Это не его история

Уилл Байерс – не герой. Это не его история. Достаточно очевидные, как ему самому кажется, факты. Возможно, это история Джейн, такой вариант похож на правду. Или история Эл, как ее обычно называют остальные. Но за то время, которое они прожили под одной крышей вдали от Хокинса, как брат и сестра, он все же привык называть именно Джейн. Воспринимать не как какую-то супергероиню, девочку с невероятными способностями, а как кого-то обычного. Такого же, как и сам Уилл. Сталкивающегося со схожими проблемами. Которые во многом отличаются от того, с чем приходится справляться большинству, конечно же. Но все-таки остаются обычными. Тупые одноклассники, школьная травля, типичные подростковые глупости… ладно, может, не совсем типичные, потому что, конечно же, равно как и он сам – Джейн не вписывается. Ее сложно загнать в какие-то рамки, заставить быть, как все остальные. В этом, наверное, вся суть. Верно? Все-таки, как бы Уилл ни притворялся, будто сам обычный – он тоже не вписывается. Ему для этого даже никакие суперспособности не нужны, достаточно просто быть самим собой – тихим, склонным к одиночеству, предпочитающим кисть и холст чему-нибудь крутому, вроде баскетбола или бейсбола. Совсем не интересующемуся девчонками. Последний пункт он предпочитает даже мысленно не произносить почти никогда, если только очень редко и совсем шепотом, чтобы даже самому почти не слышать. А уж тем более предпочитает не додумывать его и не делать выводов о том, что это для него значит. Из всех обидных кличек только две всегда были особенно популярны: Зомбенок и… И еще одно. То, которое в его адрес временами с отвращением цедил даже отец. Хотя этого человека вряд ли можно назвать отцом. В последние раз Уилл видел его так давно, что уже начинает забывать лицо, и хотя мама предпочла это умолчать, Джонатан вскользь, с презрением рассказывал, что этот человек возвращался домой в то время, когда он был на Изнанке. Но лишь в надежде раздуть из предполагаемой смерти своего младшего сына скандал и заработать на этом денег. Хотя Уилл думал, что должен был ощутить больше боли из-за таких новостей, но после всего случившегося, целой недели кошмарного выживания там, по ту сторону, это перестало иметь такое уж большое значение. Разве что немного неприятно царапнуло, но он понял, что этого и следовало ожидать, в общем-то, а следом просто… отпустил. Нет для него самого пользы от злости и обиды на того, кому просто плевать. А им с мамой и Джонатаном все равно лучше без этого человека. Так какой смысл из-за него горевать? Для этого есть уйма куда более достойных причин. Но то, что даже отец называл его тем самым словом еще в то время, когда Уилл был еще совсем ребенком и в такую сторону по определению не мог даже думать, наверное, о чем-то говорит. Хотя, возможно, говорит лишь об уровне придурошности этого человека. Тем более, что ему приходило в голову так изредка называть и Джонатана, который, вообще-то, уж точно заинтересован только в девушках. Вот только, сколько себя в этом ни убеждай, даже если его слова и он сам больше значения иметь не должны, все равно одним воспоминанием об этом тошнотворно душит. Потому что, каким-то образом – уже тогда этот человек знал. Знал и презирал собственного сына за хоть какие-то, еще совсем невинные проявления этого – отличий от его представления настоящего мужчины, которые в нем уловил. Вместо тяги к баскетболу, бейсболу, желанию пойти и пристрелить какое-нибудь спокойно живущее себе животное в лесу – тяга к кистям, холстам и музыке. Вместо того, чтобы вечно драться, быть громким, заполнять все пространство, устанавливать свое главенство над другими и считать себя важнее всех – оставаться тихим, спокойным, предпочитать по возможности улаживать конфликты словами, а лучше вообще в них не влипать, а уж тем более не махать кулаками. Вместо оправдания надежд своего так называемого отца – полное их разрушение одним фактом своего существования. Уж что есть. По итогу именно эти два оскорбления – Зомбенок и то самое – стали тем, что лучше всего описывает самого Уилла и всю его жизнь. Он обычный в том смысле, что в нем нет ничего особенного и выдающегося. Но он фрик в том смысле, что не вписывается и оставался бы странным, ненормальным, неправильным даже без всей этой истории с Изнанкой. В тот год, что они были братом и сестрой, у него создалось ложное ощущение, что и Джейн такая же. Будто они были вместе против всего мира. Девочка из лабораторий, лишившаяся своих суперспособностей, неловкая и неуклюжая в общении – и странный, нелюдимый Зомбенок, который неделю провел на Изнанке и пережил одержимость Истязателем разума. Та еще из них вышла компания. Словно они и созданы для того, чтобы вдвоем всем противостоять. Но это было ложное ощущение. Потому что из них двоих только в Уилле нет ничего особенного, просто так уж вышло, что ему не повезло и именно он попался под руку Векне первым. Наверное, потому что из их компании, вообще из всех вокруг показался самим слабым, тем, кого проще всего сломать. Полностью это оправдал. Но Джейн? Или, может быть, все-таки Эл… Она-то как раз само воплощение слова особенная. Пусть ее по случайности и забросило в ряды обычных, но было лишь вопросом времени, когда все изменится и к ней вернутся способности, делавшие особенной. Супергероиней. Той, кто способна одним движением ладони как уничтожить весь мир, так и спасти его – но, в отличие от Векны, выбирает всегда второе. Если это и чья-то история, то определенно ее. Хотя, на самом деле, Уилла окружает целая уйма очень выдающихся, храбрых, замечательных людей, достойных восхищения. У которых, может, и нет каких-то суперспособностей, но менее особенными они от этого не становятся. Это и Майк, их лидер, их сердце, тот, кто всегда вел за собой, вдохновляя быть смелыми и совершать героические поступки. Это и Лукас, у которого не так давно был шанс стать наконец нормальным, выбраться из тени всей этой фриковости, но вместо этого он выбрал сложный, правильный, страшный путь, оставшись вместе с ними и продолжая сражаться. Это и Дастин, громкий, яркий, всегда заявлявший о себе миру ясно и четко, за кажущимся на первый взгляд бредом которого часто скрываются по истине гениальные мысли и идеи. Или, по крайней мере, таким он был когда-то. Потому что после смерти Эдди… Эдди. Пожалуй, он тоже мог бы быть главным героем этой истории, а Уиллу очень жаль, что потерял свой шанс его узнать. Судя по тому, как существующая теперь, более мрачная, угрюмая версия Дастина, так и продолжает носить футболки его ДНД-клуба в память о нем, отказываясь забывать и плюя на все неприятности, которые это доставляет – Эдди действительно был настоящим героем. Умер, как настоящий герой. На самом деле, список тех, чья это может быть история, Уилл мог бы продолжать очень долго. Это и его мама, смелая и сильная, отказавшаяся сдаваться и продолжившая искать его даже в то время, когда все остальные считали ее сумасшедшей. Это и Джонатан, осторожный, вдумчивый, но храбрый, лучший брат из возможных, всегда продолжавший поддерживать, даже если в какой-то момент они и немного отдалялись друг от друга. Это и Макс, буквально пожертвовавшая собой ради того, чтобы у них был хотя бы шанс победить Векну, а теперь лежащая в коме. Это целая уйма прекрасных, смелых, ярких людей, которые окружают Уилла. Но он сам? Если бы их жизнь была серией фильмов, вроде Звездных войн, то в первом он был бы лишь именем, вокруг которого все вертится. Слабый пропавший мальчик, которого ищут храбрые и сильные люди, по каким-то непонятным причинам им дорожащие. При этом самого Уилла в том фильме даже толком и не появлялся бы. Просто тот, кого спасают, потому что он слишком слаб, чтобы спастись самому. Вот и все. Во втором фильме, хоть его лицо мелькало бы чаще, суть от этого не изменилась бы. Опять Уиллу уготована роль того, кого спасают, потому что он был идиотом, возомнившим себя сильным. Тем, кто может противостоять Истязателю разума, но на самом деле лишь любезно предоставил ему возможность вселиться в себя, чем в очередной раз доставил остальным уйму проблем. В следующих фильмах Уилл и вовсе не играл бы какой-либо существенной роли. Был бы так, персонажем второго плана, который изредка напоминает о себе, появляясь в кадре или подавая голос, но большую часть времени о нем просто забывают. На самом деле, его такой вариант вполне устраивает. Ему никогда и не хотелось быть главным героем. Уиллу достаточно оставаться тихим и неприметным, по мере возможностей помогать своим друзьям и семье. Хотя, кажется, лучшее, чем он может помочь им – это не влипать в неприятности и не заставлять постоянно себя спасать. Еще у него, конечно, после похищения и недели, проведенной на Изнанке, остался тот самый радар на Векну – ну, теперь-то они знают, что это всегда был Векна, – но это не казалось таким уж существенным. Всего-то и пользы – ощутить, когда он где-то рядом и вновь готов обратить Хокинс в хаос и пепел. Но сейчас все изменилось. По каким бы то ни было причинам, может быть, потому что Векна становится все сильнее, но все-таки Уилл вновь получил возможность следить за ним, только теперь куда ярче, отчетливее, реальнее, чем было во времена Истязателя разума. Буквально видя его глазами. Глазами тех, кого он контролирует. Когда это выяснилось, ему казалось – такой вариант останется максимумом его возможностей. Максимумом пользы, которую может принести. Следить за Векной и узнать что-то полезное. То, что поможет им спасти всех этих детей. Не позволить им пройти через то, с чем когда-то пришлось столкнуться ему самому. Но теперь. После всего, что ему сначала сказал Майк – о том, как он мог бы сам перехватить контроль над Векной, над всеми, кем тот управляет; быть Уиллом Мудрым и использовать магию, которая им сейчас так нужна. После всего, что ему затем сказала Робин – ее слова о том, что все ответы на самом деле всегда были внутри нее самой. Нужно было только суметь их увидеть. После того, как увидел демогоргона, нападающего на Майка, вот-вот готового порвать его на куски…

***

Уилл Байерс – не герой. Это не его история. Возможно, Векна прав, он всегда оставался лишь слабым мальчиком, которого оказалось так легко сломить. Была ли Барбара, подруга Нэнси, сильнее? Боролась ли она смело с тем, что напало на нее, и потому ли погибла? Пока в это время слабый мальчик Уилл мог лишь прятаться, прятаться, прятаться, судорожно стискивая в руках ружье… Но все-таки он больше не тот мальчик. Все еще не герой, конечно же. Не главный, не какой-либо в принципе. Только вот и убивать так легко близких, самых важных ему людей, когда есть хоть мизерный шанс это предотвратить, помочь им. Не позволит.

***

Кажется, этого Векна все-таки не учел.

***

Позже, когда Уилл наконец приходит в себя, дезориентированный и ощущающий себя так, будто его пропустили через мясорубку, то первым, что слышит, конечно же, оказывается такой знакомый мягкий и обеспокоенный голос. – Уилл? Уилл, милый… Наконец-то ты проснулся. Я начинала переживать. Как ты? Хочешь чего-нибудь? Воды, может быть? Хотя Уилл еще недостаточно вернулся в реальность, чтобы даже просто проморгаться, по-настоящему увидеть ее, сконцентрироваться на посыпавшихся на него вопросах и тем более на попытках ответить, он уже чувствует, как приподнимаются уголки губ. Будто есть такое время, когда мама за него не переживает. Кажется, тревога за младшего сына не отпускает ее даже тогда, когда он мирно спит в собственной кровати, находясь в полной безопасности. Хотя, конечно, если вспомнить о происходящем вокруг – полной безопасности сейчас не существует по определению… но суть не в этом. Только вот учитывая все, через что ей пришлось пройти по его вине, Уилл свою маму за нахождение, кажется, в состоянии постоянной тревоги за него винить не может. Он, вроде как, понимает – наверняка на ее месте вел бы себя точно также. Просто иногда ее излишние забота и опека душат. Угнетают. Наверное, если бы могла – она завернула бы его в пузырчатую пленку и запихнула в какой-нибудь полностью безопасный, защищенный от любых возможных бедствий бункер. Но и тогда вряд ли полностью успокоилась бы. Всегда, когда Уилл не выдерживает, немного срывается и высказывает ей что-то на этот счет, потом ощущает себя отвратительно. Мало того, что заставил свою маму со стольким столкнуться, потому что был слишком слабым, так теперь еще и огрызается на нее только за то, что она о нем беспокоиться, хочет убедиться – тех кошмаров, которые уже произошли с ним, больше не повторится. Можно ли быть еще более ужасным сыном? – Я в порядке, мам, – в ответ хрипит Уилл грубым, наждачным голосом, уже один только звук которого, кажется, подтверждает, что он на самом деле не так уж и в порядке. Пару раз прокашлявшись, ему все-таки приходится признать: – Хотя вода, наверное, не помешает. Конечно, мама тут же уносится, а место ее обеспокоенного лица в проясняющемся поле зрения занимает сияющее лицо Майка, от одного вида которого сердце так знакомо и так по-глупому сбивает ритм. Как бы Уилл ни приказывал ему перестать, это никогда не срабатывает. Не срабатывает и сейчас, когда еще даже толком не пришел в себя, а уже приходится сталкиваться с такими кошмарно-прекрасными испытаниями, как Майк Уиллер, который уже наклоняется к нему и воодушевленного, восхищенно выпаливает: – Ты был так крут, Уилл! Показал этому Векне! Я всегда знал, что ты сможешь перехватить контроль! Использовать его силу против него самого – и ты сделал это! Без тебя я был бы уже мертв… – Как и я, – доносится до ушей еще один знакомый голос, и Уилл наконец получает возможность со смесью облегчения и разочарования оторвать взгляд от сверкающих восторгом и совсем чуть-чуть остаточным беспокойством глаз Майк, чтобы посмотреть на того, кто заговорил. Это Робин. Она смотрит мягче, в глазах больше беспокойства и благодарности, но и более тусклое, сдержанное восхищение там, как ни странно, также есть. Из-за этого Уилл ощущает, как уголки его губ сами собой приподнимаются чуть выше. Ему непонятно, почему Робин вообще с ним общается. Может, только из жалости. Может, потому что вынуждена – в их условиях не то чтобы есть возможность перебирать и воротить от кого-то нос, учитывая, что им нужно держаться вместе ради элементарного выживания. Но все-таки она очень классная, а Уиллу нравится думать, что их теперь можно назвать друзьями. Но потом она скашивает взгляд на восторженного, сияющего Майка. Вновь переводит на Уилла. Театрально округляет глаза, глядя при этом со значением, слишком уж понимающе, и вновь, как и там, в туннелях, во время их разговора, у него появляется ощущение, что Робин знает. Просто знает. Обо всем том, что он боится говорить даже самому себе. Наверное, ему следует ощущать из-за этого куда больше паники и страха, чем чувствует на самом деле, и с кем-то другим так с высокой вероятностью и было бы. Но речь о Робин. А Уилл видел ее, целующей другую девушку, у него от воспоминания об этом все еще скручивает внутренности немного паническим, испуганным, но не неприятным образом. Без отвращения или ненависти, которые наверняка ощутило бы большинство. До сих пор у него было такое впечатление, будто во всем городе – а может, и во всем мире – он такой один. Понимал, что это глупо. Потому что Уилл не какой-то особенный, никогда им не был. Но в их небольшом, богом забытом городке, где на всех, кто хоть немного отличается, готовы пойти с вилами и копьями, он все-таки оставался уверен, что никого, похожего на него, уж точно не отыщет. А тут вдруг – Робин. Принимающая себя такой, какая она есть. Открыто рассказывающая ему о том, как именно это произошло – ее принятие себя вместо того, чтобы бежать от этого или пытаться взваливать ответственность за такое принятие на кого-то еще. Очевидно, догадывающаяся о том, что Уилл… …что Уилл – такой же, как и она. Что его Тэми Томпсон – это Майк Уиллер… Даже думать эти мысли так страшно, а уж тем более произносить их вслух! Только все не полностью также, как у нее, конечно же. Если Уилл все правильно понял, то Робин даже толком не общалась с Тэми, лишь наблюдала со стороны по большей части, пока не появился Стив-шикарная-прическа-Харрингтон и не сконцентрировал на себе внимание объекта ее обожания. Тем самым, не понимая этого и к этому не стремясь – все разрушив. Но Майк – лучший друг Уилла. Они знакомы с тех пор, как были еще совсем детьми. Это сложнее. Страшнее. Зато теперь, когда узнал о Робин и убедился в том, что такие, как он сам, не просто существуют, но еще и могут жить в полном согласии с собой, не пытаясь от себя прятаться, не испытывая отвращения к этой части себя – Уиллу даже дышать стало легче. Наконец он может по-настоящему подумать мысль о том, что его чувства к Майку не совсем… дружеские. Хотя тут же ощущает прилив страха, даже ужаса, по крайней мере теперь ему удается больше не тонуть настолько в панике и омерзении к себе, как это бывало раньше; получается и дальше продолжать дышать, не начиная отчаянно задыхаться. Простой факт существования Робин уже очень сильно ему помог. Их дружба – помогла еще сильнее. А мысль о том, что именно она, из всех людей, могла сформировать очень точные догадки о нем, не пугает так сильно, как могла бы. Потому что если и существует человек, который действительно поймет и не будет осуждать, то это точно Робин. Хотя у Уилла есть подозрения, что Джонатан мог также догадывался обо всем, и он очень, очень ценит поддержку своего брата, факт того, что тот все еще от него не отвернулся – ему просто не под силу действительно понять, как бы ни пытался. Потому что у него есть Нэнси. Пусть отличающийся от остальных Джонатан также немного ненормальный в хорошем значении – и они с Уиллом ненормальные вместе, – но именно в этом смысле он абсолютно обычный. Их отношения с Нэнси полностью поддерживаемые обществом, за них никто и никогда не будет порицать. Но вот Робин? Она может понять, потому что пережила и продолжает проживать все это на собственном опыте. Потому что им с Вики приходится прятаться по углам, чтобы никто ничего не увидел. Потому что ей явно пришлось попаниковать, когда осознала, что их кто-то заметил – за что до сих пор ощущается отголосок вины. Но Уилл и сам запаниковал, потому сделал то, что у него получается лучше всего. Сбежал. Попади в такую ситуацию Джонатан и Нэнси, то максимум ощутили бы легкий стыд – она, наверное, в большей степени, потому что общество куда менее справедливо к девушкам, чем к парням. Но и все на этом. Бояться им было бы нечего, в отличие от Робин. Хотя Уилл все еще не готов поговорить с кем-либо в принципе – и с ней в частности – обо всем прямо; не готов рассказать то, что ему так сложно и страшно проговаривать даже мысленно. Возможно, однажды он все-таки готов будет. Но сейчас в ответ на этот ее слишком понимающий взгляд, Уилл, ощущающий, как у него немного теплеют щеки, тут же переключается на Лукаса, который тоже здесь и тут же подхватывает словесно: – Ты и меня спас, дружище, – криво при этом ухмыляясь. С тех пор, как Макс оказалась в коме, все его улыбки – немного кривые, болезненные, неестественные. Полностью искренних улыбок у него в арсенале больше нет и наверняка не будет до тех, пока его девушка, которую продолжает навещать день за днем, наконец не придет в себя. А Уилл это не только понимает, но и уважает. Такая преданность многого стоит. Они продолжают наперебой восхищаться тем, как крут был Уилл, когда заставил тех демогоргонов взмыть воздух, переломав им кости, и, похоже, никого из них не смущает тот жалкий факт, что после он грохнулся в обморок. В принципе ничего в этой ситуации не смущает и не напрягает, в отличие от него самого. Хотя вернувшаяся с водой мама заставляет их немного угомониться одним только строгим взглядом, тарахтеть наперебой никто не перестает. Пусть напоказ Уилл и старательно тянет улыбку, слушая эти восторги, но по мере того, как все больше приходит в себя и в голове все сильнее проясняется – чувствует, как к горлу начинает подкатывать тошнота. Значит, вот как оно было со стороны. В тот момент у него не оставалось возможности видеть окружающий мир – он видел лишь мир, окружающий тех, кого контролировал Векна, так что не знал, как все должно было выглядеть. Но теперь понимает, что, по сути, это происходило также, как с Макс и другими тремя жертвами, заставившими Изнанку начать прорываться в реальность. Зависание в воздухе. Изломанные конечности. Наверное, и глаза внутрь провалились бы, если бы у демогоргонов вообще были глаза. Конечно, Уилл поступил правильно. Если бы у него была возможность вернуться назад, ничего не стал бы менять. От этого буквально зависела жизнь его друзей, и, если бы продолжил бездействовать, то все они – и Майк, и Лукас, и Робин, и кто знает, сколько еще близких ему людей, были бы сейчас мертвы. Демогоргоны заслужили свою смерть. Нет никаких причин о них сожалеть, так что он и не сожалеет. Просто мысль о том, что убивал их Уилл также, как Векна убивал своих жертв, заставляет его ощущать все сильнее накатывающую тошноту. В то время, когда он был одержим Истязателем разума, то по глупости думал, что сумеет тайком шпионить за ним и передавать информацию своим людям, таким образом приносить пользу. Но чем это обернулось по итогу? Уилл переоценил себя. Не смог. В результате это он сам стал тем, кого Истязатель разума использовал, чтобы передать ложную информацию близким ему людям и подставить их под удар. Те погибшие в туннелях, попавшие в ловушку солдаты; все, кто был в лаборатории, когда она подверглась атаке демопсов. Хороший, обычный, нормальный Боб, который вообще никогда не должен был стать частью этой истории. Все их смерти – на совести Уилла. Потому что он оказался слишком слаб и не смог противостоять Истязателю разума, позволив себя подчинить и обмануть близких людей. Что, если история повторится? Да, на этот раз Уиллу удалось помочь и предотвратить кошмар. Но в следующий раз все может обернуться иначе. Вдруг Векна поймет, что он сделал – и тогда использует это против них? Заставит его убивать уже не демогоргонов, а собственных друзей, семью? Сможет ли Уилл этому сопротивляться или сдастся также, как это было несколько лет назад? Вдруг в следующий раз уже от его собственных рук умрут Лукас, или Робин, или мама, или Майк, или кто-либо из важных ему людей. Смогут ли они тогда остановить его? Будет ли рядом Джейн, чтобы сделать это? Одна мысль о том, что сам убьет кого-то из них, приводит Уилла в ужас, но он по-прежнему продолжает улыбаться, слушая все, что они ему говорят, и пытается никак не подавать вида. У него за плечами годы опыта в такого рода притворстве, показательном изображении того, что все в порядке, когда все совсем не в порядке. Так что и сейчас все ведутся, не замечая ничего. Даже мама. Но есть один человек, который всегда умел видеть больше остальных. С его удивительным талантом замечать каждый раз, когда с Уиллом что-то не так, даже если тот пытается ничем этого не выдать. По любым мельчайшим изменениям в нем. Это Майк. Конечно же, это Майк. Вот и сейчас, пока остальные продолжают говорить наперебой – он, еще недавно самый воодушевленный и сияющий из всех, вдруг притихает. Принимается слишком уж внимательно, проницательно, серьезно сверлить взглядом Уилла с вновь вернувшимся беспокойством в глазах. Но все-таки ничего не говорит. Так что он слабо надеется – может, момент пройдет, и Майк просто отпустит это, не станет задавать никаких вопросов. Поверит в эти попытки изобразить полнейший порядок.

