щурится, разглядывая парня, и машет ему свободной рукой.       — О, московский приехал, — кивает он Диме, пьяно икая. Забывая о студенте, поворачивается к женщине, жалобно выкатив губу. — Люб, а, Люб? Ну давай в долг до пятницы, знаешь же меня.       — Кыш отсюдова, — строго прикрикивает она, угрожая ему поднятым в воздух кулаком. — Ещё с той недели долг не вернул, окаянный!       Пока прогоняет из магазина начавшего буянить и возмущаться мужика, снова возвращается взглядом к Диме, недовольно качая головой:       — От Стаса проблемы одни. Как не стало Ольки, так и пить начал беспросветно, чёрт. Девчонка, может, хоть приструнивала его, не был таким проблемным. И Машка всё цветы носит брату Олькиному, я сама видела. Ох, отпустить всё не может, бедная. Так и проведёт молодость в горе…       Тётя Люба вздыхает тяжело, перекрещиваясь, и смотрит на Димку устало:       — Ну так чего я, о грустном? Иди давай, к бабке своей, да скажи, что мне малины нужно, ведёрка три.       До Побрацкого последние слова женщины не долетают, пока он молча стоит, тупо уставившись в стенку с сигаретами за стойкой. Какие Оля и её брат были тут в деревне? Парень шевелит мозгами, пытаясь выучить из памяти хоть каплю чего-то знакомого, но даже смутных предположений, о ком говорит тётя Люба, у него нет. А это не те дети, про которых говорила баба Шура?       Женщина протягивает замершему парню пакет, тряся содержимым, заставляя его отмереть, и щёлкает длинными наманикюренными пальцами по калькулятору, кивая парню:       — С тебя тысяча двести сорок. И скажи Шуре, что я завтра за малиной зайду.       Дима расплачивается, убирая сдачу в карман ветровки, и идёт к выходу, слегка помахивая пакетом в разные стороны.       — И смотри! — кричит тётя Люба ему вслед, когда он уже отодвигал шторку, выходя. — Если девчонку найдёшь — сразу к нам веди! А то одна Маша осталась, да и та на привидений молится!       Дима вспыхивает, покрываясь алым румянцем, и выскакивает на крыльцо, спускаясь быстро по ступенькам. Отходя от магазина, Побрацкий взглядом выцепляет одинокую скрипучую лавочку за местной библиотекой, уютно прячущуюся в холодном теньке под навесом, где обычно толпой сидят местные мужики. Студент уверенным шагом направляется к ней, запуская руку в карман, пальцами хватая сигаретку. Курить есть курить, это по расписанию, даже не обсуждается. Парень опускает пакет с продуктами рядом с собой, садясь на скамейку, зажимая сигарету в зубах, хлопая по карманам ветровки. Вот дерьмо, неужели Побрацкий забыл спички в сумке?       Рядом с ухом раздаётся щелчок и Дима поворачивает голову, видя перед собой танцующий огонёк серебряной зажигалки. Парень тут же прикуривает, поднимая взгляд на пришедшего. Над ним наклонился дядя Петя, тот самый, чинивший велик, и что уже пьян к обеду. До парня долетает кислый запах дешёвой водки и он понимает, что к трем часам мужик выпил ещё стопочки две.       — Димон приехал! Вот это праздник, вот это день!       Дядя Петя весело хохочет, закрывая зажигалку, убирая её в карман широких шорт. Пётр Петрович всегда был низеньким, щупленьким мужичком, вечно сныряющим по округе в поисках своих собратьев-собутыльников, чтобы выпить с ними по стопочке-второй. Диму, если посмотреть с одной стороны, дядя Петя своей вечно пьяной улыбкой никогда не пугал — есть такие люди, которые, когда выпьют, становятся весёлыми и беззаботными; а есть те, кого лучше держать на расстоянии даже от капли алкоголя. Таких в Москве и Сочи полно, а здесь пьют так, просто, чтобы дни под солнцем теплее были.       — Что, Димон, пьёшь? Может, ну, по пятьдесят? За приезд! Взрослый пацан, ух!       Парень качает головой, затягиваясь сигаретным дымом, задерживая его в лёгких подольше, привыкая к лёгкому жжению в груди. Густой серый дым выходит, тянется к небу, Дима провожает его взглядом, пока полностью не растворится. У них в универе все на перекуре молчат, предпочитая душевным разговорам тихое понимание. Тут, видимо, поболтать любят все.       