Горы золотые

— А вот сдадим эту книгу к чёртовой матери в ломбард… Давид довольно рассмеялся на выражении «чёртова мать» — Одри всегда произносила его с какой-то особенной, присущей только ей страстью. — И уедем куда-нибудь подальше от всех. От Астреи, от Зверя, от войн. Слушать её временами было так упоительно… Давид сам не раз задумывался над тем, что было бы, не будь он дьяволом прямиком из ада, а, ну, скажем, обычным человеком — обворожительным юристом, завсегдатаем баров и просто смертным красавчиком. Звучало не так уж и плохо. В отличие от этих небесных канцелярских крыс в лице Фурия и Сомнуса, он не думал о смертной жизни как о худшем в мире наказании. Давид был уверен: предложи Фурию низвергнуться в ад или стать человеком, тот бы без промедления выбрал бы первое — настолько его презрение к людям было велико. Мда, и на какой небесной фабрике штампуют таких ангелов? Ему-то в юности оказалось, что они должны были быть, ну, не знаю, хотя бы добрыми и хотя бы к людям. Разве не в этом их суть? Чем они тогда от демонов отличаются? Давид находил людей забавными и местами вполне себе очаровательными. Он улыбнулся этой мысли, играя с рыжеватым локоном Одри. — Тебе смешно? — она слегка склонила голову набок в недоумении, и Давид счёл этот жест умилительным. — Да я серьёзно так бы и сделала, если б нам конец света на пятки не наступал. — И приспичило же миру подыхать… — мурлыкнул демон, легонько проведя носом по краешку уха любимой и с удовольствием отметив, как она вздрагивала каждый раз, когда его дыхание опаляло кожу. — Как всегда вовремя. Её тонкая ирония всегда веселила его, потому как Давид обожал такую манеру общения, и, к его большому неудовольствию, никто не мог подсластить ею его общение. Все астрейцы были ужасно, даже греховно занудны. Лишь с появлением Одри у него возникло хоть какое-то развлечение, которое, как и любое другое развлечение, решительно не могло НЕ стать его собственным, потому как Давид воистину знал толк в развлечениях получше всех его коллег вместе взятых. — А какой у нас план? — Жить счастливо, пока живётся, — беззаботно ответил он. — И, если дело выгорит, сделаем тебя бессмертной, а ещё я устрою тебе истинно горячее рандеву прямиком в преисподней. — В смысле? — Я спущу тебя в ад, конечно! Будем вдвоём сидеть да править над всеми этими несчастными истерзанным грешниками. Эта реплика вызвала у неё нервный смешок, который она тут же скрыла за улыбкой. Признаться честно, из уст Давида всё звучало довольно беззаботно, как будто он предлагал ей поездку не в ад, а в Диснейленд. Не то чтобы Одри сильно задумывалась над тем, куда она попадёт после смерти, особенно после всего того, что случилось с ней в детстве, но… Отец так стремился в рай, что в своём старании повёл на смерть толпу людей, включая собственную жену и дочь. Стоило ли сомневаться в том, что в рай ему путь с тех пор был заказан? Он обещал им блага неземные и вечную жизнь под божьим взором, райское наслаждение и святое покровительство. Вдвойне ироничнее было думать, что его дочь получила покровительство демоническое, а райское наслаждение испытывала с наследным адским принцем. Интересно, что бы отец на это сказал? — С тобой, милый, куда угодно, — мягко ответила она и чмокнула его в нос. И всё-таки, как бы Давид сладко ни пел, в ад не хотелось. Боязнь адского пламени будто жила где-то на подкорке её мозга и души — вбитая, вдолбленная, влитая в рот отцом. Где-то глубоко-глубоко в душе Одри боялась оказаться в аду, хоть и задней мыслью осознавала, что с тем букетом земных деяний, который она несла с собой, рай ей точно не светил, как и отцу. На ум пришли слова Микаэля: «Не думаю, что тебя ждёт рай или ад. Ты принадлежишь Зверю и к нему вернёшься». Одри не была уверена, какая перспектива была лучше: оказаться в лапах Зверя или в аду? По крайней мере, во втором варианте с ней теоретически мог бы быть Давид. Он жарил бы её в котле. Или вне его. Как повезёт. Рассмеявшись от этой мысли, она не стала озвучивать её, хоть Давид и очень интересовался причиной столь внезапного смеха. — А как ты думаешь, кем бы я стала в качестве бессмертной? Ангелом или демоном? Давиду, если честно, вообще не хотелось бы видеть её ни ангелом, ни демоном, потому как всё очарование Одри заключалось в её такой простой, по-детски наивной человечности. Было бы замечательно, если бы она просто всегда была рядом и не умирала. Но становиться ангелом или демоном значило бы для неё принять определённую сторону, играть по правилам своей стороны и законам их мира, а значит, не быть свободной. Меньше всего ему хотелось, чтобы она была втянута в извечные бесовские войны (демоны вообще по природе народ неспокойный и не очень приятный), а ангелом её хотелось видеть и того меньше. Давид был отлично осведомлён о лицемерии небес и их представителей, за примером далеко ходить не надо было — их начальники были ярчайшими представителями того, как на небе велись дела. — Только не ангелом, милая, иначе станешь такой же брюзгой, как Микаэль, — хохотнул демон. — Идём со мной в преисподнюю. Обещаю тебе золотые горы, дорогая! Будем с тобой жить, как короли! Положу весь ад к твоим ногам, только слово скажи. На ум Одри пришла старая поговорка: «кто мягко стелет, с тем жёстко спать». Она услышала её когда-то далеко в детстве от престарелой прихожанки, которой посчастливилось вовремя уйти из отцовской секты. Девушка смутно помнила эту бабушку, запомнила только то, что она была слегка худощава, носила какой-то пёстрый и аляпистый платок, прикрывая им седые редеющие волосы, и каждый её шаг сопровождался глухим стуком её старой, как она сама, тросточки. — Золотые горы, говоришь? — она хмыкнула. — Ловлю на слове, Давид, ты мне пообещал. — Я всегда выполняю свои обещания, милая~ Он приобнял её сильнее и настойчивыми поцелуями в шею увлёк обратно в постель под весёлое хихиканье.

