3-й том Мертвых душ

Ничего. Просто ничего. Он полная бездарность. Мысли не идут, слова не связываются, смысл не понятен... Мусор, а мусор нужно что? Правильно, сжигать. Гоголь выбросил в камин уже как минимум с пару десятков полностью исписанных листов бумаги. Попытки написать что-то в последнее время постоянно заканчивались так. Нервы были на пределе, синяки под глазами становились все темнее, а тело напрягалось сильнее и сильнее. Любимые, успокаивающие ранее дела сейчас только больше выводили из себя. Ничто не могло хоть как-то воодушевить писателя на спокойную деятельность. Почти каждый лист бумаги, к которому прикасалось перо Николая, отправлялся в камин, либо размеренно горел над свечей, под пристальным, уставшим взглядом Гоголя. Достало. Все уже достало. Как никогда достало. Он был готов на все, что угодно лишь бы не видеть этой чертовой бумаги, этих глупых, бессмысленных надписей на ней, и пера, которое временами дрожжало вместе с напряжённой рукой, оставляя на желтоватой бумаге темные, бросающиеся в глаза кляксы... Вся эта нервозность начала уже сказываться на здоровье Николая. Постоянная усталость, головная боль, отсутствие аппетита и прочее, прочее, прочее... Он не понимал, почему не может написать хоть одну строчку связно... Почти сразу в голову било мыслью о том, что Гоголь ничто иное как бездарность, ничтожество. Все же, время от времени ему в голову приходили хоть немного здравые мысли. Например, хотя бы поговорить с кем нибудь. Николай написал первому человеку, про которого подумал. Пушкин всегда был в благом расположении духа, был рад дать совет, особенно коллеге по цеху. Удивительным образом ему удалось написать письмо, не отправив в топку парочку очередных листов бумаги. Какое-то время Гоголь ожидал ответа от старого, хорошего знакомого, и все же его получил: "Дорогой мой товарищ, Николай, рад был получить от Вас письмо. Меня очень опечалила весть о вашем состоянии и я буду рад, если смогу Вас осчастливить. В своем послании вы также упомянули мой возможный приезд к Вам, и я, с большой радостью принимаю приглашение и сию же минуту готовлюсь к отъезду. С Вашего позволения, останусь на пару ночей, если так будет спокойнее. Я всегда готов откликнуться на просьбу, особенно, если Вам, Николай, понадобилась моя помощь. До скорой встречи, "