***

Это зря, конечно.

***

Наконец, мама не выдерживает и разгоняет всех остальных, потому что толпа уже собралась немалая, а Уиллу, по нее мнению, нужен отдых. Который, если честно, ему и правда не помешает, все-таки это оказалось выматывающим занятием, самому использовать силы Векны, обращая их против его монстров. Как Джейн постоянно такое проживает и не грохается ежесекундно в обморок? Наверное, это можно считать очередным доказательством того, что она стократно сильнее слабого, ни в чем не особенного Уилла. Все-таки прогнать вообще всех маме не удается, потому что Майк использует карту-лучшего-очень-обеспокоенного-друга, а еще делает умоляющие щенячьи глаза, которые всегда срабатывают, если только чуть-чуть попытается. Ему становится просто невозможно отказать. По крайней мере, именно так происходит с самим Уиллом, хотя он, наверное, немного предвзят. Теперь срабатывает тоже, поэтому он остается, что в какой-то другой ситуации только обрадовало бы. Но точно не сейчас. Хотя оставаться с ним наедине вообще становится все сложнее и сложнее, все-таки Уилл справляется. Пытается. Пусть их дружба и подкосилась в то время, когда он уезжал из Хокинса, после его возвращения все стало… ладно, не так, как было. Но к тому, как было, реальность вернуться и не могла, учитывая всю эту историю с Векной и с прорывающейся в реальный мир Изнанкой. Главное, что они опять лучшие друзья. По-настоящему. Много общаются, болтают на разные темы, и хотя тот факт, что зачастую такой темой становится Джейн, причиняет немало боли, Уилли пытается быть и хорошим другой Майку, и хорошим братом ей. Дает советы по мере своих возможностей, если учесть, что опыт в отношениях у него нулевой, а уровень влечения к девушкам даже ниже нуля. Он всегда знал, что с Майком у него нет и не может быть никаких шансов на что-то большее, чем дружба, потому даже не думал в такую сторону и лишь отчаянно пытался как раз дружбу сохранить. Это все, что Уиллу нужно. Все, о чем он может мечтать. В это время у Майка с Джейн та история любви, которая как раз достойна экранизации. Если бы все, происходящее в Хокинсе, все-таки было серией фильмов, то именно их отношения наверняка находились бы в самом центре. Еще, возможно, треугольник Джонатана-Нэнси-Стива. Может, также вся эта странная история между мамой и Хоппером, которые так долго шли к тому, чтобы быть вместе. Фу. О последнем, как об истории в таком контексте, Уилл все-таки предпочтет не думать. Но именно Джейн здесь – супергероиня, спасающая всех. А Майк – ее Лоис Лейн или типа того. Так что их история красивая, правильная, именно такая, какой и должна быть, без всяких мерзким, неположенных чувств парня к парню. Они та идеальная пара, которую можно считать образцовой, такой, на какую все должны равняться, а Уилл бы ни за что не стал это портить. Когда он ловит себя на чувстве зависти к Джейн, то ненавидит это и тут же пытается оттолкнуть подальше, хоть и получается не всегда. Но правда пытается. Очень, очень пытается быть и хорошим лучшим другом, и хорошим братом. Тем более, что у них с Майком все сейчас пришло в норму и опять быть с ним настоящими друзьями уже, наверное, намного больше, чем Уилл заслуживает, учитывая все эти не совсем дружеские… чувства, которых в нем быть не должно. Но которые оказалось невозможно просто из себя вырвать. Иногда он задумывается о том, какую реакцию получил бы от своего лучшего друга, если бы рассказал ему обо всем. Конечно, даже в мечтах Уилл не позволяет себе думать о том, что это могло бы оказаться взаимно – только больнее потом будет возвращаться в реальность. Но вот насчет остального… Смог бы Майк принять такую есть часть или испытал бы отвращение? Возненавидел? Оттолкнул? Раньше ему казалось, что иначе не могло бы быть, а вариант с принятием просто невозможен. Ведь это же мерзко, разве нет? Весь мир говорит, что мерзко, и хотя люди вокруг бывают невообразимо глупы и зашоренны – один лишь тот факт, что все считают злодеем Эдди, который храбро отдал за них жизнь, уже многое демонстрирует, – но убеждать себя в этом, когда речь заходить о самом Уилле, гораздо сложнее. Хотя после начала их с Робин дружбы он все же начал скользь допускать мимолетную, пропитанную слабой надеждой мысль, что, возможно, Майк все-таки смог бы принять. Конечно, иногда он может быть резким и грубоватым, но это зачастую бывает от переполняющих его эмоции, которые не очень-то умеет нормально выпускать наружу, а сердце у него при этом огромное, готовое остановиться ради своих друзей. Так, может, все же есть небольшой шанс, что он остался бы другом Уилла? Но учитывая все, происходящее вокруг, сейчас как-то не до мыслей об этом, так что мелькает лишь по периферии, а обдумать по-настоящему возможности нет. Им теперь даже не до игр в ДНД, в общем-то. Все четверо как-то почти не сговариваясь сошлись на том, что, пока не удастся победить Векну – их игры придется отложить до более спокойных, мирных временем. Но, как ни странно, поиграть им все-таки удалось. Что еще страннее – инициатором стали не кто-то из них четверых. А Джонатан, Нэнси, Робин и Стив. Они сказали, что им всем не помешает небольшая передышка, сами придумали сценарий, втащили во все это и Джейн, позаботившись о том, что не подвергнуть ее опасности, конечно, а мастером подземелий стал Стив – из-за чего все его продолжают подкалывать, но на самом деле ему удалось не так уж плохо. Это было забавно. Конечно, сценарий оказался немного несуразный и неуклюжий, минимум крови и максимум бессмысленных, добродушных глупостей, но главное, что они повеселились и ненадолго отвлеклись от реальности. Даже Дастин, который, когда-то самый веселый из них, теперь стал самым мрачным. Ну а Джонатан, Нэнси, Робин и Стив теперь на официальных правах приняты в круг ботанов и фриков, из-за чего особенно сильно ноет последний… Но и он же сильнее них всех увлекся и втянулся во все это, когда они играли, так что никто его нытью не верит. Неплохо было бы повторить. Если, конечно, все из них выживут. Раньше-то они только продолжали поиски Векны, но по сути ничего особенного не происходило. Ну, бывали периодические нападения демогоргонов, конечно – только вот это так, уже обыденность, а Уилл едва не скучает по тем временам, когда даже один из них был чем-то особенным и невообразимо страшным. Теперь же из злодея всей кампании он превратился в случайного монстра, которого убиваешь, проносясь по сюжету, и едва это замечаешь. Ладно, не прям случайного, потому что это все еще смертоносные твари, способные легко убивать. Зато когда их один-два – справляться с таким они научились.

***

Но сейчас все закрутилось. А Уилл хоть и рад тому, что сумел перехватить контроль над способностями Векны и спасти своих друзей, ощущает, как в нем все сильнее поднимается ужас при мысли о том, чем это может обернуться. Не превратиться ли он сам по итогу в монстра, с которым придется сражаться?

***

Когда они с Майком наконец остаются наедине, это довольно тревожно, настораживающе, уже исходя из одного только уровня его серьезности. Смотрит он так проницательно, будто может все беспокойные, направленные в сторону худших возможных сценариев мысли прочитать у него на лице, от чего никак не спрячешься. Это, конечно, никак не успокаивает. – Что не так, Уилл? – после нескольких минут напряженных гляделок, наконец спрашивает он хмуро и решительно. Рассказывать о своих страхах Уиллу совсем не хочется, он и без того вечно доставляет всем неприятности, а помощи от него почти никакой. Так что опять выставлять себя слабым и трусливым, нуждающимся в помощи, поддержке и спасении, точно не тянет. В итоге ему остается лишь поджать плечами и попытаться опять притвориться, будто ничего не происходит. – Наверное, я просто устал. Оказывается, использование этих способностей очень выматывает. Не знаю, как Джейн… То есть, Эл это выдерживает, – исправляется Уилл, потому что не все даже сходу всегда понимают, о ком речь, если называть ее настоящим именем. Это не проблема только с Хоппером и мамой, еще Джонатаном, которые и сами привыкли так ее называть. Но даже Майк иногда может на секунду-другую зависнуть, услышав имя Джейн. Хотя теперь это уже почти не случается. Как, в общем-то, и сейчас, когда он на исправление никак не реагирует и лишь продолжает напряженно вглядываться в Уилла, кажется, совсем не поведясь на его ложь. С ним всегда так. Майк знает его, как никто больше, включая маму и Джонатана, и понимание этого всегда заставляет что-то трепетать в животе, будто там оживает стая большекрылых птиц, и хотя это пугающе, но не неприятно. Сколько бы Уилл не убеждал себя, что здесь нет ничего особенного, так и должны вести себя и понимать друг друга лучшие друзья, полностью прогнать ощущение ему никогда не удается. Но сейчас та серьезность, в которую утекает разговор, быстро заставляет его прийти в себя, потому что нахмурившийся Майк, оглянувшись вокруг себя и убедившись, что они одни и никто больше не услышит, наклоняется чуть ниже и чуть тише говорит: – Ты боишься, что может повториться та история с Истязателем разума? Только на этот раз не ты перехватишь контроль над его силами, а он – над тобой? От этих слов Уилл в страхе замирает и все его попытки изображать я-в-порядке разбиваются вдребезги. Ничего от себя не оставляя. Конечно, он ожидал, что Майк сможет заглянуть за все маски и распознать – с ним что-то происходит. Но вот то, как ему сходу, вообще без видимых усилий удается понять, что именно – уже неожиданность. Не очень-то приятная неожиданность. Теперь не осталось выбора, рассказывать об этом или. Просто поставили перед фактом. Очевидно, одно выражение лица или взгляд уже выдают ответ, который Уилл сейчас не ощущает себя способным сформировать словами, потому что Майк хмурится сильнее и поджимает губы в упрямом выражении, продолжая говорить сам. – Если так, то я не согласен, – решительно заявляет он. – Тогда ты был ребенком, Уилл. Ну… Ладно, наверное, мы все еще дети, – поколебавшись, с недовольством все же признает Майк так, будто эти слова ему физически больно произносить, тут же вновь тверже и упрямее добавляя: – Но мы пережили и видели больше, чем многие взрослые за всю жизнь. А ты – пережил и видел больше всех нас, вместе взятых… Кроме, может быть, Эл, – задумчиво уточняет он, и то, как от одного ее упоминания выражение его лица смягчается, причиняет боль. Но Майк встряхивается и опять концентрируется на Уилле, дальше произнося со все нарастающей уверенной яростью: – Это не твоя вина, что он смог тогда победить, Уилл. Ты сражался до последнего. Но и тогда он не победил на самом деле! Потому что ты нашел лазейку, – воодушевляется и еще решительнее заявляет он. – Азбука Морзе! Ты все равно смог передать нам нужную информацию, сказать, как победить его, даже когда он контролировал твое тело! Ты знал, что, если мы закроем врата, пока он находится в твоем теле, то ты и тоже умрешь, но все равно придумал способ рассказать нам об этом. Как настоящий Уилл Мудрый! А сейчас ты уже не тот ребенок, ты стал еще сильнее… – Не стал я сильнее, – наконец не выдерживает и огрызается Уилл. Потому что слова Майк, может, и приятные; может, сам он в них и верит – но заслуженными они не ощущаются. Так что сложно не начать спорить, хмуро продолжая: – И никогда не был сильным. Ты не слышал того, что мне сказал Векна… – на секунду Уилл замолкает, ощущает, как от воспоминаний болезненно пережимает горло, но заставляет себя тише продолжить: – Все, что происходит сейчас – моя вина. Все эти похищения – моя вина. Потому что я был слабым и меня оказалось легко сломать, так что он понял – дети самая простая мишень… – Ну, я, конечно, не такой авторитетный источник информации, как какой-то там Векна, но могу сказать тебе, что это полнейшая чушь, – взрывается в ответ злостью и ехидством Майк, вскакивая с места и принимаясь расхаживать перед Уиллом, экспрессивно взмахивая руками и яростно пытаясь донести до него мысль. – Ты был слабым и легко сломался? Ха! Да сейчас! Либо этот Векна специально нес ерунду, чтобы заставить тебя усомниться в себе – а я думаю, что так и есть. Либо он ничего не понимает. Ты неделю – целую неделю, Уилл! – скрывался от него там, на Изнанке. Наверняка потрепал ему немало нервов и заставил беситься. Умудрился найти способ связаться с мамой! Я бы точно так не смог. Меня демогоргон схватил бы сразу, я уверен. Тебе, наверное, и отбиваться от него приходилось… – Вообще-то, у меня было ружье, – едва слышно признает Уилл. Он никогда и никому об этом не рассказал, не считал существенным. Да и вообще предпочитает не говорить ни о той неделе, которую провел на Изнанке, ни в принципе о том, как именно демогоргон утащил его туда. Так что сейчас, когда Майк застывает и переводит на него удивленный, вопросительный взгляд, поморщившийся и чуть смутившийся Уилл впервые кому-то рассказывает. Ничего удивительно, что этим кем-то оказывается именно человек перед ним. – Когда я понял, что за мной кто-то гонится, то сразу побежал домой. Сначала попытался кому-нибудь позвонить, но телефон не работал. Так что я понесся за ружьем… Это, конечно, мало мне помогло, демогоргон все равно меня утащил на Изнанку, то, может, я и выстрел в него. Раз или два. И всегда держал ружье при себе, пока прятался там. По лицу Майка медленно расплывается улыбка, в его глазах вновь загорается тот же восторг, с которым он смотрел, когда рассказывал, как был крут перехвативший контроль над способностями Векны и перебивший демогоргонов Уилл. От этого взгляда внутренности переворачивается, пока тот вновь плюхается на место и восхищенно отвечает: – Как. Круто! Я в одиннадцать лет даже удержать ружье не смог бы, не то что зарядить его или выстрелить. Да я и сейчас лажаю в этом, – фыркает Майк, насмехаясь над самим собой. – По части стрельбы в нашей семье крута только Нэнси. А ты смог не только неделю скрываться от демогоргона, но еще и стрелял в него?.. – Я вряд ли попал… – Да неважно! Главное, что ты стрелял! – отмахивается от тихих уточнений восторженный Майк. А Уилл против воли думает о том, как именно учился заряжать ружье и стрелять. В этой истории нет ничего хорошего. Просто их так называемый отец пытался сделать из него и Джонатана настоящих мужиков в его представлении – спасибо еще старшему брату за то, что всегда принимал удар на себя, сам ходил с ним на охоту, придумывая при этом различные отмазки для Уилла. Так что для него все ограничилось разве что стрельбой по банкам. Не лучшие воспоминания, которыми точно не тянет делиться, так что он просто продолжает слушать, пока Майк упрямо и воодушевленно, без тени сомнения вещает: – После такого еще веришь тупым словам тупого Векны о том, что был слабым и тебя легко оказалось сломить? Да ты столько неприятностей ему доставил! Рассказал нам, как победить Истязателя разума, когда даже не мог контролировать собственное тело! Нет, я ни за что не поверю, что ты позволишь ему управлять собой и как-нибудь навредить нам. Я верю в тебя, Уилл. Тебе только нужно поверить в самого себя. В ответ Уилл немного беспомощно на него смотрит, особенно, когда последние слова звучат так твердо, будто это очевидный факт, который вообще никаким сомнениям не подлежит. У него никогда не было и шанса против Майка Уиллера, правда? Ни единого. Он всегда был обречен просто… просто оказаться во всем этом. В этих чувствах, позволительных для кого-то, вроде Джейн, сильной, смелой, девушки – но непозволительных для кого-то, вроде Уилла, слабого, жалкого. Парня. Но раз уж он именно такой, то это для него и не мог быть никто, кроме Майка. Возможно, никогда больше не будет никто. Может, Робин и смогла отпустить свою Тэми Томпсон, принять сначала саму себя, а затем найти ту, которая приняла ее такой. А Уилл? Его чувства к Майку слишком глубоко укоренились внутри, похлеще Изнанки – здесь нельзя просто закрыть врата, чтобы их от себя отрубить. Все равно порталы продолжат открывать тут и там, выпуская их на свободу самым неожиданным образом в самый неподходящий момент. Это неизбежно. Но сейчас у них есть проблемы поважнее и пострашнее его глупых безответных и непозволительных чувств. Так что Уилл заставляет себя сосредоточиться на главном, хмуро глядя на Майке, веру которого, конечно же, очень ценит, но сам себе доверять таким образом не может. У него нет на это права после того, как один раз уже сдался. Потому отвечает серьезно и решительно: – Но, Майк, если это все-таки случится… – Даже не начинай, – раздраженно обрывает его Майк с той самой, типичной для него грубостью, которая часто мелькает у него, если, вот как сейчас, переполняет эмоциями и ему не удается справиться с ними, а не из-за того, что он действительно хочет быть грубым. – Такого никогда не случится. Я уверен, Уилл, так что… – Но если случится, – настаивает на своем Уилл тверже – обычно он бы сдался и поддался Майку, позволяя ему сказать последнее слово, но точно не в этом случае. Решительно удерживая его взгляд своим, он уверенно произносит, не позволяя себя перебить: – Тогда вам нужно разобраться со мной раньше, чем я кому-нибудь наврежу. Пару секунд Майк непонимающе, озадаченно на него смотрит, а затем у него в глазах наконец загорается озарение, и, вполне ожидаемо, он тут же взрывается, опять вскакивает на ноги и яростно выпаливает на повышенных тонах: – Ты не можешь всерьез просить меня убить тебя… – Ш-ш-ш! – тут же обрывает его Уилл, испуганно покосившись на дверь – маме точно не нужно это слышать, но она, по всей видимости, находится достаточно далеко, чтобы не уловить вырвавшийся из Майка крик, потому что иначе уже ворвалась бы сюда вихрем паники, ужаса и злости. Так что Уилл с облегчением выдыхает, откидываясь обратно на диван, где лежит, и морщась из-за этого – приподнялся он инстинктивно, но только опускаясь понимает, скольких усилий ему это стоило. Похоже, с последствиями того, что сделал недавно, справиться не так уж просто. Восстановиться не так уж легко. – Да, Майк, пожалуйста, кричи об этом погромче, чтобы моя паникующая мама ворвалась сюда, укутала меня в пузырчатую пленку и запретила когда-либо выходить из дома. А тем более видеться с тобой или с кем-то вообще, – с легкой язвительностью отбивает Уилл, вновь переведя немного раздраженный взгляд на Майка, и тот, к его чести, все же начинает выглядеть чуть-чуть пристыженным. Но момент быстро проходит, и он опять возвращается к возмущению. Хотя бы все же снижает громкость голоса, когда гулким, злым шепотом отвечает на это: – Тогда не неси всякую чушь, а я не буду кричать о том, что это – чушь. – Это не чушь, Майк. Все серьезно. Если я вдруг… – Никакого если ты вдруг! Все! Хватит! – опять громче выпаливает Майк, но теперь хотя бы не орет о том, что Уилл предлагает себя убить, и на том спасибо. – Я уверен, что ты просто надумываешь и такого никогда не произойдет, – немного тише продолжает он, но становится только яростнее и возмущеннее, когда решительно выпаливает: – Но знаешь, что? Я в любом случае скорее позволил бы тебе меня убить, чем сам убил бы тебя! Ты мой лучший друг, Уилл! Один из самых важных мне людей! Я ни за что и никогда не подниму на тебя руку! – твердо договаривает он с таким видом, будто решение окончательное и обсуждению не подлежит, никаких споров, аргументов против, компромиссов здесь быть не может. Хотя Уилл должен с этим поспорить, его рот просто беспомощно открывается и закрывается, как у какой-то донельзя нелепой рыбы. Конечно, он знает, что важен Майку. Пусть и были кое-какие сомнения в тот год, когда они почти не общались, зато сейчас, когда между ними все опять хорошо, те испарились. Или почти испарились, потому что какой-то осадок от того времени по-прежнему остался, его не так-то просто полностью прогнать. Но все равно то, что он говорит теперь, это уже слишком. Уилл даже не уверен, что заслуживает таких слов. То есть, это же Майк, он наверняка отдал бы жизнь за любого из них – не только за Джейн, но за Лукаса, за Дастина, за свою семью, даже за Макс, пусть поначалу и был так демонстративно против нее. Так что в этом нет ничего особенного. Никаких причин воспринимать это чем-то большим, чем оно есть на самом деле – проявление дружбы и преданности Майка Уиллера. Но все равно глупое сердце Уилла, отказывающееся слушать разумные доводы – сбивается с ритма и принимается оголтело колотиться в ребра, своим оглушающим стуком еще сильнее дезориентируя и мешая подобрать слова для того, чтобы продолжить спорить с Майком и доказывать ему свою точку зрения. А тот, очевидно, принимает это молчание за свою победу, так что его хмурая, решительна ярость сменяется торжествующей ухмылкой, с которой он произносит: – Вообще-то, если Векна вдруг и правда считает тебя слабым, то это нам только на руку. Он знает об Эл, но не только не знает о тебе, так еще и недооценивает тебя. Ты будешь нашим тайным оружием! Козырем в рукаве! Запасным критом, который мы стопроцентно можем выбросить в любой момент! С тобой мы точно победим, – довольно договаривает Майк, важно кивая и ухмыляясь только шире, будто и правда только что придумал гарантированно рабочий план их победы над Векной. Так что Уиллу остается только немного беспомощно смотреть на него, качая головой. – Ты безнадежен, – вздыхает он, и Майк пожимает плечами с фырканьем. – Я притворюсь, будто это значит что-то хорошее. Вообще-то, да. Так оно и есть. Не просто хорошее – восхищающее Уилла в Майке. Его преданность, верность, умение верить в самый положительный исход. Вообще все в нем, на самом деле.

