The burning summer

Все ближе к радости души

Любовь ответна

И воском тают дни, лови

Попутного ветра

When you go forward — Triangle Sun, Елена Кауфман.

Слова повисли в воздухе между ними — тяжелые, обжигающие, невозможные. «Но ты не знаешь, насколько сильно я хочу тебя поцеловать». Нил лежал неподвижно, боясь пошевелиться, боясь вдохнуть слишком громко, боясь, что если он моргнет — всё исчезнет, окажется галлюцинацией, игрой собственного воспаленного воображения. Лежал, уставившись в небо, которое вдруг перестало быть просто небом и превратилось в размытое синее пятно. Мир вокруг замер — птицы перестали петь, ветер застыл в кронах деревьев, даже далёкий гул машин будто отключили. Осталось только бешеное биение сердца, которое колотилось так громко, что казалось — его слышно на весь холм. Эндрю сказал... Он только что сказал... Нил попытался вдохнуть, но воздух застрял где-то на полпути к лёгким. Горло сжалось, пальцы вцепились в траву под ним так сильно, что стебли порвались, оставляя на ладонях зелёные следы. Мысли разбежались во все стороны, отказываясь складываться во что-то связное. Эндрю хочет его поцеловать. Эндрю хочет. Его. Поцеловать. Секунды тянулись, превращаясь в минуты, а Нил всё не мог выдавить из себя ни звука. Язык прилип к нёбу, слова застряли где-то в груди, отказываясь выходить наружу. Он чувствовал на себе тяжёлый, напряжённый, ожидающий взгляд. И чем дольше длилось молчание, тем больше оно наполнялось чем-то неправильным. Краем глаза Нил уловил движение — Эндрю резко сжал пальцы, и сигарета в его руке сломалась пополам. Табак высыпался на траву, окурок упал следом. — Блядь, — тихо выругался Эндрю, и в голосе послышалось что-то острое, что-то удивительно болезненное, что-то не совместимое с его пустым лицом. Нил повернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот резко поднимается. Отряхивает джинсы от травы движениями слишком резкими, слишком «контролируемыми», слишком знакомыми — как у человека, готового бежать. — Эндрю, — выдохнул Нил голосом хриплым, таким чужим. Эндрю не ответил. Эндрю уже стоял, засунув руки в карманы. Эндрю смотрел куда-то в сторону, мимо Нила, мимо деревьев, мимо города внизу — в никуда. Плечи напряжены, челюсть сжата. — Эндрю! — резче повторил Нил, рывком садясь. — Стой. Подожди. Не... Он потянул руку, чтобы схватить его за рукав, но замер на полпути. Пальцы зависли в воздухе, дрожа от напряжения. Прикасаться к Эндрю сейчас, когда тот явно на грани — это было неправильно. Это могло всё разрушить окончательно. — Эндрю, чёрт, подожди, — выпалил он отчаянно, опуская руку. — Дай мне... Дай мне прийти в себя и осознать сказанное. Эндрю замер. Секунда, две, три — вечность, сжатая в несколько мгновений. Так ощущал себя Эндрю, когда он молчал? Потом медленно, нехотя, плюхнулся обратно на траву. Сел полубоком к Нилу, всем своим видом излучая раздражение и желание быть где угодно, только не здесь. Нил выдохнул с облегчением, но оно было недолгим. Потому что Эндрю сидел напряжённый, как натянутая струна, и молчание между ними теперь было не комфортным, а давящим. Тот, нахмурившись, достал из кармана новую сигарету, зажёг её резким движением зажигалки, затянулся глубоко. И тогда Нил заметил. Окурки. Их было слишком много вокруг того места, где лежал Эндрю. Пять, шесть, семь — Нил сбился со счёта. Обычно Эндрю выкуривал две, максимум три сигареты за их встречи. Но сегодня... Сегодня он нервничал. Может, уже давно. Может, с самого момента, как они пришли сюда. Может, ещё раньше — весь день, всю неделю, месяцами, пока копил это внутри, пока не выдержал и не выложил правду. Что-то сжалось в груди Нила. Сжалось от чего-то тёплого, болезненного, невыносимо нежного. От чего-то доселе ему, им, незнакомого. Он лёг обратно на траву, закрыл лицо руками, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбку, идиотскую, широкую, которую невозможно было контролировать. Чувствуя, как шок и