Цикл разлома

Сигарета была шестой. Дым не поднимался — висел в ледяном воздухе неподвижной вуалью. Ева затянулась, и новое облако зависло рядом со старым, не смешиваясь. Так не бывает. Тишина. Не когда всё затихло. Когда всё выключили. Ни скрипа веток, ни гула машин. Даже собственное сердце будто замерло. Она посмотрела вниз, на лужайку. Снежинка застыла в полуметре от земли. На дороге вдалеке — машина с негорящими фарами, будто игрушечная. И они. Виктор приближался, будто парил по воздуху. Чёрный костюм, белое лицо, белые волосы. Бесстрастный, как лёд. Вика — рядом. От неё исходила рябь, как от жары над асфальтом. Сиреневые глаза горели в темноте. И к чему это шоу? — промелькнуло в голове Евы. — Ну что, — голос Вики прозвучал прямо в голове, — забавно живёшь. Дом, ребёночек. Куришь, наслаждаешься жизнью. Поломав кучу моих. Ева попыталась двинуться — тело не слушалось. Та же удушающая беспомощность, что в кошмарах, только наяву. — Она выглядит стабильно, — сказал Виктор. — Стабильно? — Вика скривилась. — Она просто законсервировала свою боль. Все свои психозы, всю грязь. В эту херню! Она потянулась к складке шелкового халата. Ева не могла пошевелиться, только глазами. Кричала внутри, но звук не шёл. Губка для боли… Слова попали в точку. Она всегда чувствовала себя пустой и переполненной одновременно. Чужие ссоры, чужие слёзы — всё оседало в ней липким грузом. Вика вытащила клинок, покрутила в пальцах. — Она вбила в этот камень все свои прошлые жизни! Всю боль, весь ужас! Чтобы не чувствовать! Чтобы играть в мамочку! Трусиха! Ева видела каждую деталь её лица: тонкие морщинки у глаз, следы старых слёз, безумие в сиреневой глубине. Вика развернула нож и вонзила Еве в грудь. Не в сердце. Глубже. Туда, где копилась вся тяжесть мира. Физической боли не было. Был взрыв. Ледяной огонь хлынул из раны. Не кровь. Воспоминания.

***

Она стоит на холме. Внизу два города. Её разрывает изнутри — накопившаяся за год чужая злоба, страх, ненависть. Она не хочет этого, но не может держать. Поднимает руки — неосознанно, просто чтобы выпустить пар. И города внизу вспыхивают. Оба. Не она решила, кого уничтожить. Просто рвануло. А потом — саморефлексия, страдания и самобичевание, которые длились годами. Вика бежит к ней по полю, кричит что-то. У неё в руке нож. Ева, залитая болью десятков сломанных жизней, машет рукой — просто чтобы отмахнуться. Вику отшвыривает на двадцать метров. Хруст костей. Вика не встаёт. И снова — пустота, стыд, но уже без слёз. Потому что слёзы давно кончились. Война. Её страна против чужой. Её не спрашивают. Её просто переполняет коллективная ненависть, страх солдат, боль раненых. Она не выдерживает. Кричит. И армия противника — пять тысяч человек — просто рассыпается в пыль. Геноцид. А она даже не понимала, на чьей стороне воевала. Просто психанула. А потом, глядя на пепелище, думала: Ну вот. Снова.

***

Это была не её боль. Это была боль, которую она впитывала и которую выпускала. Не колдунья. Сброс давления. И каждый раз после такого сброса — новые страдания. Чтобы начать заново. И в центре каждого кошмара — Вика. То жертва, то палач. Их вечный танец. Ева закричала. Наконец звук вырвался — хриплый, усталый. Она рухнула на колени, хватая ртом липкий воздух. Нож торчал из груди, пульсируя тёмным светом, выкачивая из неё всю накопленную тяжесть. Вика парила над ней, лицо светилось экстазом. — Чувствуешь? Чувствуешь, каково это — помнить? Виктор смотрел с каменным лицом. Видел, как трескается печать на ноже. Видел, как сосуд Евы наполняется до краёв. — Хватит, — сказал он. Просто факт. — Если рванёт сейчас — сотрёт полгорода. Тебе это надо? Вика обернулась к нему, экстаз сменился яростью. — Пусть! Пусть всё кончится! Я устала! — Всё, я свою задачу выполнил. Пошёл на поводу у твоего безумия. Как всегда. А теперь мне это неинтересно. Виктор щёлкнул пальцами. Время рухнуло обратно. Звуки, холод, движение. Еву накрыло волной. Она увидела, как Вика, лишённая поддержки застывшего пространства, грузно упала на снег, но тут же вскочила. Его равнодушие… — пронеслось в голове Евы. Она никогда не чувствовала к нему вражды. Он по циклу был на стороне сестры. Но это равнодушие убивало. Он спокойно смотрел, как она истекает. Ему было всё равно. Когда-то, в другой жизни, их пальцы сплетались в библиотечной тишине, и он шептал ей что-то смешное прямо в волосы. Теперь от этого осталась только горечь. Вика вырвала нож из её груди. Клинок был горячим, покрытым чем-то тёмным и блестящим, как застывшая смола. — Теперь займусь твоей дочкой. Кстати, где бесполезный братец? — она толкнула дверь балкона и спокойно пошла в дом. Лицо Виктора дрогнуло. Равнодушие сменилось на секунду чем-то другим — стыдом? Он бросил взгляд на дверь, потом на Еву. Во взгляде была пустота, но в уголке глаза — микроскопическая трещина. Ева лежала на холодном полу, в крови и чёрной жиже. В груди горело. Но это было ничто по сравнению с адом в голове. Она помнила. Всё. И теперь Вика идёт к Алисе. К её гавани. К единственному, что было по-настоящему чистым. Беспокойство сменилось яростью. Ненавистью. К Виктору — за то, что он овощ. За то, что стоит и смотрит. К Лео — за то, что бесполезен. В чём его сила? Чувствовать, когда ей хреново? Так это контрится одной секундой застывшего времени Виктора. Большой толк. Его Aegis Dynamics? Очень помогло. К себе — за то, что не может пошевелиться. Из её горла вырвался звук, промежуточный между рыданием и хохотом — короткий, надломленный, как сухая ветка. И где-то в глубине, в том самом месте, откуда приходили разрушения, начал нарастать гудок. Тихий, зловещий. Давление достигло предела. Сосуд вот-вот лопнет.