***

Да уж. Уилл всегда, всегда был обречен по итогу столкнуться с этими катастрофическими чувствами к своему лучшему другу. Другого варианта просто не могло быть.

***

Вот только весь этот оптимизм Майка не то чтобы сильно оправдывает себя, ну а Уилл не то чтобы сильно этому удивлен. Они пытаются. Джейн и Хоппер остаются там, на Изнанке, пока остальным удается вернуться, и иногда с ними получается поймать связь, но не особенно часто и удачно. Хотя все-таки выходит узнать, что она каким-то образом отыскивает свою сестру – и все, включая даже Майка, оказываются поражены. Сестра? Откуда у Джейн взялась сестра? То есть, теоретически это, конечно же, возможно, но… Оказывается, сестра не кровная, а одна из тех, кто рос в лабораториях вместе с ней. Как у Джейн на запястье татуировка – одиннадцать, так у этой девушки – восемь, но таким образом ее никто не называет. Из краткой выжимки событий, потому что на большее у них просто нет возможности, выясняется, что они познакомились в то время, когда в Хокинсе развлекался Истязатель разума, но затем разделились. Чтобы вновь встретиться только сейчас и по случайности. Отыскав ее в плену у военных, которые, по всей видимости, использовали девушку, чтобы создать оружие против способностей Джейн. Ее криптонит. Всей этой информации слишком много, но в то же время слишком мало, остается уйма пробелов, вот только им как-то не до того, чтобы их заполнять. Главное, что суть ясна. Сами они заняты попытками отыскать пропавших детей, а Уилл пробует снова и снова как-то обосноваться со своими новыми способностями. Что оказывается не так уж просто. Конечно, он по определению ничего не может делать, если не находится на одной волне с Векной, но даже когда это происходит и вновь получается оказаться в сознании того, кем он управляет, смотреть с ним одними и теми же глазами, совсем непросто перехватить контроль и вместо того, чтобы просто корчиться от боли и падать в обморок, использовать происходящее на пользу им всем. Когда это произошло впервые, очень помог тот разрушительный, кошмарный факт, что буквально на глазах у Уилла чуть не убили Майка, и это подтолкнуло его вперед. Эхом пронеслись в сознании слова Робин… …у меня уже были все ответы. Вот и у него самого всегда были все ответы, верно? Как бы ни пытался себя месяцами – даже годами – убедить, что все его чувства к Майку исключительно дружеские; как бы ни бежал от реальности и самого себя, считая реальность относительно себя чем-то ужасным, постыдным, достойным лишь отвращения. Тогда, в тот момент. Видя, в какой опасности он находится, наконец Уилл смог найти в этих чувствах не что-то омерзительное и свою слабость, а свою силу, впервые по-настоящему признав их существование. Потому что не мог позволить ему погибнуть. Не знает, как жил бы тогда дальше. Что это за мир был бы без Майка Уиллера, тусклый, серый и унылый? Ради того, чтобы он продолжал дышать, даже прыгнуть через собственные пределы перестало казаться проблемой. А дальше, стоило перехватить контроль над одним демогоргоном, стало проще дотянуться и до других, которых контролировал Векна, находившихся вне поля собственного зрения. Увидеть, что в опасности также и Лукас с Робин – невероятно важные для Уилла люди. Это только подкрепило его уверенность и силу, настойчивее подтолкнуло к сражению. Дальше он просто сделал то, что сделал. Это не было чем-то осознанным или полностью контролируемым, сплошные инстинкты, и теперь чем дальше, тем сильнее Уиллу кажется, что это было просто единичной случайностью, в которой нет его заслуги. Так что и повторить это невозможно.

***

Что с этим делать, он не уверен. Ну и зачем ему способности, если слишком слаб для того, чтобы суметь полноценно их использоваться? Звучит довольно жалко. Бесполезно, как и сам Уилл. Но затем…