испуг сменяются «облегчением», что растеклось по его телу, как прохладные воды растаявших льдов. Чувствуя, как плечи затряслись от беззвучного смеха, который рвался наружу. Эндрю хочет его поцеловать. Эндрю Миньярд, который не хочет ничего и никого, который не позволяет себе желать, потому что желание делает уязвимым — хочет его. — Что ты скажешь, — начал Нил, не убирая рук с лица, пока голос дрожал от сдерживаемого смеха, — если я скажу, что ты не один в этом желании, что и я тону в желании тебя... Угх, ну ты понял. Молчание. Потом: — Нет, не понял. Голос Эндрю прозвучал ровно, но с едва уловимым раздражением. Нил фыркнул, прикусывая губу. — Эндрю. — Убери руки с лица и скажи нормально, — отрезал тот. — Иначе я не буду считать это ответом. Нил замер. Руки на лице вдруг стали очень тяжёлыми, прикованными к коже. За ними было безопасно. За ними можно было прятаться, не встречаться взглядом, не видеть реакцию. Но Эндрю требовал честности. Всегда требовал. Эндрю сейчас не играл в игры, не принимал недомолвок, не признавал намёки. И Эндрю никогда не верил словам, сказанным в пустоту. — Эндрю, — повторил Нил тише, и руки задрожали. — Последний раз говорю, Абрам. В голосе не было привычной угрозы. Лишь усталость человека, который уже готов принять отказ, уже смирился, уже отстранился внутренне — осталось только встать и уйти. В нем было так много «уже». И эта мысль — что Эндрю может уйти прямо сейчас, может закрыться, может больше никогда не открыться снова — ударила Нила сильнее любых слов. Он сжал зубы, заставляя себя, медленно опустил руки, открывая лицо. Резко сел, игнорируя тёмные пятна перед глазами от резкой смены положения. Повернулся к Эндрю. Тот сидел чуть сгорбившись, держа сигарету между пальцев. Взгляд был направлен вниз, на мир за краем, на высоту, ожидающую падения. Нил видел напряжение в плечах, в линии челюсти, в том, как сжались пальцы свободной руки на колене. Он сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Собрал всё своё отчаянное, безрассудное мужество в кулак и выпалил: — Миньярд, ты чёртов дьявол, которого я хочу поцеловать. Эндрю дёрнулся, голова резко повернулась в его сторону. Их взгляды встретились — карие глаза с янтарными вкраплениями распахнулись и уставились на него с таким выражением, будто Нил только что сказал что-то на неизвестном языке. — И который, кажется, сводит меня с ума, — добавил Нил тише, но не менее твёрдо. — Доволен? Тишина. Долгая, звенящая, в которой слышно было только их дыхание и далёкие городские звуки. Эндрю практически не моргал. В его взгляде мелькало столько всего — неверие и недоверие, что-то похожее на надежду, и сразу за ней — страх. Как будто он не верил услышанному. Как будто ждал подвоха, ловушки, насмешки. Нил выдержал взгляд, не отводя глаз, не отступая, пока сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись, но он не прятался. Не сейчас. — Ты... — начал Эндрю, и голос сорвался на полуслове. Он прочистил горло, попробовал снова: — Ты серьёзно? — А я похож на человека, который шутит? — Нил криво и нервно усмехнулся. — Эндрю, я буквально выпал из мира, когда услышал твои слова. Только, когда ты собрался уходить, я пришёл в себя. Как ты мог попытаться уйти, даже не услышав ответ? — Ты слишком долго молчал. — Я не сказал «нет». — Ты и «да» не сказал. — Потому, что ты не дал мне его сказать. — Тц. Эндрю отвернулся, делая затяжку, и Нил увидел, как расслабились его плечи, совсем немного, почти незаметно. Как будто он выдохнул что-то, что держал внутри слишком долго. — Эндрю, ты идиот. Эндрю раздражённо взглянул вниз, за край, и снова поднял глаза на него. Намёк был понят. — Скинешь? — хмыкнул Нил. — Нет. Я не собираюсь падать за тобой. — За мной или из-за меня? — Не вижу разницы. — Как ты решился признаться? — Я видел твои метания и ждал. — Эндрю стряхнул пепел, глядя на тлеющий кончик сигареты. — Но ты оказался двойным идиотом. — Что ты...! — Нил осёкся и