Дима от алкоголя отказывается, но терпеливо слушает пьяные россказни мужика, а тот и не против немого компаньона: дядя Петя травит байки про то, как в восьмом году река разлилась и всю деревню отрезало на три недели, пока Побрацкий кивает ему в ответ, докуривая сигарету. Чем бы бухой не тешился, лишь бы не паясничал.       Потушив сигарету, кинув её в мусорный бочок, Побрацкий кивает дяде Пете на прощанье, закидывая пакет с продуктами за плечо. У парня впереди ещё целый день бесцельного гуляния, жаль, побольше песней на телефон дома не скачал. Дима проходит метров пятьдесят, сворачивая за райцентром, когда замечает вдалеке знакомый колодец.       У этого отремонтированного колодца копошится кучка детворы, и, приглядываясь, Побрацкий различает в малышне одних только девчонок, разодетых в цветастые узорчатые платьица и большие панамки. Громкие, энергичные, они бегают по траве, играя в «пятнашки», шутливо бодая друг друга, передавая «галю». Парень хмыкает, проходя мимо, разглядывая детвору.       Одна загорелая девчушка замечает его, останавливаясь у колодца, когда её «пятнает» другая, чуть младше, с криком отбегая от водящей подруги на безопасное расстояние. Девчонка смотрит на него внимательно, изучая чужака, и распахивает глаза, подзывая его. Возле неё останавливается такая же загорелая малышка, дёргающая, видимо, сестру, за платье, хныча.       — Дядь, а скажите Алине, что она страшная!       Дима весело хмыкает, закатывая глаза, проходя мимо резвящихся детей. Как же они все в детстве не ценили эти чудные мгновенья беззаботного лета, когда про университет даже в помине слышно не было. Сейчас бы в футбол поиграть с пацанами, да на речку сходить, охладиться.       По Островцу Побрацкий гуляет до самого вечера, шныряя по местностям округи, предаваясь воспоминаниям из детства. Парень обходит кругом заброшенный футбольный стадион, отмечая его плачевное состояние: металлическую проволоку сняли на свалку, сетка с ворот висит ободранными кусками, да и сами ворота стоят обрушенные, местами разломанные до основания. Трава тут по пояс даже Диме, малышня тут затеряется, если не скосить здесь всё подчистую.       Выходя с поля, переступая через заросли и обломки, Побрацкий замечает слева старую остановку. Если её ещё можно так называть: бетонная плита, у которой давно облезли края, на крыше когда-то был голубой слой краски, теперь — пятна, похожие на мох и старую синюю ржавчину. На стене — выцветшие буквы, неровные, будто их малевали в дождь. «АНДРЕАПОЛЬ — 78 км».       Дима останавливается, роясь в кармане и вытаскивая телефон. Камера долго фокусируется — стекло грязное, а солнце яркое. Кадр встаёт криво, он поправляет, щурясь от усердия. Фотка получается почти атмосферной: остановка, дорожная пыль, дичайшее летнее небо — и эта надпись, будто привет из СССР. Он делает ещё один кадр — уже ближе, чтобы буквы были видны чётко. Сохраняет. Пальцы быстро стучат по экрану, пишет в черновик: «где-то между детством и болотом». Отправить не может, интернет снова пропал. Значок сети пустой, красный крестик.       — Как всегда, — бормочет Побрацкий, включая режим полёта.       Студент сохраняет фото в заметки, убирая телефон в карман ветровки. Потом, может, зальёт в телеграм, когда поймает вышку. Он идёт дальше.       Дома в деревне стоят, как старые пни: неровно, кто-то выше, кто-то провалился крышей, кто-то подпёрт досками. Запахи смешиваются, тёплая земля, свежескошенная трава у соседей, дым от кого-то, кто решил жечь мусор, и ещё — сладковатый запах липы, что растёт у перекрёстка.       И тут — музыка, громкая, наглая, молодёжная и одновременно такая… провинциальная. «Руки Вверх!» орёт из распахнутых окон дома Стаса так, будто там устроили мини-дискотеку.