***

– Возможно, тебе и не стоит пытаться сделать это полностью осознанно или контролируемо, – задумчиво говорит Робин в один из дней. Это случается после очередной неудачи Уилла, когда он приходит в себя после еще одного обморока, которому даже не предшествовал хоть какой-то результат. Теперь они идут бок о бок и, видимо, его раздосадованное и угрюмое по отношению к самому себе настроение довольно очевидно, пусть и пытается обсуждать отсутствие хоть каких-то успехов так, будто это никак не задевает. Но спасибо Робин за то, что не пытается жалеть или утешать, вместо этого выдвигая идеи, звуча твердо и конструктивно, пока продолжает: – То есть, в тот день, когда ты спас меня, Лукаса и Майка, то тоже не действовал полностью обдуманно, правда? Как я понимаю, ты просто увидел, что Майк в опасности и – бум! – изображает она взрыв, прижав ладони ребром друг к другу и резко выпрямив сжатые пальцы, которыми шевелит, пока смотрит большими, театрально округленными глазами. – Магия произошла. Ну, знаешь, как и говорил тебе Майк, – приподнимает Робин бровь, вдруг многозначительно, очень уж знающе заухмылявшись. – Тот, который твой лучший друг. Просто лучший друг. А ради него ты, очевидно, готов перепрыгнуть все мыслимые и немыслимые барьеры. Ничего особенного, – пока она расслабленно фыркает с добродушной насмешкой, Уилл ощущает, как щеки у него от всех этих совсем не тонких намеков немного теплеют, что заставляет Робин улыбаться только еще шире и довольнее. Все-таки иногда она немного раздражает, но в необъяснимо положительном смысле. Какой-то особый эффект Робин Бакли, который не сможет повторить больше никто. Как, собственно, и объяснить. Антинаучное явление, приносящее исключительно хороший результат, даже если немножко, совсем чуть-чуть хочется ее чем-то стукнуть. Это при том, что Уиллу по определению не свойственно желание кого-то стукнуть. Если только Майка. Иногда. Он, конечно, самый лучший и все такое, вот только иногда… Уф. Но тут же она серьезнеет и продолжает с приглушившейся ухмылкой, проницательно взглянув на Уилла: – Так что, может быть, тебе не стоит так сильно пытаться сделать этот процесс полностью контролируемым и осознанным? Просто попробуй вспомнить те чувства, опять пропустить их через себя, сконцентрироваться на них, и вот тогда, возможно, у тебя все получится. – Это, на самом деле… Звучит достаточно разумно, – удивленно моргает Уилл, и фыркнувшая Робин легко пихает его плечо своим, изображая обиду. – Эй! Не надо выглядеть настолько удивленным тем, что и из меня могут вырваться иногда умные мысли. Вообще-то, этот котелок вполне себе варит, – многозначительно постукивает она себя по макушке, вскинув брови, и Уилл смеется. – В этом я и не сомневаюсь, – отвечает он. – Скорее, удивился тому, почему сам до этого не додумался. Вариант же, вроде бы, на поверхности лежал. Столько раз Уилл прокручивал в голове тот эпизод, пытаясь понять, как у него получилось и как это повторить, но почему-то даже не подумал о том, что дело в самих эмоциях и именно они могут помочь. Возможно, он слишком зацепился за мысли о Джейн, которой, кажется, ее сила так просто подчиняется, без такого рода уловок. Или, может быть, все-таки нет? Что, если и она использует какие-нибудь сильные эмоции и мысли, когда кастует свою особенно сильную магию? Все-таки они никогда о таком не говорили, а теперь Уилл жалеет об этом, потому что ему определенно очень, очень помог бы совет от Джейн, но сейчас использовать редкую связь, которую удается установить, для такого рода вопросов кажется невероятным, глупым расточительством. Есть уйма вещей куда важнее, которые им стоит обсудить. Но идея Робин определенно стоящая, а Уиллу уже давно следовало бы ее опробовать. – Твой котелок, конечно, тоже вариант отлично, но иногда чуть-чуть тупит. Как и у всех нас, – небрежно пожимает она плечами. А Уилл смотрит на нее, веселую, сильную, проницательную, раз за разом так очевидно намекающую на его чувства к Майку, но очевидно лишь для него самого. Потому что на самом деле она никогда не давит и не подталкивает к какому-либо разговору, а намеки бросает либо, когда они только вдвоем, либо так, что окружающие, не понимающе подоплеку, уж точно не догадаются, что именно имеется в виду. Все-таки, как раз Робин отлично понимает, что это такое – оказаться кем-то таким в окружении очень правильных и праведных, зачастую таких христианских жителей Хокинса. В этом случае можно подвергнуться гонениям похлеще, чем в свое время Эдди. Раз уж люди умудрились увидеть в безобидном клубе ботаников по ДНД что-то ужасное, зловещее, дьявольское, то и уж в ком-то таком, как они двое, увидят точно. Тут останется только ждать, когда вилы, копья и зажженные факелы доберутся до их домов и них самих. Потому она уж точно никогда бы не выдала Уилла никаким образом, не подвергла бы его ни такому испытанию, ни такой опасности. Хотя все еще остается некоторая вероятность, что Робин все-таки не знает, ее понимающее взгляды только мерещатся и тот разговор в туннеле лишь счастливое совпадения, а в шутливых намеках на самом деле нет этих самых намеков. Но это должна стать она. Именно она. Первой, кому Уилл наконец решиться признаться. Возможно, ему стоило бы сказать первыми Джонатану или маме, а может, и им обоим сразу, но хотя он почти, почти уверен, что они примут и эту сторону него безоговорочно, поддержат, не станут осуждать или испытывать отвращение – все-таки приходится напоминать себе, что им никогда не удастся полностью понять. Не по-настоящему, как бы сильно ни пытались. Но Робин? В этом смысле она другая – в сравнении с остальными, но такая же – в сравнении с самим Уиллом. А это очень важно. Именно ей хочется попытаться открыться первой, сказать вслух то, что страшно говорить даже самому себе. Потому что, если уж кто-то и поймет, то это именно Робин. Вот только и в ДНД Уилл всегда был Уиллом Мудрым, но не Уиллом Храбрым, даже его игровой персонаж не о смелости. А рассказывать такое кому-либо в принципе – точно не мудро. Но если не рассказать, то что тогда? Всю жизнь делать вид, будто он такой же, как остальные? Может, даже найти себе девушку, чтобы все перестали тыкать пальцем и коситься? Притвориться нормальным в том понимании нормальности, которое навязывает общество? Завести семью, корчить из себя кого-то, ничем не отличающегося от остальных, всю жизнь обманывать и ее, и самого себя… Звучит отвратительно. Может, Уилл не храбрый, и ему при мысли о том, чтобы рассказать, даже страшнее, чем было в кошмарную неделю на Изнанке. Но если не сделает это, не откроется сейчас, в разговоре с человеком, который с высокой вероятностью поймет. То не сделает, наверное, никогда. Возможно, если ему удастся побыть Уиллом Храбрым в эти секунды, то удастся и дальше, в борьбе с Векной. Потому что, если уж решится на это, то что ему вообще какой-то там Векна? Очевидно, Робин замечает изменения в нем, потому что вдруг становится совсем серьезной, а ее взгляд наливается этим грустным, мягким пониманием, будто она точно знает, какие именно сомнения сейчас съедают его и какой разговор назревает, раз уж речь зашла о Майке. Именно это наконец подталкивает Уилла к тому, чтобы непослушным, хриплым голосом заговорить, заставляя себя не отводить глаз от нее, хотя это стоит огромных усилий. – Ты же… Мне кажется, ты уже наверняка догадалась о том, что у меня… что у меня к Майку. О том, что я… вроде как… Я такой же, как ты, – получается сбивчиво, неуклюже, и последние слова он договаривает совсем тихо, как что-то постыдное, страшное, свой самый большой и самый ужасный секрет, ужаснее Истязателя разума, который когда-то скрывался на задворках его сознания. Сердечный ритм грохочет в ушах ритмом паники и ужаса, а к горлу настойчиво подкатывает тошнота. В какой именно момент они остановились, Уилл не уверен, но теперь обнаруживает, что оба замерли на месте и когда Робин полностью оборачивается к нему, у нее на губах расползается печальная и теплая улыбка. Глаза светятся тоской и добротой, когда она мягко отвечает: – Конечно, знала, малыш, – впервые называя его таким уменьшительно-ласкательным словом, но сказано оно настолько согревающе, по-доброму, без следа снисходительности или жалости, что Уилл совсем не против. – Но я не хотела давить на тебя или как-либо подталкивать к этому разговору. Было важно, чтобы ты пришел к этому сам. Я очень, очень горжусь тем, что у тебя это получилось, Уилл, и для меня большая честь быть той, кому ты это говоришь, – с легкой торжественностью произносит Робин, но без следа фальши, с явной искренностью, и в глазах у нее и правда светится гордость. А Уилл… Он просто не может. Сколько бы ни прокручивал у себя в голове такого рода признание кому-либо, включая ее – оно всегда заканчивалось ужасным образом для него. Как бы безоговорочно ни доверял Джонатану и маме, но даже с ними ему так и не удавалось придумать сценарий, при котором они бы хорошо на это отреагировали и все это не привело бы к катастрофе. Но вот теперь Уилл здесь, наконец все-таки открывается Робин, а она смотрит на него с пониманием и теплом, гордостью и участием, и это просто ломает его. Ломает так, как не ломала даже Изнанка. Он не понимает, что появившийся туман перед глазами – это на самом деле влага до тех пор, пока изо рта не вырывается поражающий его самого всхлип, а соленые дорожки не начинают ощутимо сбегать по щекам вниз. – Ох, малыш… – мягко отвечает Робин с милями сочувствия в глазах, скользя к нему ближе, и Уилла просто прорывает. Все то, что он замалчивал так долго, что боялся говорить кому-либо, что страшно было признавать даже перед самим собой; из-за чего чувствовал себя мерзким, ужасным, достойным лишь порицания и ненависти – теперь вырывается из него сбивчивым и рваным потоком. Стоило только начать, а дальше, кажется, остановиться уже становится невозможно. – Я… Мне было страшно, Робин. То есть… Мне и сейчас страшно. Может быть, всегда будет страшно. Но до того, как я узнал о тебе… Увидел вас с Вики… Иногда мне казалось, что я один такой в целом мире. Неправильный. Поломанный. Грязный. Испытывающий такое к своему лучшему другу, который даже не подозревает о том, какой я на самом деле ужасный. Я думал… В тот год, когда бы жили не в Хокинсе… Майк тогда почти не звонил мне… Почти не писал… И я решил… Решил… Вдруг он догадался… Как-то узнал, какие неправильные чувства я испытываю к нему… И теперь… Теперь ненавидит меня за это… Вот оно. Именно то, в направлении чего Уилл так долго пытался даже не думать – особенно в тот год вдали от Хокинса, – чтобы не сломало так, как ломает прямо сейчас. Но теперь это произнесено вслух. Страшные слова, пережимающие ему горло. Иногда даже в настоящем времени, когда между ними, вроде бы, все хорошо – ему все равно страшно, страшно, так страшно, что Майк все-таки догадался или догадается, и теперь в любой момент все может разрушиться, потому что он вдруг поймет, что нет, не нужен ему такой псевдо-друг, а затем отвернется от него. Тогда у Уилла остается одно больше ничего. Пустота там, где раньше билось сердце. Лицо Робин искажается в болезненно-понимающем выражении, и она вдруг притягивает Уилла к себе в объятия почти яростным, защищающим движением, и хотя он немало вытянулся и теперь чуть выше нее, ей каким-то образом удается сделать так, что всего его укутывает в безопасное, дружеское тепло своих рук. Может быть, Уилла делает это жалким – но он позволяет, обнимая Робин в ответ, прижимаясь к ней, утыкаясь лбом в тонкое плечо и всхлипывая, пока продолжает хрипло и сбивчиво: – Тогда… До того, как мы уехали… Я и Майк поссорились. Они с Лукасом вдруг начали все свое время проводить в одних сплошных переживаниях о девчонках, Джейн и Макс, а я… Я не был таким, как они… Я отличался от них… Мне все это было неинтересно, я хотел дальше сидеть в подвале Майка и играть в ДНД, это лучше всего отвлекало меня от мыслей о… ты знаешь… всем случившемся… Изнанке… Какая-то иллюзия того, что все также, как когда-то. Но они не хотели этого… Их только о девчонках и тянуло говорить. Тогда Майк… Он сказал мне это. Не моя вина, что тебе не нравятся девчонки. Прошло уже так много времени с тех пор, как те слова были сказали, но одно воспоминание о них продолжает больно бить по грудине. Может быть, никогда не перестанет. Судя по тому, как из Робин вырывается болезненное, сдавленное: – Ох, – а объятия становится еще крепче и надежнее. Похоже, она отлично понимает, какое впечатление тогда произвело на Уилла то, что ему пришлось услышать от своего лучшего друга, к которому все сильнее и отчетливее испытывал совсем недружеские чувства, не понимания, что с ним происходит, пребывая из-за этого в ужасе. Если кто-то и может понять, то именно она, конечно же. – Это было тогда так больно, Робин, – совсем севшим голосом продолжает Уилл. – Скорее всего, он даже не имел в виду… Ну… Ничего такого. Просто озвучил факт. Да, в отличие от них с Лукасом, я все еще не интересовался девчонкам. Он не обязательно должен был… Догадаться… Вряд ли у него вообще мысли в эту сторону направились… Но с тех пор мне было так страшно, что Майк все-таки теперь знает. Рационально, логично Уилл понимает, что те слова не обязательно должны были значить именно то, чего он так боялся. Даже скорее всего не значили этого. Вот только никакие конструктивные доводы страх все равно не прогоняли. Тем более, что… – Потом мы уехали, а он еще и почти перестал со мной разговаривать. Сейчас, вроде бы, в нас с ним все хорошо, это уже в прошлом, но я продолжаю бояться. Меня всегда называли в школе… Знаешь… Этим словом. При том, что они даже не знали. Но если узнают, что это не просто бессмысленное оскорбление, а правда? Что я такой и есть? Когда я увидел вас с Вики, это было так страшно, но и было таким облегчением. Оказывается, такие, как я, не просто существуют, но еще и могут принимать это в себе, вести себя также, как остальные подростки. Тайком целоваться по углам, как это делали бы Стив и Нэнси. А значит, может быть… И у меня есть шанс на то, чтобы быть собой? Не прожить всю жизнь в притворстве? Последние предложения он выдыхает почти шепотом, как тайну, секрет лишь для них двоих. Будто, если произнести их слишком громко – кто-то может услышать, после чего рассмеется и решит Уилла проучить. Продемонстрировать ему, что бывает, когда такие, как он, обретают надежду на что-то лучшее. – А потом то, что ты сказала… – сипло продолжает он, вспоминая тот их разговор и все, что за ним последовало. – Твои слова помогли мне… Тогда, когда я перехватил контроль над демогоргонами… О том, что ответы всегда были в тебе самой… Также они есть и во мне, да? Я просто увидел, что Майку угрожает опасность, и… Признал это. Что без него не будет и меня. А дальше все просто случилось само. Но я… Я не такой, как ты, Робин. Я не такой сильный. Поэтому не знаю, смогу ли… К этому моменту Уилл уже даже толком не осознает, что именно говорит. Слова просто продолжают литься из него, болезненные, искренние, все то, что было спрятано далеко за ребрами и годами травило его без возможности вырваться на свободу. Вся его слабость, вся уязвимость, все то жалкое и постыдное, что в нем есть. Все это время Робин внимательно слушает, не перебивая, продолжает крепко и надежно обнимать, разрешая и дальше пачкать ей плечо слюнями и соплями. Но в этот момент, когда он уже не знает, сможет ли продолжать говорить и дальше, остались ли еще на это силы, потому что кажется, всем сказанным до дна выжало, она приглушенно выдыхает ему куда-то в висок. – Мне так, так жаль… Но затем замирает и вдруг резко отстраняется. Недалеко, лишь так, чтобы они вновь посмотрели друг на друга, и Уилл неожиданно для себя осознает, что и у Робин лицо все мокрое, а глаза покраснели. Только вот взгляд у нее решительный и твердый, когда она обхватывает его лицо ладонями и уверенно, яростно заявляет: – Мне жаль не потому, что в твоих словах или в тебе самом есть что-то постыдное или неправильное. Ты – один из самых светлых, прекрасных людей, которых я встречала в жизни, и не позволяй миру убедить тебя в обратном, Уилл Байерс. Мне жаль, потому что тебе пришлось проходить через все это в одиночку. Меня саму просто подкосило и свалило, когда Тэми Томпсон вдруг запала на Стива-шикарная-прическа-Харрингтона. Но ты столкнулся с Изнанкой и монстрами, справился с одержимостью Свежевателем-что-то-там-про-разум, я не помню, неважно. Эти ваши ботанские названия, попробуй в них разберись. Но я о том, что ко всему этому еще и прибавились переживания о собственной ориентации и чувства к лучшему другу. Я не знаю, как ты вообще до сих пор стоишь после всего этого. Выглядя совсем пораженной, Робин недоверчиво качает головой, и еще яростнее, решительнее продолжает: – Конечно, ты не такой же, как я. Но тебе и не нужно быть, как я! Ты сильный, Уилл. Ты буквально спас мне жизнь, черт возьми! Не смей говорить, что ты не сильный. И я наслышана о том, как ты целую неделю водил демогоргона и Векну за нос еще когда тебе было одиннадцать, скрываясь буквально под этим носом. Только из-за этого ты уже – мой герой, – ухмыляется Робин. Но, хоть Уилл и глухо фыркает, воспринимая, как шутку, попытку немного разрядить и разбавить тяжесть разговора, все-таки видит – ее глаза явно светятся искренностью, и опять гордостью. А продолжает она вновь серьезнее: – И, конечно, ты не должен всю жизнь скрываться. Мир не сошелся клином на этой дыре под названием Хокинс, где живут почти сплошные зашоренные, тупые люди, которые не могут различить произведение искусства прямо перед ними, считая его бревном. Но какому-нибудь бревну, наоборот, поклоняясь, как божеству. Ты видишь, как они вместо того, чтобы принять реальность – объясняют необъяснимое, срывая свою злость на Эдди, который умер ради них героем, и пытаются обвинить во всем его. Это точно не те люди, на мнение которых тебе нужно опираться, Уилл. Ты закончишь школу. Уедешь в колледж. Университет. Увидишь остальной мир. Да, конечно, там все равно много гомофобии, но и нормальных, адекватных людей встретить вероятность куда выше. Не все в мире ненормальные уроды. Я тоже боялась, Уилл. Боюсь до сих пор, – тише, сломленнее выдыхает Робин. А за ее вечными улыбками, весельем, смехом, едкими, насмешливыми ремарками проглядывает тот страх, который упоминает. Тихое, отчаянное бессилие, когда продолжает: – Ненавижу то, что, пока Джонатан и Нэнси или Стив с кого-он-там-опять-попытался-подцепить могут открыто обжиматься, и максимум получат за это замечание. Но мне с Вики приходится постоянно прятаться, следить за каждым взглядом и словом, чтобы мы как-нибудь себя не выдали. Так что я никакая не сильная, Уилл. Я просто сумела принять эту часть себя, но и для этого мне пришлось пережить испытание под названием Тэми Томпсон. Я понимаю, что Майк – это не твоя Тэми Томпсон, у тебя все гораздо сложнее. Тогда мне, конечно, казалось, что она – любовь всей моей жизни, но мы с ней почти не общались, и сейчас я понимаю, что мне в этом повезло. Так пережить это было хоть немного легче. Но все равно, Уилл. Майк – это не весь мир. Ты поймешь. Ты встретишь какого-нибудь хорошего парня, который будет по-настоящему тебя заслуживать, потому что, если честно – я не осуждаю, конечно, но Майк тот еще придурок. Грубый, резкий, вечно обиженный на весь мир. Вообще не понимаю, чем он привлек двух самых светлых и теплых созданий в нашей пришибленной семейке… – Нашей пришибленной семейке? – непонимающе переспрашивает осипшим голосом Уилл, который до этого только завороженно слушал, отчаянно впитывал каждое услышанное слово, но сейчас он до того удивлен, что вопрос вырывается из него сам собой. Пожав плечами, Робин ухмыляется. – Ага. Я за последние годы привыкла воспринимать нашу компанию как какую-то долбанутую, отбитую на всю голову семейку, которую связывают узы покрепче семейных, основанные на общих травмах, горестях и совместных убийствах всяких монстров. Если это… Немного слишком… – последние слова она тянет с редким для нее проблеском неуверенности, но Уилл тут же качает головой. – Нет. Звучит круто. Мне нравится, – и даже ощущает, как впервые за этот разговор уголки его губ приподнимаются в улыбке. Сам он привык считать своей семьей лишь Джонатана и маму, но теперь к числу этих людей прибавилась и Джейн. Поначалу, когда только начали вместе жить, между ними все было немного напряженно и неловко, но это ощущение довольно быстро ушло. Они начали все больше общаться, в школе были вдвоем против всех остальных, чаще и чаще зависали вдвоем, принялись обсуждать почти все на свете. Почти, потому что была тема, которой избегали всегда по какому-то неведомому обоюдному согласию – Майк Уиллер. Еще они предпочитали не говорить об Изнанке и всем, что с ней связано, но только до определенного момента. Потому что затем, в одну из ночей, Джейн вдруг после того, как ей приснился кошмар, впервые пришла в комнату к Уиллу. Вся растерянная, растерянная, испуганная, она была совсем не похожа на супергероиню – лишь на девочку, которая слишком, слишком много пережила. В итоге полночи они провели, шепотом в ночи говоря обо всем, что оба предпочли бы забить. Потому что также, как только Робин может почти полностью понять ту часть его, о которой они говорят сейчас – только Джейн может почти полностью понять ту часть его, которая провела неделю на Изнанке, а потом оказалась одержима Истязателем разума. После этого они все чаще стали ходить друг к другу после кошмаров. Иногда обсуждали сами ужасные сны и Изнанку, а иногда просто проводили время вместе в безопасном, комфортном молчании, и засыпали бок о бок друг с другом. За тот год Уилл действительно стал воспринимать Джейн, как сестру. Относиться к ней, как к сестре. Заботиться о ней, как о сестре. Из-за этого те моменты, когда он против воли испытывает зависть к ней из-за Майка, заставляют его чувствовать себя только еще паршивее. Ощущая себя как отвратительным лучшим другом, так и отвратительным братом. Теперь, в определенном смысле, частью семьи стал и Хоппер – и как отец Джейн, пусть не кровный, зато настоящий, куда более настоящий, чем тот, кто приходится кровным отцом Уиллу и Джонатану. А еще как человек, с которым у мамы, кажется, все очень и очень серьезно. Но теперь, когда Робин говорит обо всей их компании, как о пришибленной семейке – Уилл понимает, что ему действительно нравится, как это звучит. В каком-то смысле, пусть и не думал об этом таким образом, но Лукас, Дастин и Майк действительно давно его семья. Братья. Ладно, Майк точно не брат, потому что такого к братьям не чувствуют. Все равно смысл должен быть понятен. А если к этой пришибленной семейке присоединить Робин, Нэнси, Стива, Макс, всех них, это действительно ощущается правильно, будто так и должно быть. Пришибленная семейка, сцепленная узами совместных травм и убийств монстров. Какая семья вообще может быть крепче? Когда Робин убеждается, что Уилл положительно отнесся к ее словам, она вновь расслабляется, ухмыляется шире и пожимает плечами. – Иногда мне кажется, что вся наша семейка достаточно отбитая для того, чтобы и нас с тобой принять такими, какие мы есть. Но я пока что не готова проверять эту теорию. Не могу винить тебя, если и ты нет. Хотя, насколько я уже узнала Джойс Байерс, эту прекрасную и страшную женщину, которая честно меня пугает, но в хорошем смысле и я готова это признать, – делает она большие глаза, и Уилли вновь фыркает, совсем не виня ее за этот страх, – то я уверена, что она точно примет все в своем сыне, которого так яростно защищает, и ни за что не станет его осуждать. Джонатан тоже показался мне очень хорошим и понимающим братом. Но это так, просто к слову. Ты, конечно, знаешь их лучше, чем я, – разводит она руками, только теперь убирая их с лица Уилла. Хотя это не сказано вслух, похоже, без того очевидно, что именно Робин – первая, кому он признался, а рассказать все своей семье смелости пока что не хватает. Конечно, ему ясно, что она права. Но все равно это сложно – набраться храбрости и открыться. Уилл сделает это. Однажды. Просто… Точно не сегодня. На сегодня ему и без того достаточно потрясений, выжимающих разговоров, уязвимой искренности и всего в том же духе. Очевидно, Робин и отлично это понимает, потому тему она не продолжает, не давит и вообще ответа не дожидается, вместо этого говоря: – Ну, а если Майк, да и вообще кто-либо, отвесит в твою сторону хоть один гомофобный комментарий… – Гомофобный? – хмурится Уилл озадаченно. Робин уже говорила это слово сегодня, но ему было не до того, чтобы останавливать ее и уточнять, когда каждое сказанное ею слово будто сшивало рваные раны внутри него. Так что спрашивает лишь сейчас, и она морщится, отвечая со взмахом руки: – О. Это люди, которые с презрением относятся к таким, как мы. – У этого даже есть название? – удивленно выпаливает он, этого не ожидавший. – То есть… Таких, как мы, на самом деле много? Выражение лица Робин смягчается. – Конечно, малыш, – ухмыляется она. – Очень, очень много. Но далеко не всем хватает смелости признать эту часть себя, как сделали мы с тобой, и я их за это не виню, учитывая, как мир к нам относится. Хотя мне хочется верить, что никто из нашей пришибленной семейки до гомофобии не опустился бы, никогда нельзя быть уверенным, – хмурится она, но тут же встряхивает плечам и уверенней, нахальнее продолжает: – В общем, если хоть кто-то, включая Майка Уиллера, отпустит хоть один гомофобный комментарий в твой адрес, я надеру ему зад. Хотя не сомневаюсь в твоем умении и самостоятельно это сделать, особенно, учитывая твои новые способности. И вообще, мы найдем тебе парня получше него. Обещаю. Пусть с Майком мучается бедная Эл, а ты получишь того, что действительно сделает тебя счастливым. Потому что ты заслуживаешь счастья, как никто, Уилл, – мягче, теплее произносит Робин, протягивая руку, чтобы ласково взъерошить ему макушку, и в этот момент он ощущает себя так, будто кроме младшей сестры, Джейн, у него теперь появилась и страшная. Веселая, нахальная, дерзкая и очень, очень крутая. Понимающая Уилла так, как никто больше не сумел бы понять. – Спасибо, – хрипит он немного сбито, и ухмыляющаяся Робин вскидывает бровь. – За готовность надрать Майку Уиллеру зад? Фыркнув, Уилл качает головой – у него сейчас нет сил на то, чтобы защищать честь Майка, рассказывая, какой он на самом деле замечательный, так что это как-нибудь подождет – и тише произносит: – Ты знаешь, о чем я. – Знаю. Конечно, знаю, – мягче отвечает Робин и вновь тянет Уилла к себе в объятия, теперь чуть менее яростные, зато все еще безопасные и защищающие. – Но тебе не нужно за такое благодарить меня, малыш. Это – само собой разумеется, – тише выдыхает она ему вновь куда-то в висок. У Уилла только-только высохли щеки, а теперь он ощущает, как глаза опять начинает жечь. Пока обнимает Робин в ответ.