***

И он выполнил своё обещание. Он нёс хрустальный гроб на вершину горы сквозь пургу и ревущий ветер, которые он не мог чувствовать, но чувствовал, видели небеса, он чувствовал, как этот ветер вонзался в его грудную клетку и как ревел там, снося всё на своём пути, и как выныривал сквозь лёгкие и бессмертную плоть наружу, как рычал и зверел, выметая всю боль и ненависть к миру. Он хлестал его по лицу, по рукам, по спине, по душе, гуляя сквозь мощным потоком, который, казалось, замораживал даже адское пламя, которое источало его проклятое демоническое сердце. Он шёл, как всадник Апокалипсиса, вперёд и только вперёд, а позади него плелись все остальные. Он любил, он молился, он рыдал, он ненавидел, он проклинал — и всё без толку. Оставалось только идти дальше — так что он шёл. Не молясь, не веря, не плача и, кажется, уже даже не любя, а просто существуя. Чем он отличался от холодных скал Снежной Долины? Разве что размером, да и всё. И когда он ложился в её гроб, желая умереть вместе с ней, он не просил. И когда прижимал к себе окоченевшее тело своей любимой женщины, уже не жил. Он умер там, в этом гробу, и был похоронен под толщей льда вместе с той, кто был ему дороже всего на свете. Когда первые рассветные лучи дотронулись до вершин Снежной Долины, астрейцы даже не подняли голов, склонив их в скорби. И только когда солнце восстало, залив горы золотым светом и скромно заглянув за полог пещеры, где нашла своё последнее пристанище единственная смертная из астрейцев, бессмертные исчезли, словно боясь с ним соприкоснуться. Никто не засвидетельствовал сдержанное демоном обещание. По его желанию горы купались в золоте. Но дарить их было уже некому.