«Крошка моя, я по тебе скучаю

Я от тебя письма не получаю...»

      Старый дом с крыльцом, покосившимся от времени. На крыльце сидят трое парней, босиком, в майках, с бутылками пива в руках. Пластмассовые стаканы, открытая пачка семечек, шлёпанцы раскиданы так, будто в них никто никогда не попадал. Они замечают Диму, но делают вид, что им приезжий москвич абсолютно не интересен. Это классика деревни: сначала приглядываются, потом уже будут здороваться.       Из дома выходит знакомая фигура, Стас, всё в тех же шортах и алкоголичке, в которых был в магазине. Волосы мокрые, видимо, недавно обмылся из тазика в жару. Он замечает парня и смотрит на Диму прищурено, от солнца и от интереса.       — Московский! — кидает ему Стас, махнув рукой. Парни на крыльце мигом заинтересованно поворачиваются к студенту.       Побрацкий поднимает руку в ответ, здороваясь, но без эмоций, нейтрально. Стас ухмыляется, поворачивается к своим, отбирая у одного из парней пиво. «Руки Вверх!» продолжают орать так, что стёкла дрожат, будто второе дыхание девяностых прокачивает всю улицу. Песня смешивается с гулом стрекоз, которые летают над липой на соседнем дворе.       Дима идёт дальше, пока солнце жалит лучами в спину, пакет с продуктами неприятно тянет руку. Студент начинает чувствовать, как липнет футболка, как поверхность дороги нагревается под подошвой резиновых сланцев, как насекомые так и норовят сесть на него.       К пяти вечера жара наконец начинает сдавать позиции, за что Побрацкий безумно благодарен, внутренне ликуя. Если бы ещё пошёл прохладный летний дождь, цены бы не было этому вечеру. Воздух постепенно становится легче, солнце скатывается к горизонту, растягивая всё вокруг в длинные золотистые тени. Пыль на дороге перестаёт быть раскалённой, ветерок пробегает по полям, сдвигая верхушки травы, и деревня выдыхает.       Только к этому часу парень почувствовал необъяснимую тягу сходить к реке, охладиться. Студент идёт по лесополосе и выходит к перешейку, такому знакомому месту из детства, где песок под ногами всегда был чуть холоднее, чем на других берегах. Солнце отражается в воде широкими полосами, как будто сама река светится изнутри.       Дима со всей своей элегантностью плюхается на песчаный берег у перешейка, кряхтя и болезненно морщась от долгой бесцельной ходьбы по окрестностям, просто так, чтобы ноги шли. Золотистые крупинки песка рассыпаются под ним, прилипая к ладоням. Парень стягивает кроссовки и ставит их рядом, чтобы остывали. Босые ступни уходят в песок, приятно холодя кожу. Голова слегка гудит от солнца, пальцы нещадно горят от тяжелого пакета с продуктами, а мысли текут настолько медленно, что кажется, будто мозг тоже плавится.       Рядом тянется тёмная полоса воды, тёплая, кристально чистая, летняя, как всё в этой деревне. По другую сторону перешейка только глухой лес, никакой жизни в округе. На другом берегу привязана лодка, обвязанная за мотор канатом. Паром глухо скрипит с того берега, переваливаясь по слабым волнам, лениво покачиваясь на воде.       Побрацкий вытягивается на руках, доставая телефон из кармана, проверяя интернет. Тот нагрелся, обжигая ладонь парня, хотя был в тени. Он нажимает кнопку, и в углу треснутого экрана мигает Е-шка, словно издеваясь над студентом.       — Ну да… классика, — бурчит он недовольно. Никаких сообщений, никаких обновлений. Мир за пределами деревни будто выключили.       Студент кладёт телефон рядом, на валяющуюся около него грязную деревяшку, чтобы не нагревался. Парень наклоняется вперёд к воде, моча ступни в тёплой воде, по детски шлёпая по поверхности реки. И вдруг — звук, резкий, быстрый плеск! Как будто недалеко кто-то резко ударил ладонью по поверхности воды.       Дима поднимает голову, сердце на мгновение стучит быстрее. Он же, вроде, один тут был. Парень смотрит по сторонам, вглядываясь в тени леса, луга, но вокруг одна тишина. Река всё гладкая, как зеркальная поверхность, тёмные полосы света от солнца вытянуты ровно, не дрожат. Ни кругов, ни волн, ни следов, только тишина. Жаркое, надвигающееся вечернее спокойствие. И далёкий гул вечерней деревни, который доползает до студента даже здесь.       