***

Осознавая, как впервые, кажется, за годы может по-настоящему, свободно вдохнуть, будто исчезла внутри часть тяжести, которой даже не осознавал. Как же ему все-таки невероятно повезло, что они познакомились. Очень, очень повезло

***

Но чуда после этого разговора не случается и Уиллу не удается сразу, по щелчку пальцев освоиться с его новыми способностями, и все-таки, прислушавшись к словам Робин, он наконец начинает делать успехи. Оказывается, его двигатель, то, что помогает подчинять себе и контролировать силу Векны. Страх за близких ему людей. Это не только Майк – это вообще все они. Мама, Джонатан, Джейн, Робин, Лукас, Дастин, Макс, Стив, Нэнси, Хоппер. Все из этой пришибленной семейки, как назвала их Робин, потому что каждый из них в какой-то степени важен Уиллу и смерть любого он ни за что не смог бы равнодушно наблюдать. С кем-то это работает лучше – мама или Джонатан. С кем-то немного хуже – Стив или Нэнси. Все-таки с ними ему чуть меньше приходится общаться, а, как следствие, и уровень привязанности к ним также чуть меньше, за что он чувствует себя немного виноватым. Но понимает, что тут уж ничего не поделаешь. Главное, что работает это со всеми, потому что и они Уиллу дороги. По-настоящему. Сильно. Когда ему наконец впервые удается подчинить себе демогоргона без попадания в смертельно опасную ситуацию для кого-либо из них. Все ликуют так, будто они уже победили.

***

Все, кроме мамы. Она в ужасе.

***

Уилл Байерс – не герой. Это не его история. Но ему надоело быть вечной жертвой, тем, кого постоянно спасают остальные. Спасает Майк. Так что теперь, когда у него есть шанс спасать и помогать самому, упускать его Уилл точно не собирается. Разве не очевидно?

***

Потому теперь он точно не собирается оставаться в стороне. Впервые у него есть возможность быть тем, в чьих силах принести существенную пользу, нельзя это растрачивать впустую. Конечно же, мама с такими рассуждениями не согласна. – Я понимаю, что ты хочешь, как лучше, но речь идет о твоей жизни, Уилл! Может быть, это делает меня ненормальной или даже чокнутой, но я отказываюсь позволять тебе так легко ею рисковать! – раздраженно произносит она и хлопает по столу своей крохотной ладонью, в которой, тем не менее, немало силы, так что звук получается почти оглушающим. Удивительно даже, как стол выстоял и не сломался, а кто-то из присутствующих даже, кажется, вздрагивает. Но в этот раз Уилл отказывается так легко уступать и отступать. Не отводит от нее твердый взгляд. Он понимает ее переживания, правда понимает, и чувствует себя виноватым за то, что заставляет беспокоиться. Но речь идет о чужих жизнях и бездействовать в то время, как он может чем-то реальным помочь, кажется ему неправильным. Тем более, что… – Все рискуют, – хмурится и качает головой Уилл, решительно сжимая ладони в кулаки. – Почему я должен быть тем, кто только прячется, пока все остальные сражаются? – Послушай, Уилл, – осторожно говорит Робин, делая шаг вперед, напоминая тем самым, что они здесь все еще не только вдвоем. Когда мама оборачивается и бросает на нее разраженный взгляд, она вскидывает руки в сдающемся жесте и принимается частить: – Да, я понимаю, что у вас здесь опять личный семейный момент, в который нельзя вмешиваться, но я все-таки вмешаюсь, потому что… – она делает глубокий, шумный вдох, переводит взгляд на Уилла и тише, с виной в глазах выдыхает: – Думаю, на этот раз я согласна с твоей мамой. Точно не ожидавшая такого поворота мама бросает на ее удивленный взгляд, а затем переводит его, уже торжествующий, на Уилла и победно произносит: – Ха! Видишь, даже эта безумная девица понимает, что твоя затея – это уже слишком… – поморщившись, она вновь поворачивается к Робин и виновато произносит: – Прости за это. Ты на самом деле мне нравишься. Просто ты немного… Ну… – указывает мама рукой, как бы, на всю нее. Но Робин только отмахивается и фыркает: – Безумная девица. Да. Поняла. Не беспокойтесь, миссис Байерс, меня называли и похлеще. – Можно просто Джойс, – куда теплее, чем когда-либо прежде, улыбается ей мама, на что не удержавшийся Уилл закатывает глаза. Ну конечно, как только Робин с ней согласилась – так сразу и стала хорошей. Сам он бросает на нее полный предательства взгляд. Очевидно, уже один этот взгляд говорит все, что нужно, и его оказывается достаточно без всяких слов, потому что Робин начинает выглядеть еще виноватее прежнего, но отступать, похоже, не собирается, и вновь глядя на него произносит тихо: – Одно дело – пойти и подслушать или подсмотреть, где там буйствует Векна или его монстры, при это находясь в безопасности самому. Совсем другое – отправиться на Изнанку его искать… Да, в этом заключается план Уилла. Если это вообще можно называть планом. Просто остальные собираются устроить туда вылазку, попытаться отыскать Векну или пропавших детей – хотя поиск одного без другого в принципе вряд ли возможен, – а еще по возможности помочь Хопперу и Джейн. Так что Уилл предложил отправиться вместе с ними. Разве помощь буквального радара по поиску Векны им не пригодилась бы? На вылазку собирались Джонатан, Нэнси, Робин и Стив, и ему казалось, что как минимум поддержка Робин у него должна быть. Очевидно, нет. Бросив на нее еще один, более интенсивный, полный предательства взгляд, который заставляет ее опять виновато морщиться, Уилл переводит взгляд на Джонатана. Но тот смотрит решительными и также виноватыми глазами, в которых отчетливо читается твердое нет, хотя здесь на успех изначально особой надежды и не было. Может, старший брат у него и не настолько гиперопекающий, как мама, но ушел он не сильно далеко. Возможно, хотя бы Стив и Нэнси… Только вот эти двое в принципе всегда были против идеи участия детей в чем-либо, хоть отдаленно напоминающем опасность – и плевать, что они уже не дети, а подростки, не многим младше того, сколько им самим было, когда все это началось. Лицемерие с их стороны? Безусловно. Но кто ж здесь готов это признать? Остается только еще одна надежда, так что Уилл переводит взгляд на последнего человека, который также есть в этой комнате. – Майк, хотя бы ты… – пытается он, понимая, что звучит чуть не умоляюще. Все же помимо того, что Майк его лучший друг, именно он был тем, кто сильнее всего восхищался новыми способностями Уилла, называл их крутыми, говорил о нем, как об их тайном оружии, которое поможет победить Векну. Так что уж на него-то можно рассчитывать… Но сейчас он поджимает губы, делает шаг вперед, навстречу, и говорит с упрямым и виноватым – опять виноватым – блеском в глазах: – Прости, Уилл, но… Ага. Все ясно. Дальше слушать в принципе и не нужно. Так что Уилл взрывается. Вновь сжимает руки в кулаки, потому что именно на поддержку Майка рассчитывал сильнее всего – даже сильнее, чем на поддержку Робин; все-таки изначально существовала немалая вероятность, что она, причисляющая себя к технически взрослым, действительно могла поступить также лицемерно, как и остальные. Но Майк? Лучший друг? Тот, кто рассказывал о том, сколько пользы теперь может принести новая способность? Тот, кто всегда поддерживал и помогал? Именно его нежелание верить в то, что Уилла в состоянии им помочь, бьет сильнее всего. – Если бы это была Элевен, вы бы согласились взять ее с собой, – почти рычит он, переводя раздраженный взгляд с Майка на остальных и вновь возвращая на него, когда тот возмущенно отвечает: – Ну уж нет! Ты отлично знаешь, как я всегда был против того, чтобы она собой рисковала! Мы с ней столько раз из-за этого ссорились! Точно также я и против того, чтобы собой ради остальных рисковал и мой лучший друг! Да, твои способности крутые и они могут во многом нам помочь, но не если ты умрешь! – зло выпаливает Майк, и Уиллу очень хочется ответить что-то настолько же злое. Но в этот момент внимание вдруг привлекает Стив. – В меня также можешь не тыкать пальцем, – разводит он руками. – Я всегда пытался остановить всех этих безумных детей от их… Безумств, – делая большие глаза, шевелит Стив пальцами в воздухе, и обреченно вздыхает. – Но меня никто и никогда не слушает! Так что я не потащил бы за собой на изнанку ни Эл, ни тебя, ни кого-либо еще из вас. Исключительно равноправие. И вообще, я всегда считал тебя самим разумным в этой ораве, особенно на фоне твоего придурковатого брата. Не разочаровывай меня, Байерс, – вздергивает он бровь, с ухмылкой глядя на Уилла, который закатывает глаза. Хотя они все еще не так близки, как Стив с Дастином, например, но в последнее время все-таки стали куда больше общаться и теперь Стив утверждает, что у него новый любимчик – Уилл, потому что он ведет себя адекватнее, разумнее и тише среди всех них. Только вот очевидно, что любимчиком был и остается Дастин, как и лучшим другом, даже если между ними сейчас все… Сложно. Пусть это и явно очевидно всем, вслух никто ничего не озвучивает – этим двоим явно нужно во всем самим разобраться. Так что Уилл только ворчит с фырканьем: – Тогда тебе придется искать нового любимчика. – Это не-е-е, – смеется Стив. – Даже так ты все еще остаешься адекватнее остальных спиногрызов. Пока Уилл недоверчиво качает головой, его взгляд скользит на Нэнси, хоть и без особой надежды. Просто из всех только она и Джонатан еще не высказались, и когда их взгляды встречаются, ее губы приподнимаются в извиняющейся улыбке. – Прости. Но как я не потащила бы за собой собственного брата, так я не потащу и брата Джонатана. Тут я согласна со Стивом. Если бы могла, я бы всех детей держала подальше от опасности. То, какой благодарный взгляд бросает на нее Джонатан, просто добивает Уилла. Из него вдруг будто весь воздух вместе с яростью выходит, как из проколотого сдувшегося шарика, оставляя его в ощущении усталости. Опустошенности. Забавно, у Уилли наконец есть сила, чтобы кому-то помочь. Но более бессильным, чем в эти секунды, кажется, он не ощущал себя никогда. Может быть, даже в ту неделю на Изнанке. Ждать, что скажет его старший брат, единственный не высказавшийся словесно, он точно не собирается. Ничего хорошего здесь явно не ждет, раз уж вообще все остальные высказались против, то очевидно, что ответит Джонатан. – Ладно. Как знаете. Удачи вам там не умереть, – бурчит Уилл, засовывая руки в карманы и отправляясь к выходу, больше ни на кого не глядя. Хотя физически можно ощутить, как оставленные позади люди переглядываются. Из них никто его так и не останавливает. Ничего больше не произносит.

***

Вот и отлично. Напроизносились уже.