резко подался вперёд. — Ты знал, что всё взаимно, но всё равно собирался сейчас встать и уходить? Эндрю промолчал. Затянулся снова, выпустил дым медленно, определённо оттягивая время. Пальцы свободной руки сжались на колене в кулак, костяшки побелели. И Нил понял. Осознал. Прозрел. — Ты думал, что я не выберу тебя, — не вопрос, утверждение. Утверждение, на которое он получил молчание. Долгое, тяжёлое. Эндрю не отрицал. Не подтверждал. Просто сидел, напряжённый, как перед прыжком в пропасть. Чертов Эндрю Миньярд думал, что он, Нил, Абрам, Натаниэль, сможет не выбрать его. Что он предпочтёт безопасность молчания, комфорт неопределённости, страх перед матерью — вместо того, чтобы рискнуть выбрать Эндрю. Потому что выбрать Эндрю — это выбрать сложность, неопределённость, отношения, которые они не умеют строить. Это страшнее, чем просто хотеть. — Эндрю, я месяцами хотел тебя поцеловать, — выдохнул Нил, и в голосе прорвалось что-то болезненное. — И боялся сказать. И трусил. И придумывал сотни причин, почему не должен. Но не смог придумать ни одну. И ты думал, что я не выберу тебя? Эндрю, я доверяю тебе. И ты знаешь, что это больше, чем что-либо больше, ведь ты также доверился мне. — Я не твой ответ, — отрезал Эндрю, наконец поворачиваясь к нему лицом. Взгляд был жёстким, почти злым. — Не смотри на меня так, будто я могу что-то решить. Я не решу твои проблемы. Не вытащу из твоей семьи. Не стану твоим спасением. — Я знаю. — Я не хочу в тебе тонуть. — И не надо, —Нил покачал головой. — Элисон говорит, что это нездоровая штука. — Эта «штука» имеет название. — Знаю я. Эндрю медленно затушил сигарету о подошву кроссовка. Он смотрел вниз, на свои руки, на остатки сигареты, на что угодно — только не на Нила. — Месяцами, — неожиданно сказал он тихо, почти себе под нос. — Месяцами хотел меня поцеловать. — С того момента, как понял, что это не просто... — догадался Нил, о чем он, и неопределённо махнул рукой. — Не просто желание быть рядом. Не просто доверие. Что-то большее. Я долгое время не мог понять, что со мной. Эндрю наконец медленно посмотрел на него снова, и теперь в его взгляде было что-то незащищённое, что-то, что он обычно прятал за маской пустоты и сарказма, что-то «большее». — Ты идиот, — сказал он. — Знаю. — Законченный придурок. — Тоже знаю. — Ты всё-таки должен был сказать раньше. — А ты? — Нил приподнял бровь. — Ты сам-то как долго молчал? Эндрю фыркнул, отводя взгляд. — Декабрь. Нил замер. — Что? — Ты слышал. — Это было полгода назад! — Спасибо, я умею считать, — огрызнулся Эндрю, но в голосе не было прежней злости. — И ты бы заметил, если бы не был таким недалёким. Нил не выдержал. Искренне, но тихо рассмеялся снова, чувствуя, как напряжение начинает отпускать, как что-то тёплое разливается в груди, как сердце наконец успокаивается. — Мы оба идиоты, — выдохнул он сквозь смех. — Наконец-то ты что-то понял, — буркнул Эндрю, но уголки его губ дрогнули, почти — почти — складываясь в отдалённый намёк улыбки. Они сидели напротив друг друга, и между ними больше не было недосказанности. Только признания, которые изменили всё. Только желание, которое больше не нужно было прятать. Нил медленно протянул руку, положив ладонь на траву между ними — приглашение, вопрос, предложение. Эндрю посмотрел на неё долго, потом перевёл взгляд на лицо Нила. — Можно? — спросил тот тихо, ожидая отказа. Эндрю сжал челюсти, нахмурился, смотрел, смотрел и смотрел. Секунда, две, три. А потом его рука осторожно легла поверх чужой, пальцы переплелись, сжались в крепком захвате. — Да, — выдохнул он. — Можно. Пока Нил в неверии уставился на их руки, пока Нил чувствовал, как внутри что-то бурлит от восторга, пока Нил не мог осознать, что не спит. И в этом простом слове было больше, чем в любых признаниях, было разрешение, доверие, начало чего-то нового и пугающего, было согласие попробовать, несмотря на страх. Нил сжал его пальцы в ответ, чувствуя, как тепло