Дима щурится, пытаясь понять, не показалось ли ему чьё-то присутствие. Может, рыба? Вроде, бывает такое, что сама может из воды выпрыгивать, так говорил старик по телевизору в научных вечерних шоу. Но в воздухе повисает странное чувство. Как будто кто-то всё-таки наблюдает за ним. Побрацкий ёжится, но отмахивается от навязчивых мыслей.       Спустя час, когда начинает темнеть, парень устало подтягивается, разминая затёкшие мышцы, и встаёт с песка, потирая болезненно ноющие ноги. Пора бы уже и вернуться домой, занести продукты, ужинать. Побрацкий натягивает на ноги кроссовки и смотрит в последний раз на реку, не решаясь отвернуться, но хватает покрепче пакет, разворачиваясь. Хочется остаться тут на подольше.       Дом встречает тихой музыкой из старого дедовского радио, стоящего на деревянном столике во дворе, пока сам дед работал в огороде, склонившись над зарослями щавеля и кустами малины. Мужчина прогоняет внутрь предложившего помощь внука, кряхтя над ведром с ягодами. Димка хмыкает упрямству деда, занося пакет с продуктами внутрь, разуваясь у входа и быстро оглядывая себя в зеркале: белоснежная футболка под ветровкой за день успела покрыться видимым слоем песчаной пыли, да и штаны не избежали той же участи.       К ужину кухня уже тёплая, пахнет томлёными щами и свежим тестом, и от одного запаха хочется сесть за стол раньше времени. На столе стоит глубокая кастрюля, из крышки поднимается пар; рядом — большой круглый пирог, румяный, ещё тёплый, с маленьким надрезом посередине, откуда вытекает сок мясной начинки. Баба Шура, как всегда, суетится, поглядывает на внука, будто боится, что он опять «не доест». Доедает Дима, между прочим, всегда.       Побрацкий ест молча, привычно, будто всё это часть некого ритуала, который он забыл, но тело помнит лучше. Он с хрустом ломает край пирога, зачерпывает ложкой щи, вытирая хлебом тарелку. После ужина он встаёт, собирает тарелки и относит посуду к раковине, включает воду, обмывает тарелки, а заодно руки. Прохладная вода приятно щекочет запястья, смывает жар дня.       — Баб Шур, — кидает он через плечо бабушке, вытирая чистую посуду полотенцем. — Я пойду, к колодцу на ночь прогуляюсь… воздухом подышу у моста. Он же на месте, мост этот?       — А куда ж ему деться, — ворчит бабушка, поправляя фартук, упираясь руками в бок, оглядывая внука внимательным взглядом. — Только смотри, не задерживайся. Места там нынче не безопасные.       Дима берёт ветровку с петелек, щупая в карманах родную пачку сигарет, суёт следом телефон в карман, выходя на улицу. Вечер тёплый, но уже ощущается прохлада, что приходит вслед за заходящим солнцем. Накинув на плечи ветровку, Побрацкий выходит на крыльцо, доски жалобно скрипят под ногами. Деревня медленно укладывается спать: в паре дворов лают собаки, где-то хлопает дверь сарая, на огородах стрекочут кузнечики. С небом всё ясно: ни облачка, только густой, темнеющий синий цвет и первая звезда.       Дима идёт по тропинке, что ведёт к старому мосту у реки, который весной тонет в воде, а летом, когда спадает уровень, висит прямо над водной гладью, почти касаясь её досками. Это единственное место в деревне, откуда взрослые всегда гоняли детвору, боясь, что кто-то по неосторожности поскользнётся, да утонет.       За день вода речки остывает, и над водной гладью начинает стелиться лёгкий, серебристый туман. Он лежит низко, будто дыхание земли, и кажется, что если войти в него по щиколотки — исчезнешь, растворишься, станешь частью чего-то старого, древнего. Дима спускается к воде и находит удобное место — поваленное дерево, гладкое от летних дождей, толстое, как скамья. Студент садится, вытягивая ноги, и кладёт ладонь на тёплый ствол дуба.       