***

Какое-то время выбравшийся на улицу Уилл проводит в одиночестве, усевшись прямо на землю и лишь постелив перед этим куртку. Угрюмо и хмуро пялясь вникуда, он пытается понять, зачем ему вообще нужны все эти способности, если они даже не собираются их использовать. Чему тогда радовались, когда у него получилось более-менее осознанно ими управлять? Но в какой-то момент позади него вдруг слышится шаги. Еще тогда, в ту неделю на Изнанке, Уилл развил в себе слух повышенной чувствительности – это, вроде бы, в буквальном смысле было ему жизненно необходимо, чтобы услышать приближение демогоргона издалека и успеть от него надежнее спрятаться. Так и сейчас это не ушло, только развилось еще сильнее. Теперь он умеет отличать издалека по одному звуку шагов, кто именно к нему приближается – по крайней мере, среди близких ему людей. Но и среди чужих многое может только по шагам о человеке сказать, что достаточно полезно. Поэтому теперь сходу легко понимает, с кем именно придется иметь дело, еще до того, как наконец слышит голос того, кто присаживается рядом с ним. – Ты же понимаешь, что делом совсем не в нашем недоверии к твоей способности помочь, правда? На это Уилл только недоверчиво фыркает, не поднимая глаз, хотя не удивляется тому, что отлично знающий его старший брат понял, о чем он беспокоиться, пусть это и не было сказано вслух. До ушей доносится тяжелый вздох Джонатана, который продолжает: – Послушай. Я знаю, какой ты сильный, ладно? Ты пережил Изнанку, Истязателя разума, сумел уничтожить одним махом нескольких демогоргонов, подчинив себе силу Векны, и теперь у тебя все лучше это получается. Я совсем не фанатею по всем этим вашим супергеройским штукам и не разбираюсь в них, но, если у меня и есть герой, по которому я точно фанатею, то это мой младший брат. На это еще громче и еще недоверчивей фыркнувший Уилл все-таки вскидывает взгляд, посмотрев на Джонатана со всем скептицизмом, на который только способен, когда отвечает саркастично: – Ну да. Конечно. – Но так и есть! – тут же отзывается Джонатан, выглядя до глупого искренним. – Думаешь, я стал бы тебе лгать? Но дело в том, что ты также остаешься и моим младшим братом. Если я могу хоть как-то тебя защитить, то, конечно же, сделаю именно это… – Как насчет того, что я тоже хочу защитить вас?! – выпаливает Уилл громче, отчаяннее, опять начиная распаляться, потому что заставляет ощутить безысходность то, что его отказываются слышать. – Почему вы не понимаете? У меня наконец-то есть реальная возможность что-то сделать! Как-то помочь! Не быть вечно тем, кого спасают, а самому кого-то спасти! Это настолько неправильно, что я хочу возможность использовать, а не просто бездействовать и наблюдать, как люди умирают, пока вы все сражаетесь?! Вообще-то, ему не нравится повышать голос, и обычно, даже во время редких вспышек злости, он не срывается на крик, а сейчас осознает, что слишком к этому близок. Хоть и понимает, что крик не поможет быть услышанным – это никогда таким образом не работает. Временами Уиллу кажется, что, чем громче люди кричат, тем, наоборот, хуже их слышат остальные. Просто сейчас у него, кажется, вообще не осталось больше вариантов, кроме крика. Но Джонатан на повышенные интонации даже бровью не ведет, не шарахается, не пытается заткнуть. Только смотрит с грустным, виноватым пониманием, и, вздохнув, отвечает: – Я понимаю, Уилл. Тебе может показаться, что это не так, но я действительно понимаю. Ты тоже должен кое-что понять – это не твой долг защищать нас, Уилл. Наш долг защищать тебя. Мой долго защищать тебя, потому что я твой старший брат, а ты еще ребенок. Я понимаю, что из-за всего, что ты пережил, тебе пришлось взрослеть слишком рано. Из-за нашего… отца, – выплевывает он слово с неприкрытым отвращением. – Это началось еще до Изнанки. А ты вообще всегда вел себя старше своих сверстников. Но даже так ты остаешься ребенком, Уилл. Моим младшим братом, в защите которого я очень сильно облажался уже дважды. На самом деле, намного больше раз, но два из них чуть не привели… чуть привели к твоей смерти, – произносит Джонатан тише и с болью, запнувшись. – Если бы я только был рядом… Еще в тот, первый раз… Тогда всего этого вообще не происходило, а тебе не пришлось бы через такой кошмар проходить… Уиллу остается только пораженно смотреть на то, как его лицо искажается чувством вины и уже таким количеством неприкрытой боли, какого в выражении лица всегда сдержанного, хорошо умеющего контролировать и во многом скрывать свои эмоции Джонатана ему, наверное, вообще никогда не приходилось видеть. Конечно, он знал, что его старший брат чувствовал вину за ту ночь, видел это еще тогда, только вернувшись с Изнанки, но думал, что все давно прошло. Они никогда толком не говорили об этой конкретной части того случая, всего произошедшего. Возможно, зря. – Нет, Джонатан! – выпаливает Уилл, обрывая его, ощущая ответную боль из-за боли своего брата. – Ты не виноват в том, что случилось. Ты не мог знать. Даже хорошо, что тебя тогда не было. Мы теперь знаем, что дети ему нужны живыми. По крайней мере, на какое-то время. Возможно, он собирается промывать им мозги и делать из них свою армию или что-то вроде. Так что меня он не убил бы, даже поймав. Хотя бы не сразу. …наверное, сделал бы со мной что похуже, превратив в очередного монстра с изнанки, – не произносит вслух Уилл, потому что это Джонатану точно не нужно слышать. Такие размышления точно его не успокоят. – Но ты? Тебя бы он убил, – решительно произносит он вслух, содрогаясь от одной мысли. – Ты бы не смог меня защитить, а я точно не согласен, чтобы ты ради меня умер, Джонатан. – Ну а я не согласен, чтобы ты умирал ради любого из нас, – хмурится тот в ответ. – И я все равно должен был оставаться рядом. Это моя вина, что меня не было, а тебе пришлось столкнуться со всем этим в одиночку, и я никогда уже не смогу ничего исправить. Зато я могу защитить тебя сейчас. Ты мой младший брат, Уилл. Я должен защищать тебя. Но наоборот? Никогда. – Это чушь и лицемерие, – недовольно выплевывает Уилл, решив наконец все же озвучить тот аргумент, который до сих пор вежливо замалчивал. – Вы с Нэнси и Стивом были ненамного старше нас сейчас, когда влезли во все это. Рот Джонатана приоткрывается… Но из него не доносится ни звука, пока он с немного нелепым видом и явно не в состоянии подобрать контраргументы смотрит на Уилла, что оставляет его совсем чуть-чуть самодовольным. Ха! На это даже ему нечего ответить! – Это… Другое, – наконец все же комкано и неубедительно произносит Джонатан, чем заставляет Уилла закатывать глаза так сильно, что странно, как он не видит собственный затылок изнутри. Фу, мерзко. Хорошо, что человеческие глаза на такое не способны, как сильно их ни закатывай. Ему хватает и ужасов Изнанки, чтобы еще и таким любоваться. Особенно, если люди рядом будут заставлять его так часть хотеть закатить глаза. – Думаешь, я буду чувствовать себя лучше, если ты умрешь, когда у меня была возможность помочь тебе, но я этого не сделал? – тихо и хмуро спрашивает Уилл. Ему страшно думать о мире, в котором не останется Джонатана. Его часто молчаливой, но твердой и надежной, неизменной поддержки. Умения подобрать самые правильные слова, когда он все-таки говорит. Тех кассет, которые записывает для него, и возможности вместе их прослушать. Широкой братской ладони, взъерошивающей ему макушку. Целой уймы бесценных мелочей, которые составляют их повседневность, как братьев. Кажется, Уилл просто рухнет, если не будет Джонатана. Старшего брата. Опоры. Почему только из-за того, что он младше, у него нет права тоже хотеть защищать важных ему людей и делать это, раз уж наконец появилась возможность, силы для этого? Все-таки, когда Уилл оставался просто беззащитным ребенком, который, влипая в неприятности, только причинял всем проблемы, заставляя его спасать – то он и не влезал в эти неприятности. По крайней мере, очень, очень пытался. Просто так уж вышло, что неприятности каким-то образом находят его сами, будто он огромный ходящий магнит, притягивающий их, как металл. Зато теперь наконец Уилл может сделать хоть что-то, но все, вообще все ему в этом отказывают. Несправедливо! – Со мной все будет в порядке. Я обещаю тебе, Уилл, – серьезно заявляет Джонатан, и Уилл поджимает губы, резче отвечая: – Ты не можешь быть в этом уверен, а, как говорит Джейн – друзья не лгут. – Ну, я не твой друг, я твой старший брат, – фыркает в ответ Джонатан с кривой улыбкой, но Уилл не не оценивает немного неловкий юмор, сухо отвечая на это: – Разве не ты утверждал, что я – твой лучший друг? – Ну да… – немного сдувается тот, признавая правоту и, похоже, все еще не собираясь отказываться от тех своих слов. Как и от нынешних, потому что продолжает упрямо: – Но я пользуюсь своим правом также быть твоим старшим братом. – То есть, лживым старшим братом? – замечает хмыкнувший Уилл. На что Джонатан откидывается немного назад и разводит руками, протестуя: – Но я не лгу! Я действительно не планирую умирать! И вообще, если мне хоть что-то будет угрожать, Нэнси с яростью тысяч демогоргонов пристрелит это в упор, – в глазах у него при ее упоминании появляется нежность, и хотя Уилл рад за своего брата, очень, очень рад и благодарен Нэнси за то, что делает его счастливым, особенно на фоне всего этого ужаса. Он все-таки чувствует некоторую тоску при мысли о том, что никогда не сможет выражать так открыто свои чувства к тому, кого он… В общем, кого он. Пытаясь отвлечься от этого, Уилл согласно фыркает: – Да, она может. Ей я точно могу доверить твою безопасность. – А как насчет мне доверить мою безопасность? – вскидывает брови Джонатан в притворном оскорблении и возмущении, а Уилл делает вид, что всерьез над этим задумывается прежде, чем демонстративно отмахнуться. – Не, это вряд ли. – Твои друзья плохо на тебя влияют. Ты превращается в какого-то засранца, – смеется Джонатан, потянувшись, чтобы взъерошить макушку Уилла, на что тот также притворно корчит отвращение на лице, но отшатнуться не пытается, на самом деле наслаждаясь этим моментом. – Или, может быть, наоборот – хорошо на тебя влияют, раз ты превращается в какого-то засранца, – задумчиво исправляется Джонатан, и теперь смеется уже Уилл. Ему приходится напомнить себе, что он, вообще-то, недоволен, возмущен и обижен, но реализовать все это у него получается так себе. Все-таки есть у Джонатана этот удивительный талант точно знать, что именно нужно сказать. Он это только доказывает, когда добавляет серьезнее: – Я всегда буду у тебя Уилл. Буду твоей поддержкой и опорой. Всегда. А это значит, что мне никак нельзя умирать. У Уилла грудину сдавливает от этих слов и вдруг смеяться ему больше не хочется. Это не первый раз, когда Джонатан произносит схожие слова. Не первый раз, когда кажется – за ними стоит что-то куда больше сказанного. Сила вложенного в них, но не озвученного прямо значения. Раньше Уилл просто игнорировал это и принимал сказанное братом, ничего не уточняя, ценя то значение, которое здесь, на поверхности. А дальше не пытаясь копнуть. Но сейчас, когда он ощущает себя немного уязвимым после всего их разговора и того, как ему запретили приносить какую-либо пользу; когда еще не полностью ушла та появившаяся из-за собственного отличия от брата тоска, которую ощутил, пока он с нежностью заговорил о Нэнси. Когда теперь уже есть человек, которому открывался и который безоговорочно, без отвращения и ненависти, с поддержкой и гордостью принял это. У Уилла не получается удержаться. Он отводит взгляд от Джонатана, вдруг ощутив себя крохотным и до жалкого ранимым, а затем наконец заставляет себя тихо, глухо спросить. Почти выталкивает слова из горла: – Правда всегда, Джонатан? Это точно не изменится, даже если я… Отличаюсь от других и у меня никогда не будет собственной Нэнси? Это не прямое признание, но его брат очень умен и Уилл уверен – он все равно поймет, о чем речь. А если вдруг с какой-то мизерной вероятностью не поймет… Тогда у него всегда будет шанс притвориться, будто в этом вопросе не было никакого особого подтекста. Возможно, это немного малодушно. Но и он все еще не Уилл Храбрый. В тишине проходят несколько секунд, которые по ощущениям тянутся также долго, как неделя на Изнанке, и хотя ему очень нужно если не услышать, то хотя бы увидеть реакцию Джонатана, смелости поднять взгляд не находится. Наконец, до него доносится осторожный голос брата: – Это ты о том, как смотришь на мальчишку Уиллеров, Майка? В ответ на это голова Уилла вскидывается против его воли и, встретившись взглядом с понимающими и грустными глазами Джонатана, он выпаливает: – Ты знал. Но это не звучит, как вопрос Потому что им и не является. Вообще-то, Уилл на самом деле понимал, уже давно понимал, что Джонатан обо всем знает, просто, наверное, точно также, как и Робин, пытался не давить и не допытываться, оставляя возможность признаться во всем самому. Такой подход очень похож на его всегда спокойного и тактичного старшего брата. – Конечно же, я знал, – грустно и тепло улыбается он. – Ты же мой младший брат, Уилл. Я знаю тебя, как больше никто не знает, и был бы совсем уж слепым и тупым, если бы ничего не заметил. Но можешь не беспокоиться, – быстро добавляет Джонатан. – Вряд ли кто-то еще что-то понял бы. Но я не хотел на тебя давить и пугать тем, что обо всем догадался. Я знал – тебе нужно самому прийти к тому, чтобы это сказать. И я очень рад, что это произошло. Я так горжусь тобой, Уилл. Судорожно вдохнувший, ощутивший, как начинает жечь глаза, Уилл криво улыбается, видя эту гордость в глазах своего брата также, как было с Робин – только еще ярче, мощнее, теплее. Сейчас он не понимает, почему вообще боялся. Это же Джонатан! Очевидно, что именно так он и отреагировал бы, даже стыдно теперь за хоть секунду сомнений в этом. – Робин также сказала, – необдуманно фыркает Уилл, тут же захлопывая рот и жалея о своих словах, когда лицо Джонатана чуть вытягивается и он выдыхает удивленно: – О. Она знает? Вроде бы, в этом нет ничего такого, простой вопрос. Если бы не одно «но». Только теперь до него доходит, как именно с точки зрения Джонатана может выглядеть тот факт, что первой он рассказал обо всем Робин, с которой даже не так уж долго знаком и по-настоящему дружит с ней еще меньше, а не ему, поддерживающему старшему брату, который никогда его не подводил и, очевидно, давно уже обо всем знает. Нужно было сделать только этот, последний шаг, чтобы полностью все прояснить. Самому, наверное, было бы обидно на его месте. – Я сказал ей первой не потому, что доверяю Робин больше, чем тебе! – выпаливает Уилл немного испуганно, надеясь, что все еще можно исправить и он не испортил сейчас случайно и непоправимо отношения со старшим братом. Но замолкает почти сразу, потому что полноценно объяснить причины, по которым выбор пал на нее, все-таки не может. Хотя он уверен, что Джонатан нормально к этому отнесется и никому ни за что не расскажет, даже Нэнси, если попросить его об этом – это не секрет Уилла, а значит, и не он должен его раскрывать кому-либо. Ему самому было бы очень неприятно и попросту страшно, он ощутил бы себя, наверное, преданным, если бы Робин сказала кому-то, как бы сильно ни доверяла этому человеку. Так что остается только отмахаться нелепым и сбивчивым: – Это просто… Так получилось… Случайно… – Эй. Нет. Подожди, – прерывает его взмахнувший рукой Джонатан, которому, кажется, со своим первым удивлением уже удалось справиться и теперь он серьезно продолжает: – Я не сержусь и не обижаюсь на тебя, так что тебе не нужно оправдываться и что-то объяснить. Все в порядке. Я просто удивился, вот и все. Конечно, я был бы рад стать первым человеком, которому ты откроешься, но точно также я рад и тому, что нашелся кто-то, кому ты доверяешься и решился рассказать. Робин… – на секунду Джонатан задумывается прежде, чем с короткой улыбкой сказать: – Она немного странная и болтливая, конечно, но хорошая, и я заметил, что вы с ней в последнее время сдружились. Так что все хорошо. Пока Уилл вздыхает с облегчением, опять ощутив небольшой прилив стыда – ему нужно было знать, что и на это Джонатан отреагирует именно так – тот ухмыляется и продолжает: – Хотя должен признать, что не понимаю твоего увлечения именно Майкой. Вокруг уйма кандидатур получше твоего возраста. Ты легко мог бы найти кого-то куда более достойного. А он просто грубый, вечно огрызающийся придурок… – Что-то такое Робин тоже сказала, – смеется Уилл, и Джонатан без намека на обиду только улыбается шире. – Потому что, очевидно, все вокруг понимают, какой Майк придурок, кроме тебя и Джейн. Когда на имени Джейн смех Уилла моментально застывает и обрывается, Джонатан виновато морщится, ворчливо продолжая с грустью: – А то, что Майк не замечает тебя, только доказывает, какой он придурок. – Хоть я и открыл в себе умение одалживать суперспособности одного психопата, они не включают в себя возможность сделать из кого-то… Ну, ты знаешь. Такого, как я, – фыркает Уилл, пытаясь изобразить какой-то намек на веселье, но слышит, что получается у него слишком грустно для этого. – Даже если бы мог, это еще не значит, что Майк так на меня посмотрел бы. А Джейн… Она хорошая. Из них чудесная пара. Хотя эти слова причиняют боль и заставляют голос зазвучать сдавленнее, по крайней мере, Уилл с уверенностью может сказать, что действительно так считает. А это уже что-то. – Джейн хорошая, – не споря, кивает Джонатан, но затем наклоняется чуть ближе и громким шепотом, так, будто собирается поведать какой-то очень важный секрет, добавляет: – Но ты все равно лучше. Даже если это неправда и он, как старший брат, явно предвзят, у Уилла против воли приподнимаются уголки губ. Но на этот раз ему лучше удается контролировать собственные эмоции, которыми не настолько сильно выжат, так что он не может удержаться от того, чтобы, в отличие от диалога с Робин, все-таки приняться Майка защищать. – А Майк хоть и бывает иногда немного грубым… – Немного? – недоверчиво вскидывает бровь Джонатан, и Уилл с улыбкой настаивает: – Немного, но это не от злости. У него просто не всегда хорошо получается справиться с эмоциями, особенно сильными. Еще Майк преданный, верный, очень хороший. Он сердце всей нашей команды, всегда ведет нас вперед, задает направление, внушает веру, и… И, видя, какими грустными, понимающими глазами Джонатан смотрит на него, Уилл замолкает на полуслове, ощущая, как теплеют щеки и понимая, что его начало сильно куда-то уносить. Еще чуть-чуть – и совсем уж наговорит… Всякого. Еще дифирамбы начнет Майку петь теперь, когда есть такая возможность, так что лучше вовремя заткнуться. – Я хоть и не понимаю тебя, но точно не осуждаю и во всем поддержу, – мягко отвечает Джонатан, когда явно понимает, что продолжения не услышит. Ухмыльнувшись шире, он продолжает: – Похоже, у нас это семейное. Помешанность на Уиллерах. – Давай радоваться, что маму обошло стороной это проклятие, – фыркает Уилл, благодарный за уровень понимания собственного брата и тот факт, что он ни на чем не настаивает. Не расспрашивает и не давит, если видит – он не готов о чем-то говорить. Осторожно уводит тему чуть-чуть в сторону. – О да! Просто представь себе, что было бы, если бы частью нашей семьи стал Тед Уиллер, – делает преувеличенно большие, полные притворного ужаса глаза Джонатан, и Уилл вновь смеется, с улыбкой пытаясь слабо, неубедительно поспорить: – Он не настолько плох. Когда Джонатан со значением приподнимает бровь, мол – серьезно? – Уилл фыркает и исправляется: – Но с другой стороны – есть Карен. Она точно не настолько безнадежна. Только наша мама, кажется, не по этой части. – Ладно, признаю, это аргумент, – ответно улыбается Джонатан. Никакого следа… как там Робин сказала? Гомофобии? От чего внутри что-то ощутимо, мягко теплеет. Почему, ну почему Уилл хоть на секунду в своем брате сомневался? Почему глупый страх заставил его сомневаться, когда он точно знал, что так все и будет? Но теперь, когда речь зашла о маме, внутренности у него неприятно сжимаются и теперь вновь улыбка приглушается, почти исчезает, когда опять все тот же страх напоминает о себе, заставляя мыслить иррационально. Одна мысль приходит к нему в голову, и он неуверенно, сбивчиво спрашивает: – А… Мама? Как думаешь, она… – Как она отнесется к этому? – понимающе спрашивает приподнявший брови, также переставший улыбаться Джонатан, когда Уилл не находит в себе сил договорить, и в ответ он лишь с молчаливым подтверждением смотрит. Так что его старший брат недоверчиво хмыкает. – Уилл. Это же наша мама, – с настойчивостью и значением произносит он. – Ее дети для нее – целый мир. Ты для нее – целый мир. Даже если бы ты оказался каким-нибудь пришельцем с планеты Крипгот, она бы все равно любила тебя также сильно, как и сейчас. Может, в своем защитническом порыве даже сильнее, хотя я не уверен, реально ли еще сильнее. И я вместе с ней. Пару секунд Уилл просто позволяет себе ощутить облегчение, тепло и вновь вину от слов Джонатана, смаргивая жжение в глазах. Ну почему, почему он продолжает сомневаться в самых важных ему людях, которые никогда не давали повода для сомнений? Но затем вскидывает брови и, пытаясь переключиться с серьезных разговоров на что-то более легкое, ехидно отвечает: – Крипгот? Правда, Джонатан? Она называется Криптон. Серьезно, больше никогда не пытайся. – Эй, ну же! Это всего лишь небольшая ошибка! Ты должен это засчитать! Вы уже сами официально включили нас с Нэнси, Робин и Стивом в свой клуб ботанов! Я учусь! – принимается показательно ныть Джонатан, и Уилл с псевдо-серьезным видом отвечает: – Ну, тогда я должен тебя исключить – Да ла-а-а-а-адно! – жалобно скулит Джонатан, и Уилл не выдерживает, все-таки начиная смеяться. Ощущая себя так, будто булыжник, существование которого он даже не осознавал, наконец перестал давить ему на ребра, позволяя вдохнуть еще чуть свободнее. Чем после разговора с Робин.

***

Там, конечно, остались и другие булыжники. Например, рассказать маме. Или Майку, чего точно никогда не сделает, потому что это наверняка все разрушит. Или остальным своим друзьям, что также звучит для него, как невыполнимая миссия… Хотя, наверное, он мог бы обсудить это с Джейн, потому что у нее очень открытый, не зашоренный предрассудками, готовый принять что-то новое разум, так что она с высокой вероятностью не стала бы осуждать Уилла. Наверное, даже не поняла бы, что в этом может быть плохого – если мальчикам нравится мальчики или девочкам девочки. Почему кто-то за такое презирает. Не то чтобы он не доверяет Лукасу или Дастину, но не смог бы их винить, если бы они отнеслись… Иначе. Не слишком положительно и доброжелательно. Но все-таки, если рассказать обо всем Джейн, тогда придется признать перед ней и то, из-за кого именно Уилл осознал свою ориентацию. А это делает все слишком неловким и такой вариант того, кому можно открыться, становится почти невозможным. Он точно не хочешь своими глупыми чувствами усложнять что-либо для них с Майком. Не хватало еще, чтобы ей стало неловко в присутствии Уилла. Или начала его жалеть. Нет, это не вариант, лучше тогда продолжать молчать.

***

Но сейчас Уилл просто позволяет себе насладиться абсолютным, безоговорочным принятием от своего старшего брата. То крайней мере, этот момент у него никто не отнимет. Даже Векна.