чужой ладони обжигает кожу. Эндрю не отстранился и не отдёрнул руку. — Что теперь? — спросил он через время. Эндрю усмехнулся. — Понятия не имею. — Серьёзно? — Нил наклонил голову. — А я думал, у тебя на всё есть план. — У меня был план держаться от тебя подальше, — Эндрю сжал его пальцы чуть сильнее. — Не сработало, как видишь. — И что теперь? — Теперь... — Эндрю замолчал, глядя на их сцепленные руки с выражением лица, которое Нил не мог прочесть. Но ему казалось — там было что-то похожее на удивление. Как будто Эндрю сам не верил, что это происходит. Потом поднял глаза, встречаясь с взглядом Нила, что непроизвольно провёл большим пальцем по костяшкам его пальцев. — Теперь нам придётся разбираться с этим дерьмом. — Нам, — повторил Нил. Эндрю что-то пробормотал, но слишком тихо, чтобы разобрать. Нилу показалось, что это было что-то вроде согласия. Или, может, облегчения. Возможно, это очередное бурчание о том, какой он идиот. Они сидели, не размыкая рук, пока солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо в оттенки розового и золотого. Где-то вдалеке кричали дети, играющие в футбол. Мир продолжал вращаться, жизнь продолжала течь. Но здесь, на этом холме, всё изменилось. Весна закончилась, но лето началось признанием. Начиналось с неопределённости — пугающей, волнующей, полной возможностей и вопросов без ответов. И Нил, глядя в карие глаза Эндрю, где отражалось закатное небо, понял: он готов разбираться с этим дерьмом. Готов искать ответы, совершать ошибки, идти вслепую. Потому что это «нам» было лучше, чем любая определённость в одиночку. — Мне нужно домой, — сказал он с сожалением, глядя на часы. — Скоро семь. Эндрю кивнул, но пальцы разжал не сразу. Секунда, другая, что уже превратилась в минуту. Пятнадцать минут. Казалось, он не хотел отпускать, хотя знал, что должен это сделать. Он медленно, с явной неохотой и очень осторожно ослабил хватку. — Я провожу, — Эндрю встал и протянул руку. Нил принял помощь, позволяя себя поднять на ноги. Эндрю отпустил его, только когда убедился, что тот стоит устойчиво. Нил почувствовал потерю физически — как будто оторвали часть чего-то, что «должно» быть на нём. Он сжал руку в кулак, пытаясь сохранить остатки тепла. — Завтра? — спросил он, оборачиваясь. — Завтра, — подтвердил Эндрю. И в этом слове было больше, чем просто обещание встречи, было продолжение, было начало чего-то, что они ещё не умели называть. Было «я буду здесь», «я не уйду», «я выбрал тебя тоже». Нил пошёл к дому, и впервые за долгое время не чувствовал тяжести в груди. Даже зная, что дома его ждёт мать, даже зная, что лето будет трудным. Потому что теперь у него была причина выдержать. У него был Эндрю. И Эндрю хотел его поцеловать. А он хотел того же. У них был «нам». И этого, как ни странно, было достаточно. Нил вздохнул и повернул ручку. Дверь открылась с тихим щелчком. Мать стояла в проёме кухни, руки скрещены на груди, взгляд холодный и оценивающий. — Где ты был? Нил сжал пальцы в кулак, чувствуя, как тепло чужой ладони всё ещё жжёт кожу, как будто Эндрю всё ещё здесь, рядом, держит его за руку. — На прогулке, — ответил он ровно. — Долгая же была прогулка. — Я не опоздал. Ещё нет семи. Она смотрела на него долго, изучающе, пытаясь найти ложь. Нил выдержал взгляд, не опуская глаз, пока она не ушла к себе в комнату, бросив простое: — Еда в холодильнике, разогрей, скоро и отец придёт. — Хорошо, — ответил он ей в спину. Как только она скрылась за дверью, он поднялся по лестнице в свою комнату. Упал в кровать, смотря на несчастный потолок, единственного слушателя его мыслей. Дом всё ещё был адом. Мать всё ещё была тем, кем была. Но это как будто бы сейчас не имело значения. Сейчас он не мог поверить, что не спит, что случившееся сегодня реально. Он прокручивал сегодняшний день в голове снова и снова. Снова и снова. Он закрыл рукой глупую улыбку, которую не мог стереть с лица. Неужели это его новая действительность?