Побрацкий достаёт сигарету и, на этот раз не забыв взять её со стола, чиркает зажигалкой. Оранжевый огонёк на секунду освещает его лицо: усталое, успевшее загореть под беспощадно палящим деревенским солнцем, с чуть суженными глазами. Он делает первую затяжку, дым смешивается с туманом, растворяется в воздухе почти сразу.       И в этот момент, когда он закрывает глаза, блаженно расслабляясь, совсем рядом слышит смех. Женский, звонкий, лёгкий, будто звон колокольчиков. Дима поднимает голову резким движением, крепче сжимая в зубах сигарету, сердце на секунду стучит быстрее.       В десяти метрах от берега, в воде, прямо в тумане, стоит девушка. Чёрная майка под серой растянутой футболкой липнут к телу, мокрые крашенные волосы, — пурпурные, Дима готов сотку поставить, голубыми кончиками — спадают на лоб, не доходя длиной до плеч, обрамляя острое, вытянутое лицо. Вода доходит ей до пояса, скрывая в себе нижнюю часть тела. Кожа девушки бледная, почти светящаяся под лунным свечением. Она смотрит на него из воды, смеётся, в глазах горят игривые огоньки веселья. И машет рукой энергично, будто зовёт к себе. Дима моргает. Моргает ещё раз, протирая глаза пальцами.       И… всё.       Девушки с пурпурными волосами нет. Серебряный туман немного разорван, по воде расходятся круги, словно кто-то только что сильно нырнул. Дима резко выдыхает, быстро тушит сигарету о ствол дерева, даже слишком быстро, чуть не обжигая пальцы.       — Блин… жара совсем мозги расплавила, — шепчет он нервно, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Но лёгкое дрожание выдает его, но студент ссылается на вечерний холод.       Парень резко встаёт, стряхивая песок и прилипшую кору дерева со штанов, и разворачивается, быстрым шагом идя обратно по тропинке домой. Шаги получаются быстрыми, почти паническими, и Побрацкий нервно сжимает в кармане телефон, водя большим пальцем по трещинам на экране. И всё это время, — даже когда деревня уже виднеется между деревьями — в ушах всё ещё звенит тот смех, звонкий, но нежный. Слишком живой для тумана.       Комната тихая, как бывает только в старом деревенском доме, за окном привычное трещание сверчков, где-то потрескивают стены, сквозняк шевелит занавеску. Дима лежит на спине, руки сцеплены в замке на груди, взгляд упирается прямо в потемневший от времени потолок чердака, в крышу. Тот весь в мелких трещинках, пойдёт дождь, ему точно сладко не будет.       Но парень никак не может уснуть. Перед глазами снова и снова всплывает тот миг: серая футболка на девушке, клейкая от воды, туман вокруг неё, этот смех… И рука, этот лёгкий жест, плавный, будто в замедленной съемке.       Парень переворачивается на бок, потом на другой. Тянет руку к телефону под подушкой— экран чёрный, сеть всё равно не ловит, убирает его обратно. Закрывает глаза и мгновенно видит силуэт в воде. Открывает их и видит на потолке те же трещины. Снова закрывает глаза и слышит, как в ушах отражается тот звонкий смех, не выходящий из мыслей.       — Да что ж такое то… — шепчет он в темноту, сжимая пальцами ткань простыни.       Студент настойчиво пытается убедить себя, что это была игра света, усталость после дороги, жара, сигарета на голодный желудок — всё что угодно, только не то, что виделось на самом деле. Но сердце стучит иначе, слишком быстро, слишком тревожно.       Он затягивается тяжёлым одеялом до груди, словно упрямо пытается спрятаться от навязчивых мыслей, а взгляд сам собой вновь поднимается к пыльному потолку, может, там появиться яркая голографическая табличка с ответом, как бывает в новых западных киберпанковских фильмах.       Ответа нет.       «Она смотрела прямо на меня.»       С этими мыслями, не отпускающими, цепкими, парень постепенно проваливается в сон, глаза начинают слипаться, комната тает в сонной дымке. Последним, что Дима чувствует где-то вдали сознания, перед тем, как отключиться, становится странное смутное ощущение, что имя девушки он уже мог где-то слышать