***

Но сдаваться так легко и запрещать ему помогать остальным Уилл все-таки не собирается. У него появляетвся план. Ну, не то чтобы это можно назвать полноценным планом, он просто хочет тайком проникнуть за Изнанку следом за Джонатаном, Нэнси, Робин и Стивом, ну а дальше им уже больше ничего не останется, кроме как взять его с собой. Звучит, как рабочий вариант, разве нет? Как показывает практика – не особенно. Вот вообще нет. Потому что есть один очень важный факт, который, по каким-то причинам, Уилл не учел. Не только он здесь единственный упрямый, целеустремленный, жаждущий подвернуть себя опасности во благо всех остальных подросток – его друзья точно такие же. Хотя нет, на самом деле не такие же. Они, как и утверждает всегда Стив – еще хуже него. Потому не стоит удивляться, что, пытаясь проследить за Джонатаном до места, где он встречается с остальными, Уилл обнаруживает – за ним самим тоже следят. Ему даже не нужно никаких усилий прилагать к тому, чтобы это заметить. Потому что его припирающиеся громким шепотом друзья абсолютно безнадежны в слежке. Как им вообще когда-либо раньше удавалось за кем-нибудь следить?.. Хотя не то чтобы им и удавалось. Хоть один их план шел когда-нибудь полностью, ну, по плану? Так что Уилл тяжело вздыхает. Развернувшись на сто восемьдесят, он подходит к очень характерно шевелящимся кускам, направляет фонарик за них и включает, тут же обнаруживая три виновато обратившихся на него знакомых взгляда. При этом, что примечательно – толкающиеся Лукас и Майк, кажется, уже близки к драке, они явно о чем-то спорили и пихались, когда Уилл их застукал, а Дастин отбивает себе лицо ладонью, выдавая обреченный звук и недовольное: – А я говорил вам, что он нас так обнаружит! Вы безнадежны. После чего он поднимается и спокойно вылезает из кустов, с этого момента полностью игнорируя их друзей. Отряхивается с независимым, равнодушным видом и произносит невозмутимо, обратив взгляд на Уилла и обращаясь только к нему: – Пойдем, дружище. Этих двух придурков я знать не знаю, просто увязались за мной какие-то. Давай притворимся, что их здесь нет. – Эй! – слышится в унисон оскорбленное от Лукаса и Майка, которые, кажется, отложили в сторону все свои разногласия и препирательства исключительно ради того, чтобы выразить теперь коллективное возмущение в адрес Дастина. Враг моего врага или что-то вроде того. На всю эту картину Уилл сухо фыркает, но он все-таки ощущает некоторое облегчение уже от того факта, что Дастин шутит, пусть даже без улыбки и безразличным голосом. В последнее время это становится все более и более редким явлением, исключением, а не правилом, что не может не беспокоить. Конечно, Уилл осознает, что смерть Эдди, умершего у него на руках, не могла не оставить свой след. Как осознает и то, что никогда не сможет полностью понять, через что он проходит, потому что сам такое не проживал. Точно также, как никто никогда не сумеет полностью понять, через что прошел Уилл – даже Джейн, пусть она и ближе всего к этому. Их опыт все-таки во многом и очень сильно отличается, пусть даже в чем-то и схож. Ему кажется, что никто по определению и не может вообще по всем пунктам понять другого человека, потому что опыт каждого, особенно травмирующий, болезненный, будет отличаться. Но безоговорочная поддержка вопреки этому очень и очень важна. Именно она помогает устоять. Поэтому Уилл никогда не пытается притвориться, будто полностью понимает Дастина, знает – это сделает только хуже. Но пытается быть поддержкой, как умеет. По максимуму своих возможностей. Получается, кажется, так себе. Потому что очень сложно помочь тому, кто от помощи отказывается, а Дастин сейчас на той стадии, когда отталкивает от себя в принципе каждого человека, который хоть сколько-то пытается к нему приблизиться. Учитывая тот факт, что Эдди умер, защищая тот город, который теперь смешивает его с грязью и пытается перекинуть вину за все происходящие ужасы на него – дело, конечно же, проще совсем не становится. Так что просто услышать от теперь почти всегда мрачного, оскаленного по отношению к миру Дастина хоть какую-то шутку – это уже много. Следом за ним Майк и Лукас, с руганью и ворчанием под нос, тоже выбираются из кусков, но каким-то образом у них это превращается в куда более продолжительное испытание. Возможно, потому, что они продолжают друг друга пихать, будто им опять лет по одиннадцать. Еще немного – и Уилл начнет думать, что лучше дайте ему встречу с Векной, чем общение с собственными придурковатыми друзьями. Он это не всерьез, конечно. Важно уточнить, а то еще вселенная услышит и решит исполнить такое сомнительное не-желание. – Что вы вообще здесь делаете? – хмурится тяжело вздохнувший Уилл, пытаясь изобразить настолько строгое выражение, насколько умеет, а умеет он не особенно. Иногда ему так сильно жаль, что не унаследовал этот талант от своей мамы. Вот кто умеет устрашать уже одним видом. А если еще и рот откроет, воплощая свой угрожающий вид в слова… Ух. Тут и огромные мужики – вроде Джима Хоппера, например – начинают по струнке ходить. Но все-таки даже умения в строгость от Уилла хватает, чтобы эти трое – в том числе хмурый Дастин – начали виновато переглядываться. Но Майк первым приходит в себя, распрямляет плечи и, упрямо взглянув на Уилла, отвечает: – Было очевидно, что ты не собираешься так просто отказываться от своей глупой затеи пробраться на Изнанку. Я решил убедиться, ошибаюсь в своих догадках или нет. Похоже, что не ошибся, хотя я на самом деле и не сомневался. Потому что знаю тебя, – мрачно договаривает он, недовольно взглянув на Уилла, который отвечает ему таким же недовольным взглядом. То, что у него есть огромная слабость по имени Майк Уиллер, еще не значит, что он не может этой своей слабости противостоять, когда нужно. Или хотя бы пытаться. – Если рассчитываешь меня остановить, то тебе не повезло, – хмуро произносит Уилл, складывая рука на грудной клетке. – Потому что я все равно собираюсь пойти за ними. – Но… – начинает Майк. И знаете, что? Уиллу надоело. Осточертело. Люди вокруг должны перестать указывать ему, что делать, и пытаться обезопасить в то время, когда безрассудно рискуют собственными жизнями. Так что он резко обрывает Майка. – Никаких «но». Я иду, Майк. Все. Точка. Мне надоело быть жертвой. Тем, кого вечно спасают. У меня впервые в жизни есть возможность по-настоящему помочь, и я собираюсь ею воспользоваться. Да, я трус и слабак, который всегда и от всего только бежал, но хотя бы это сделать могу. Наконец у меня появился шанс не только бежать и бежать, но по-настоящему сражаться. Так что у вас не получится заставить меня передумать. Можете даже не пытаться. Кажется, у него выходит грубее и резче, чем планировал, потому что все трое застывают, ошеломленно глядя на него. Ну, да, обычно Уилл так не говорит. Настолько редко, что почти никогда, бывает резким или грубым. Но даже у его терпения есть свое ебучий предел! Да, именно так! Ебучий! Он умеет матерится! Мысленно. Ощущая себя при этом ужасно виноватым и прося у мамы прощения. Незначительные уточнения. При этом Уилл все еще смотрит при этом на Майка, ожидая, что именно он примется первым спорить, но, неожиданно, подает голос Дастин. – Эдди тоже так говорил, – тихо и серьезно произносит он, и, когда Уилл смотрит на него, видит мрачное, болезненное выражение на его раньше почти всегда добродушном, веселом лице. – С улыбкой называл себя слабаком и трусом, который всегда и от всего бежит. Но знаешь, что он сделал там, на Изнанке, в самый важный момент? Он не убежал. Защитил меня. Всех нас, чтобы мы могли стоять сейчас здесь и препираться из-за каких-то глупостей. Это научило меня кое-чему важному. Посерьезнев еще сильнее, он делает шаг ближе к Уиллу, продолжая уверенно: – Часто те, кто называют себя слабаками, оказываются куда смелее и сильнее тех, кто во все горло вопит о своей храбрости. Ты – точно такой же. Повторяешь, что слабак, а сам раз за разом показываешь, насколько сильный. Так что я не могу запрещать тебе куда-то идти, но и ты не можешь запретить мне отправиться за тобой. Потому что я уже достаточно потерял, Уилл. Мне хватило на всю жизнь и, может, еще на несколько. Я не позволю тебе просто пойти и пожертвовать собой ради нас. Вообще каждый раз, когда мы с вами разделяемся, происходит какая-то хрень, так что я считаю, что разделяться нам нельзя. Хотя я не настаиваю, чтобы Майк и Лукас пошли с нами. Это уже ваш выбор, ребята. Но я? Я пойду точно, если идешь ты, Уилл. Все аргументы для споров вдруг пропадают, Уиллу вообще в этот момент кажется, что разговаривать он разучился, ему под силу только пораженно смотреть на Дастина, ощущая, как болезненно сдавливает сердце и не зная, что можно на это ответить. Похоже, на Лукаса и Майка его речь произвела схожее впечатление, потому что по периферии зрения он замечает, что эти двое также пораженно смотрят на него. Может быть, они больше никогда не получат веселого и незаурядного, несущего гениальную чушь с гордым и уверенным видом Дастина Хендерсона обратно, но это нормально. Их всех изменила Изнанка и то, что они живы, уже можно считать достижением. Сам Уилл также больше не тот мальчик, который трясся перед демогоргоном, сжимая в дрожащих руках ружье, и прятался от него. Больше он не собирается ни прятаться, ни бежать. Но первым все-таки включается Лукас, неловко прокашливающийся и отвечающий немного сипло: – Да. Дастин прав. Нам нельзя разделяться, и мы не позволим тебе, Уилл, собой жертвовать. Мы команда. Всегда ею были. – Ты – мой лучший друг, – тихо и решительно перехватывает эстафету Майк, глядя на Уилла упрямыми, решительными глазами. – Я не представляю себе ни мир, ни самого себя без тебя. Не хочу представлять. Идешь ты – идем все мы. А Уилл переводит растерянный взгляд между ними – против воли чуть дольше задерживаясь на Майке, потому что это рефлекс, с которым он ничего не может поделать. Понимает, что ему, похоже, остается только смириться. Так что он вздыхает и признает: – Ладно, это действительно было бы лицемерно с моей стороны – запрещать вам идти, когда собираюсь идти сам. Если вы действительно этого хотите… – Конечно, хотим! – Не дождешься, чтобы мы перехотели. – Оскорбительно, что ты хоть на секунду в этом сомневался. Принимаются наперебой отвечать они, и Уилл обреченно фыркает в ответ на эту какофонию звуков. Нутро сжимается неприятно при мысли о том, что он тащит своих друзей в опасность. Но и отказаться идти у него не получается.

***

Где-то внутри, в районе ребер, живет давящее на кости ощущение того, что ему нужно быть там. А иначе случится что-то ужасное. Что-то непоправимое. Что-то, что у него наконец может быть возможность предотвратить.

***

Каким-то чудом им и впрямь удается пробраться на Изнанку следом за Джонатаном, Нэнси, Робин и Стивом, оставшись незамеченными, ну а когда их все-таки замечают, то. Упс. Уже поздновато что-то менять. Так что, насколько бы эти четверо ни ругались и ни психовали, но это не просто путешествие в другую страну, где нежеланных попутчиков можно усадить на самолет и отправить обратно, поэтому им остается только смириться с таким положением вещей. Если что – присутствие Уилла действительно оказывается полезным, понятно? Ему удается несколько раз остановить демогоргонов за секунду до того, как кто-то пострадал бы – сначала Нэнси, затем Дастин, потом Джонатан. В данном случае пострадал почти приравнивается к погиб, от чего у него нутро страшно скручивает. Если бы его здесь не было… И они еще запрещали ему идти! Что за выдающаяся глупость! Чем больше Уилл во всем этом практикуется, тем легче чужая сила ему дается и меньше времени требуется на восстановление. Теперь он почти не падает в обморок, пусть и ощущает себя обессиленным, и вполне способен вскоре сражаться опять. Так что от него наконец и впрямь есть польза и это очень, очень приятное чувство. Только вот ему все еще иногда страшно при мысли, что Векна все-таки может сам перехватить контроль над его телом. Уилл осознает – нельзя расслабляться, позволить себе забыться только из-за того, что становится легче из-за начавшей поддаваться силы. Поэтому, раз уж разговор с Майков об этом прошел не очень-то удачно, он решает выбрать кого-то другого для повторного разговора. Друзей отметает сразу – слишком велика вероятность, что они ответят схожим образом. Джонатан по определению не вариант – он будет в ужасе от мысли об убийстве Уилла, а после такого заявления может и перепрыгнуть через все невозможные грани, чтобы отыскать способ вернуть его назад, в их реальность. Робин также вряд ли вариант, они неплохо сдружились, и она не тот человек, который может хладнокровно убить, особенного того, на кого ей не плевать. Остаются Нэнси и Стив. Не то чтобы они способны хладнокровно убить, конечно, но в них больше здравого смысла и хладнокровия. Ладно, не в Стиве, хоть он и теперь стал куда лучше, чем был когда-то, на роль полностью здравомыслящего все-таки не подходит. Как и полностью хладнокровного. Так что остается Нэнси, самая прагматичная из всей компании. Ей также будет больно, страшно и сложно. Но из всех именно у нее больше всего шансов сделать то, что нужно.

***

Когда Уилл отводит ее в сторону от всех и в общих чертах обрисовывает проблему так осторожно и тактично, как может, Нэнси бросает на него мрачный взгляд, который в этот момент так сильно напоминает о Майке, и, горько дернув уголком губ, спрашивает: – Почему ты выбрал именно меня для этого разговора? Думаешь, я та, кому будет легко сделать что-то… такое? – Конечно, нет, – качает головой нахмурившийся Уилл – он знает, что у Нэнси большое и доброе сердце, а иначе Джонатан никогда не выбрал бы ее. Остальные могут считать ее равнодушной и слишком расчетливой, но его брат точно знает лучше – также, как все остальные могут считать Майка грубым и несносным, но он сам знает лучше. – Просто мой брат не вариант по очевидным причинам, как и мои друзья. Робин также наверняка только распереживалась бы и разнервничалась от таких заявлений. Оставались только ты и Стив. Но Стив, хоть он теперь и хороший парень, все-таки немного, эм… Пока Уилл пытается подобрать как может тактичное слово, Нэнси фыркает и услужливо, беззлобно подсказывает: – Немного бестолочь. – Вроде того, – криво дергает уголком губ Уилл, серьезнее продолжая в попытке донесли мысль, пока смотрит ей в глаза с куда большей уверенностью, чем себя ощущает – не так уж это и просто, попросить убить его, если вдруг что-то пойдет не так. – Так что оставалась только ты, а я знаю – ты сделаешь то, что должна, защитишь остальных, как бы сложно и больно это ни было. А еще я, на самом деле, уже пытался поговорить об этом с Майком, – невесело фыркнув, признает он, и ему не нужно больше ничего добавлять, чтобы Нэнси сухо фыркнула следом, посмотрев на него очень понимающе и отвечая на это: – О-о-о, я представляю, какую реакцию ты получил. Наверняка он был в ярости. – Еще как, – округляет глаза в лишь наполовину притворном, театральном ужасе Уилл, вспоминая тот катастрофический разговор. На самом деле этот разговор для него куда сложнее, чем он пытается показать. Ему на самом деле не хочется умирать, ладно? Но если выбор между ним и самими близкими ему людьми… то это вообще не выбор. Несколько секунд Нэнси смотрит на него внимательным, испытующим взглядом, но потом ее взгляд вдруг смягчается и грустно теплеет, и она неожиданно притягивает его в поистине сокрушительные, совсем не девчачьи объятия. Почему все важные женщины в его жизни – что мама, что Джейн, что Робин, что Нэнси – обнимают так, будто сносят поездом? Скоростным локомотивом? Но при этом их объятия ощущаются отлично. Очень тепло, безопасно и правильно. Когда Уилл осторожно обнимает в ответ, Нэнси приглушенно произносит ему в плечо: – Ты такой храбрый и сильный, а Майку очень повезло, что ты его лучший друг. Не представляешь, как я этому рада. О. У Уилла сжимается сердце. Почему-то именно от нее слышать такие слова страннее всего, и из-за этой мысли ощущает себя немного виноватым. Но дело не в том, что он считает Нэнси неспособной на что-то такое, просто у них никогда не было задушевных разговоров и он даже не подозревал, что она может думать так именно о нем. Но если сильная и яркая сестра Майка считает, что Уилл заслуживает его дружбу, то это многого стоит. Еще какое-то время они продолжают стоять в объятии, но потом кто-то зовет их, начиная беспокоиться из-за долгого отсутствия. Так что они наконец отстраняются друг от друга и Уилл неожиданно для себя замечает, что у Нэнси немного покраснели глаза. Но голос звучит решительно, когда она говорит: – Я верю в тебя и знаю – ты не позволить Векне легко себя подчинить. А я сделаю все, что мне не пришлось выполнять то, о чем ты меня попросил. Но это не твердый отказ, как в случае Майка, из-за чего Уилл ощущает облегчение. Он знает – если придется, в самом крайнем случае, Нэнси сделает то, что должна. Из всех людей именно она – сделает. Не позволит остальным пострадать. Так что он, благодарный за это, решительно заявляет в ответ: – А я сделаю все, чтобы не позволить ему меня подчинить. Губы Нэнси изгибаются в теплой улыбке, а взгляд вновь становится мягче, и Уилл также отвечает ей улыбкой прежде, чем они возвращаются к остальным. Ощущая облегчение из-за того, что у него теперь есть хоть какая-то гарантия. Если что-то пойдет не так – с ним будет, кому разобраться.