Александр

Гоголя воодушевило согласие Пушкина. Они давно не виделись, сильно отдалились, но все же не забывали друг про друга, и оставались верными товарищами. Ещё несколько дней он провел в гордом одиночестве, все также продолжая напрасно тратить бумагу, время и силы. С приездом Александра многое изменилось. Атмосфера вокруг стала живее, напряжение спало и добавилось приятное эмоциональное спокойствие. Первый день, Гоголь и Пушкин прекрасно поговорили, обсудили недавние произошедшие в жизни события и разошлись на ночь по разным комнатам. Удивительно, но Николай в кои-то веки смог нормально поспать. Александр в действительности будто одаривал его радостными эмоциями. Что же, второй день. Старые знакомые сходили на прогулку, поскольку Пушкин узнал, что последние пару месяцев Гоголь безвылазно сидел дома и чах над горелой бумагой. Вот и вечер. Николай почувствовал невероятную легкость от времени, проведенного с известным поэтом, и объявив, что всё-таки попробует что-нибудь написать отправился в свою комнату. Мягкий свет лампады спорил с теплым светом из камина, создавая домашнюю, но уже приевшуюся атмосферу. Гоголь опустился на темный, деревянный стул со спинкой, и положил обе руки на стол. Он вздохнул, надеясь, что наконец то сможет связать две строчки смыслом, и с этой мыслью взялся за перо. Что-то действительно получалось, нужные слова шли на язык и очерчивались на грубой поверхности желтоватой бумаги, но всё-таки что-то не то... На этот момент, Николай был гораздо спокойнее, присутствие близкого друга дарило ему душевное успокоение и лёгкость мысли. Но все же, в теле чувствовалось напряжение, оно спрятолось поглубже, время от времени напоминая о себе, возможно из-за этой нервозности и попытки контроля над ней Гоголь задумался так, что не услышал немелодичного скрипа не смазанных петель двери, а после тихих, осторожных шагов. — Не побеспокою? Как продвигается прогресс? — послышался мелодичный, теплый голос из-за спины, где-то справа. Как и следовало ожидать, это был Пушкин. В домашней одежде, немного расстрепанный, с мягкой улыбкой на лице. Он стоял за Гоголем, положив руки ему на плечи и чуть наклонившись ближе, чтобы была возможность смотреть сидящему в глаза. — Скудно, — ответил Николай, опустив глаза на полу-исписанный листок. — Но Ваше присутствие помогает успокоить нервы, вновь большое Вам спасибо за то, что нашли время, чтобы посетить меня, я нескончаемо благодарен, — кривая улыбка расползлась по его лицу, хорошее настроение Александра воодушевляло, но не передавалось по воздуху просто так, что огорчало. Гоголь тихо вздохнул и вновь опустил взгляд, пытаясь прожечь очередной, ни в чем не повинный лист бумаги. Всё-таки, ничего достойного внимания, одна вода. Николай так считает, а великий поэт уж тем более, он не путается в собственных произведениях, не делает глупых ошибок, не ищет эпитеты по долгу только для того, чтобы написать коротенькое описание предмета мебели. Александр видел это поникшее состояние товарища, но не унывал, ведь у него уже был план, как помочь другу. — Николай Васильевич, а позвольте узнать, вот вы когда последний раз виделись с Дамой сердца? Проводили ли вместе время? — спросил Пушкин со сладким интересом в голосе. В голове вертелось, что затеял он это все зря, но что поделаешь, время вспять не повернуть, тем более, ему самому хотелось бы узнать, во что это выльется. — Александр Сергеевич, — начал Гоголь с грустью. — Давно, нет у меня девушки близкой, я все один. — он пожал плечами не совсем понимая, зачем Пушкину понадобилась эта информация. Александр вздохнул, будто с наигранным расстройством. — Да чтож Вы. Ясно тогда все. Знаете, Николенька, а ведь из этого все проблемы душевные выливаются... Один вы совсем, а близость с женщиной помогает снять стресс, успокоиться... — Пушкин говорил в усладу, будто пел колыбельную, постепенно понижая тон. Гоголю внезапный переход от формальностей на "Николенька" был непонятен, но высказать претензии он не успел, поскольку почувствовал пару горячих ладоней в области паха, одна нежно поглаживала бедро, а вторая низ живота. Через одежду, но касания все равно отдавались электрическими импульсами, которые бежали через все тело и с разбегу ударялись в голову. — Но, как смею предположить, знакомых, приятных, милых и взаимно любимых женщин рядом с вами нет. Николенька, вы мой верный товарищ и я не могу оставить вас в час нужды... С Вашего позволения... — прошептал Александр на ухо замеревшему на месте Гоголю, чуть более нагло прикасаясь к нему. Руки уже лезли под одежду, вместо бездушной ткани поглаживая мягкую, гладкую кожу. Николай понятия не имел, как он должен отреагировать. Он тупо смотрел на кисти рук, аккуратно растегивающих ширинку на брюках. Гоголь чуть прикусил нижнюю губу, чувствуя странное ощущение, сковывающие настолько, что страх упасть со стула мог вполне себе быть оправдан. Николай схватился за край стола почти машинально, не зная, за что ещё ухватиться. Пушкин ехидно ухмыльнулся, видя реакцию своего некогда друга... Он прикусил его мочку уха, что вызвало непроизвольный, горячий вздох. — Александр... — выдавил Гоголь через силу. Такие прикосновения со стороны других были для него слишком непривычны, особенно,со стороны мужчины, особенно, со стороны Пушкина. — Я не понимаю... Не стоит... — но договорить он не успел, почувствовав, кажущиеся прохладными, по сравнению с собственной температурой, пальцы, на своем, уже возбужденном теле. Тихий стон — это все, чем мог ответить Николай. Он сначала пытался сопротивляться напору своего друга, но почти сразу перестал. Был ли Гоголь против, не совсем ясно. С одной стороны, в голове бесконечно крутилась мысль, что это не правильно и Пушкину стоит перестать, но вот с другой стороны... Александр Сергеевич... Он уже давно был для Николая примером для подражания, кумиром, а сколько радости было, когда стал другом... Такой прекрасный молодой человек, умный, красивый, романтичный, а самое главное, готовый прийти на помощь, этот его приезд хороший тому пример, ну разве он не великолепен? Вот и Гоголь задавался этим вопросом на протяжении долгого времени, а сейчас, прямо сейчас, этот человек стоит у него за спиной, нагло суя руки в штаны и нежно касаясь разгоряченной, возбуждённой плоти. Румянец почти полностью поглотил лицо писателя, а вот Пушкин оставался невозмутим. — Не стоит так смущаться, Николенька, ничего страшного не происходит и не произойдет, я наслышан, что это даже полезно... — Александр обдавал горячим дыханием шею и затылок Николая, заставляя краснеть все больше и больше. Пальцы сомкнулись в кольцо вокруг причинного места и в медленном темпе рука Александра стала двигаться, заставляя Гоголя затаить дыхание на секунду, пока он не смог вспомнить, что не стоит забывать дышать. Но забыл, напрочь. После того, как Пушкин притянул его свободной рукой за подбородок и нежно поцеловал в бледные, обветренные губы. Пара секунд приятного забытья отдавалась эхом где-то за гранью сознания, это было невероятно, будто все происходящее — сон! Отстранившись, Александр упёрся носом в шею своего дорогого друга. — Николенька, вы довольно бурно реагируете на мои действия... Будете не против продолжить богопротивный разврат? — он усмехнулся, обжигая бледную кожу тяжёлым дыханием. Все в мире будто замерло, но на деле ненадолго, хоть в моменте и казалось вечностью. На следующий день Александр уехал. Письмами обмениваться они стали гораздо чаще, начали планировать встречи и гораздо больше взаимодействовать, чем раньше. Наталия Гончарова не знала о том, чем ее благоверный занимался в гостях у друга, и никогда не узнает, наверное. Скорее всего, ведь мужа ее уже нет в живых. Буквально пара месяцев прошла с того момента, как он вернулся домой от своего друга-писателя, воодушевленный и ласковый. Но вот продолжалось это не так долго. Смерть настигла Пушкина раньше, чем он успел встретиться с Гоголем вновь. Николай снова и снова перечитывал те свои черновики, написанные во время того, как великий поэт находился у него в гостях, единственная память о таком близком друге...