***

Вот только Майк, как и всегда, обращает внимание на детали. Он каждый раз видит так много, так хорошо читает Уилла, что иногда остается только задаваться вопросом, каким образом ему до сих пор не удалось полностью его раскусить, заметить все эти неправильные, недружеские чувства от лучшего друга, направленные на него самого. Вот и сейчас Майк переводит подозрительный взгляд между ними двумя, только вернувшимися. Затем подходит ближе к Уиллу, смотрит на него с прищуром и спрашивает: – О чем это вы там с моей придурковатой сестрой шептались? – Ты все перепутал. Из вас двоих придурковатый – ты, – невозмутимо отвечает Уилл, и Майк закатывает на это глаза. – Да-да, очень смешно. Один разговор с Нэнси, и ты, конечно же, уже на ее стороне, как и все, – недовольно бубнит он, но Уилл только коротко улыбается, отлично зная – сколько бы Майк ни ворчал на сестру, на самом деле просто ее обожает, особенно сейчас, когда на почве всей этой истории с Изнанкой они опять сблизились. – Но не пытайся перевести тему, – строже припечатывает Майк. – Так о чем вы говорили? Раскусил попытку, да? Ну и ладно. Всерьез Уилл и не рассчитывал, что получится его провести и внимание переключить. – Ничего важного. Так, советовался с ней кое о чем, – предпринимает попытку отмахнуться он, а Майк недоверчиво смотрит на него. – О чем ты вообще мог советоваться с Нэнси? – Ну, даже не знаю. Может, какой дробовик лучше выбрать. А может, как лучше подкатить к девчонке. Тут одно из двух, – ехидно отвечает Уилл, и опять закатывающий глаза Майк прыскает. – В твоем случае первое вероятнее. Ауч. Больно. Слишком отсылает к тому их разговору и той его фразе, воспоминание о которой до сих пор бьет. Очевидно, свой промах Майк понимает, а может, и сам тот разговор вспоминает, потому что тут же резко разворачивается к Уиллу полностью, с вспыхнувшей паникой в глазах, продолжая идти вперед чуть боком, и пытается сбивчиво, неуклюже исправиться: – То есть… Э-э-э… Ты, кажется, все еще не очень заинтересован всей этой темой с девчонками, и это нормально… Ничего страшного… Может, ты постепенно к этому придешь… Или вообще не придешь… И так будет нормально… Возможно, ты полностью полноценная личность, которой никакая вторая половинка, то есть, девушка не нужна… Просто останови меня уже, пока мой тупой рот не ляпнул еще чего-нибудь, – обречено вздыхает, чуть не скулит он, и Уилл, вообще-то, совсем не склонный к мстительности, совсем чуть-чуть мстительно фыркает. – Дай-ка подумать… – изображает он задумчивость, наконец с легким ехидством вынося вердикт: – Пожалуй, нет. Мне слишком нравится смотреть на то, как ты позоришься. – Вот ты вроде весь такой милый и хороший, но иногда такой засранец, – смеется Майк, ни на секунду не выглядя оскорбленным, и Уилл против воли улыбается этому яркому, теплому смеху, который творит что-то страшное и неположенное с его сердцем. Всегда творило, просто с годами это становилось лишь катастрофичнее и катастрофичнее, пока не пришло к тому, что есть сейчас. Но затем Майк вновь серьезнеет, бросает на него пристальный взгляд и продолжает: – Я просто подумал… Может, ты говорил с ней о… Тут он сам себя обрывает, поджав губы, пока счастливый ритм сердца Уилла сбивается в панический. Не мог же Майк и впрямь понять? Догадаться, что он говорил с его сестрой о том, о чем не так давно говорил с ним самим? Но тот уже отмахивается сам от себя, произнося, кажется, больше обращаясь к самому себе же с таким видом, будто чуть не ляпнул глупость: – Не. Забудь. Ты бы не стал. А Уилл выдыхает с облегчением. Определенно виноватым, и все-таки облегчением. Даже если догадался, хорошо, что не стал ни о чем спрашивал, потому что очевидно – единственное вранье Майку, в котором он хорош. Это вранье о собственных чувствах к нему. Да и то нельзя назвать полноценным враньем, а скорее замалчиванием. Все остальное он раскусывает сходу, стоит ему только понять – вообще есть, что раскусывать. Но и на этом Майк почему не отходит от него. Какое-то время они идут во вполне мирной тишине, но видно, как он колеблется, будто хочет что-то сказать, и Уилл терпеливо ждет, пока наконец не дожидается. – Вообще-то, есть кое-что, что мне давно хотелось с тобой обсудить. Сердце тревожно сжимается. Но это точно не разговор о чувствах Уилла к нему, потому что тогда все явно было бы куда хуже. Также и не о том, о чем именно они говорили только что с Нэнси, потому что здесь они уже, вроде как, поставили точку. Так что… насколько плохо это может быть, если худшие варианты вычеркнуты? Быстро выясняется, что очень, очень плохо. Потому что Майк уже продолжает с неубедительно небрежным видом: – Я тут просто поговорил как-то с Эл о той картине, которую ты мне тогда нарисовал… Этих слов уже оказывается достаточно, чтобы Уилл начал паниковать. Вот черт. Черт. Черт. Черт. Ему хватило глупости уже расслабиться на эту тему, решив, что опасность давно миновала! Когда он придумывал всю эту импровизированную ложь в фургоне Аргайла, то не думал о последствиях и том, насколько криво все это сшито. Всего лишь один вопрос к Джейн – и вся его ложь рассыплется. В тот момент Уиллу, полностью разбитому, пытающемуся поддержать Майка за счет того, чтобы уничтожить самого себя, было как-то не до того, чтобы обдумывать каждую деталь и учитывать все возможные подводные камни. Когда он осознал, как легко его на самом деле раскрыть, было уже слишком поздно. Ему оставалось только надеяться, что Майк никогда не станет говорить о той картине с Джейн, особенно на фоне всего ужаса с Векной, когда просто не до того. Очевидно, зря. Сердце принимается грохотать в ушах настолько громко, что едва удается разобрать следующие слова: – А она сказал, что, вообще-то, никакого отношения к этой картине не имеет. Ты не хотел даже показывать ей, что рисуешь. Поэтому теперь очевидно, что весь этот сюжет, идея о том, что я – сердце нашей компании и прочее, принадлежит только тебе. Тогда зачем ты солгал, Уилл? – мягче, осторожнее спрашивает Майк, без осуждения или обвинения, но паника Уилла все равно переходить на новый, неведомый доселе уровень. Вот и что ему теперь отвечать?! Откровенная ложь, что все это было просто выдумкой для поддержки и никакого скрытого смысла в картине на самом деле нет, вряд ли сработает – теперь Майк уже на это не поведется. Слишком поздно для такого. Но и рассказывать ему все на чистоту также не вариант. Поэтому остается лишь балансировать на тонкой грани, не выдавая всю правду, но и не скатываясь в неприкрытую ложь, когда Уилл принимается осторожно подбирать слова: – Я просто… Решил, что тебе тогда это было нужнее. Услышать, что все это – идея Джейн. Ты так беспокоился о ней и о ваших отношениях, а я хотел тебя как-то поддержать, помочь тебе, вот и… Прости, – морщится Уилл напоследок, утыкаясь взглядом в пол, но по периферии зрения видит, как Майк рядом тут же принимается интенсивно махать руками. – Нет-нет! Подожди! Мне не нужно, чтобы ты извинялся! Я не злюсь! Только тогда Уилл рискует вновь поднять на него взгляд. О. Не злится? В это время Майк, вновь заглянув ему в глаза, кажется, с некоторым облегчением от того, чтобы они вновь могут друг на друга смотреть, продолжает тараторить, проводя безнадежным жестом по волосам: – Я просто… Ну… Я был бы также рад услышать о том, что все это – твоя идея. Ты же мой лучший друг! А картина просто шикарная, ты восхитительный художник! Мне очень жаль, если в тот год я… Заставил тебя сомневаться в том, что ты мне важен. Конечно, я заставил, – морщится Майк, чуть сникая. Уже тише и виноватее продолжает: – Я знаю, что вел себя в тобой как придурок. Когда почти не писал и не звонил тебе после того, как ты уехал… Да и до этого тоже… Я просто… Я не говорил тебе этого, не знал, как сказать, но я… На самом деле я иногда пытался позвонить тебе. Именно тебе, а не Эл. Как и писать тебе пытался. Ты бы знал, сколько бумаги я извел на эти попытки! Просто жалко. Фыркнув с явным недовольством собой, даже, кажется, некоторым стыдом, он тяжело вздыхает прежде, чем добавить: – Но у меня ничего не получалось. Все это звучало неловко и неуклюже, будто я через силу выжимал какие-то вежливые слова для тебя. Вот как я не мог ни написать, ни сказать Эл… Ну, ты знаешь. Те самые слова, хотя чувствую это, – легкомысленно произносит Майк, даже не подозревая, что каждое слово вгоняет между ребер Уилла, как копья. – Так я не мог написать тебе вообще ничего. Все это ощущалось фальшиво. Пока мы были рядом, общаться с тобой было так легко. Легче, чем с кем-либо еще! Но потом я начал вести себя, как придурок, и мы так ничего толком и не решили, не помирились перед тем, как вы уехали. Вся эта история с Изнанкой, было просто не до того… На несколько секунд замолчав, Майк вновь полностью поворачивается к Уиллу, опять начиная идти вперед немного боком, и, глядя на него серьезным, уверенным взглядом, твердо произносит: – Так что я был идиотом. Чуть не разрушил одну из лучших вещей, которые есть у меня в жизни – нашу дружбу. И мне очень, очень, очень жаль, Уилл. Я очень счастлив узнать, что вся эта картина – не только твоя реализация, но и твоя идея. Потому что ты – один из самых важных мне людей. Так всегда было и так всегда будет, – почти с отчаянием, почти с мольбой договаривает Майк, глядя грустными и искренними глазами так, будто, если Уилл сейчас ему не поверит, у него весь мир рухнет и без всякой пробивающейся в реальность изнанки. А Уилл в этот момент ощущает себя, словно услышал одновременно лучшие, но худшие слова, какие только мог услышать. Потому что все это… Он счастлив, ладно? Правда, правда счастлив, если Майк так думает и чувствует, это прекрасные слова, отогревающие его до самых костей. Но. Это все о дружбе. Всегда было о дружбе, всегда будет о дружбе, и от этого так, так больно. Как сильно Уилл хотел бы, чтобы ему не болело. Хотел бы, чтобы слова Майка оседали внутри только светом, а не горечью. Хотел бы, чтобы его собственные чувства также оставались исключительно дружескими. Увы, это не исполнимо. Та зависть, которую он чувствует к Джейн и за которую себя ненавидит – ему с ней никогда полностью не справиться. А Майк все-таки, каким бы умным ни был, иногда остается непроходимым тупицей. По сути, Уилл тогда почти прямым текстом рассказал ему о своих чувствах, просто прикрывшись чужим именем, приписав их другому человеку, тому, кому это позволительно. Но даже теперь, когда знает правду – до Майка все равно не дошло, что все это значит. Так, наверное, лучше. Так определенно больнее. Но дело в том, что это все еще – не история Уилла. Это история Джейн, главной героини. Майка, ее Лоис Лейн. Уймы других прекрасных, храбрых, сильных людей, которые их окружают. Но не Уилла Байера. Он здесь – просто второстепенных персонаж, тот самый мальчик, который должен оставаться за кадром, пока его похищает демогоргон или делает одержимым Истязатель разума. Тот самый мальчик, которого вечно кто-то спасает, потому что сам себя спасти он не способен. Вот только сейчас, в этот самый момент, глядя в теплые, искренние, полные дружеской привязанности глаза Майка Уиллера, Уилл вдруг осознает, зачем вообще нужен в сюжете, для чего ему вдруг даны эти внезапно свалившиеся способности, когда последние пару фильмов он был так, ветошью на фоне. Тем, кому не уделали достаточно внимания даже для того, чтобы прописать ему полноценную сюжетную линию, где его в очередной раз спасали бы. Все потому, что у него есть цель. Роль. Конечно, бывают истории, где главные герои эпично погибают – но эта не такая. Не должна быть такой. Так почему бы для того, чтобы Джейн могла выжить и жить долгой, счастливой жизнью вместе с Майком, не пожертвовать никому ненужным второстепенным персонажем Уиллом Байерсом? Звучит логично. Практично. Если так нужно… Что ж, он готов. Разве не ради этого отправился сюда, чтобы хоть кого-то наконец спасти? А если удастся спасти одних из самых важных ему людей, лучшего друга и сестру, вместе с ними еще уйму других – то разве это того не стоит? Определенно стоит. Если Уиллу только выдастся шанс… Он точно не будет колебаться. Это простой и правильный выбор, который не стоит ему никаких усилий. Конечно, ему хочется жить. Но умереть ради близких людей, ради их счастья звучит, как очень достойный вариант. Не такое уж плохое окончание его бесполезной сюжетной линии. Ответы всегда были внутри нее самой, сказала Робин, и она была права. Ответы – они здесь, внутри самого Уилла, и теперь их так легко наконец принять, даже если вместе с тем это и больно. Больно смотреть на Майка, не зная, что можно ответить на эту речь, преодолев костедробильное давление на грудину. Так что ему по итогу остается лишь прохрипеть, игнорируя жжение в глазах и не позволяя ему продвинуться дальше: – Я тебя услышал. Пораженно моргнувший Майк в ответ на такое недоверчиво спрашивает: – Подожди… Что? Ты меня услышал? Я тут тебе сердце открываю, душу наизнанку выворачиваю, а все, что тебе есть сказать в ответ, это – я тебя услышал? Даже не подозревал, что ты такой ужасный, кошмарный, черствый человек, Байерс! – восклицает он в возмущении, но Уилл хорошо его знает и отчетливо видит, что все это просто притворство, которое на самом деле отлично помогает ему взять себя в руки. Так что он смотрит на Майка с ничего не выражающим – предположительно – видом и сухо отвечает: – А ты чего ждал? Такой же соплежуйной речи в ответ? Это ты зря, Уиллер. Еще пару секунд Майк пытается выдержать возмущенно-оскорбленный вид, но наконец ломается и смеется, пихая Уилла плечом и произносит весело: – Да пошел бы, Байерс! – Я бы пожелал тебе того же, Уиллер, – пихает Уилл плечом в ответ, – но даже не знаю, куда еще дальше ты можешь пойти, если мы уже в… Ну, ты знаешь. Самом неприятном месте мира. – Ты не сможешь матернуться, даже если от этого буквально будет зависеть твоя жизнь, правда же? – ухмыляется довольно и беззлобно дразнит Майк, и хотя он полностью прав, признавать это Уилл не собирается, упрямо отвечая: – Все я могу! Просто не собираюсь тратить свои умения на тебя. – А на кого собираешься? Я лично приведу тебе этого человека, чтобы полюбоваться тем, как ты материшься… Они так и продолжают идти, препираясь и пихаясь, пользуясь такой редкой минутой относительного спокойствия, возможности притвориться обычными подростками с глупыми, бессмысленными разговорами, пока отлично знают. Долго это не продлится.

***

Конечно же, именно так и происходит.

***

Когда с ними связываются Джейн с Хоппером и выясняется, что они оба в опасности, вроде как, по-настоящему серьезной, в шаге от гибели – это решение правда оказывается таким, таким простым. Все, что нужно сделать Уиллу, чтобы помочь – перебить десяток-другой демогоргонов и помочь доступной ему силой Векны, чтобы разрушить ту стену, которая преградила всем им путь, от чего теперь зависит выживание их всех. Но это требует слишком много энергии. Насколько много, что может закончиться летально и, скорее всего, именно так и будет. Конечно же, Джейн собирается сделать это сама. Утверждает, что выживет. У ее измученной сестры пока что нет сил для того, чтобы ей помочь. Они с Уиллом могли бы попытаться вдвоем, но, учитывая, что расстояние между ними слишком большое, а сократить его нет ни возможности, ни времени, это вряд ли поможет. Так что здесь выбор – либо она, либо он. Ему кажется – выбор очевидный. Это так, так просто. Это так, так больно. Когда уже принявший решение Уилл поворачивается к Майку – он видит, что, пока остальные препираются и спорят, пытаясь решить, что делать, тот единственный смотрит на него. Внимательно. Подозрительно. Так, будто и без всяких способностей может забраться к нему в голову и понять все, о чем Уилл сейчас думает. Уловить весь мыслительный процесс, приводящий его к очевидному, единственно верному решению. Он видит ту секунду, когда в лице Майка появляется озарение. Ужас осознания того, что сейчас произойдет. Которое быстро сменяется смесью из отчаяния и решимости, упрямства и твердости, когда Майк делает шаг вперед, к Уиллу, принимаясь частить: – Нет, Уилл. Нет. Это все чушь какая-то. Ты не можешь этого сделать. Мы найдем другой выход и не будем никем жертвовать, ни Эл, ни тобой. Скажи мне, что ты даже не думаешь о том, чтоб воплотить этот вариант в жизнь. Скажи, Уилл! – едва не в отчаянии выпаливает Майк. Но поджавший губы Уилл, конечно же, не может такого ему сказать. Не может так неприкрыто лгать. Так что продолжающий осторожно шагать к нему, как к загнанному в угол зверю, Майк, начиная выглядеть едва не безумным, продолжает швырять яростно-испуганными словами: – Твоя мама! Подумай о ней! Она меня убьет, когда узнает, что с тобой случилось, а я никак тебе не помешал! Если Джонатан, или Джейн, или Лукас, или Дастин, или Робин, или Нэнси, или Стив, или Хоппер, или Макс не доберутся до меня первыми! Потому что я уверен, что даже Макс выйдет из комы ради того, чтобы меня придушить, и будет права! Да я себя придушу! Черт возьми, Уилл! Ты мой лучший друг! Без тебя весь мой мир разрушится! Ты не можешь так поступить! Каждое имя, которое он произносит, ударяется по ребрам Уилла мощным приливом боли и вины. Многие из этих людей сейчас здесь, совсем рядом – но они слишком заняты, продумывая варианты того, что им теперь делать, как спастись всем, просчитывая планы, сражаясь. Слишком, слишком заняты, чтобы обратить внимание на второстепенного персонажа. Неважного Уилла Байерса, который здесь лишь для того, чтобы главные герои могли спастись. Но из всех больнее всего делает упоминание мамы. Она столько усилий приложила к тому, чтобы он выжил, снова и снова боролась за него тогда, когда ни у кого больше не оставалось надежды, а все вокруг считали ее сумасшедшей. Это сломает ее. Если после всего Уилл возьмет – и добровольно пойдет на смерть Остальным также будет больно, конечно, они ведь совсем не бездушные, но имеет ее – сломает. Зато у мамы будет Хоппер, будет Джейн, будет Джонатан, будет вся их пришибленная семья, чтобы помочь подняться. Потому что они все ее поддержат, в этом можно быть уверенным. Так что в конечном итоге все в ней будет нормально. Ведь будет же, да? – Главный герой должен жить. А я не главный герой и вообще не герой, Майк. Это – не мой история. Так что все очень просто, – грустно улыбается Уилл. Это больно, но это просто. Это страшно, потому что ему на самом деле так, так сильно хочется жить. Хочется продолжать дышать. Ходить по земле. Устраивать кампании в ДНД. Смеяться над глупыми шутками Дастина. Слушать музыку с Джонатаном. Ощущать объятия мамы. Быть счастливым за нее с Хоппером. Переживать ночные кошмары с Джейн. Добродушно закатывать глаза со Стива. Чувствовать тепло понимания Робин. Вместе с Лукасом радоваться моменту, когда Макс выйдет из комы. Потому она обязательно, обязательно вновь очнется, в этом Уилл не сомневается. Просто его самого уже не будет там, чтобы это увидеть. Хочется продолжать, продолжать и продолжать пропадать в глазах Майка, даже зная, что тот никогда не будет его. Не почувствует того же. Да, ему хочется жить, отчаянно хочется, но еще сильнее хочется, чтобы жили близкие ему люди. А ради этого умереть – вообще не цена. Уилл Байерс – не герой. Это не его история. Зато это история всех тех восхищающих, сильных людей вокруг него, которые выжить обязаны. – Даже не смей… – яростно, отчаянно начинает Майк, на этот раз срываясь в бег, пытаясь сократить расстояние между ними, и хотя Уилл мог бы его остановить, потому что уже научился контролировать силу Векны в себе достаточно, чтобы осторожно оттолкнуть его назад на дистанции, не касаясь. Не делает этого. Потому что его самая большая слабость и самая большая сила – это Майк Уиллер. Так что, раз уже решение принято… Можно ему одно мгновение побыть слабым? Кое-что позволить себе напоследок? Просто попробовать. Узнать, каково это, надеясь, что они оба, и Майк, и Джейн, смогут его простить. Так что, когда он оказывается рядом и протягивает руку к Уиллу с явным намерением оттащить подальше от стены, не позволить сделать что-то безрассудное. Тот пользуется этим. Сам тянется вперед и прижимается к его губам собственными, обхватывая ладонями. Это неуклюже, почти болезненно, немного отчаянно. Но так, так прекрасно. Будто вся жизнь вела именно сюда, к этому самому моменту, а теперь, когда он свершился… Что ж. Теперь можно и умереть. Когда Уилл отстраняется от него, Майк смотрит на него широко распахнутыми, пораженными глазами. Там нет отвращения или презрения, только удивление, которое очень медленно начинает сменяться пониманием. Нельзя оставлять ему время на то, чтобы у него был шанс по-настоящему понять, опять включиться в реальность. Надо использовать этот момент замешательства. Но ни на кого Уилл не смотреть. Просто не может. Вдруг чей-нибудь взгляд, собственный взгляд на кого-либо из них – Джонатана, Лукаса, Дастина, Робин, Нэнси, Стива, любого из них – заставил его решимость пошатнуться? Так что смотрит Уилл лишь на Майка. На свою силу. На свою слабость. На того, с кем сильнее всего хотелось бы остаться – но ради кого сильнее всего нужно уйти. В его отчаянии – собственная решимость. Потому что, если Майк потеряет Джейн, ему будет куда больнее, всем будет куда больнее, чем потерять второстепенного персонажа, Уилла Байерса. Она здесь во многие разы нужнее, важнее, чем он сам. – Напиши для меня хэппи энд для всех вас, – с разбитым светом улыбается Уилл, а затем призывает всю силу Векны, которая ему доступна. Чтобы наконец, под мерещащийся ему, полный боли крик Майк, обратить на стену перед собой. Зная, что его тело этого не выдержит, не сможет. Но ощущая себя готовым к исходу. Может, для самого Уилла это финал, зато для остальных – надежда и начало. А значит, это точно, без сомнений того стоит. Счастье для них, которое важнее всего.