Летний переполох

Комната Нила. Ночь. Сон начался с бегства. Неясного, стремительного, пронзительного страха, знакомого до тошноты. Запах бензина, пощёлкивание указателя поворота, тряска на колдобинах. Он снова был тринадцатилетним, тощим, с острыми коленями и дрожью в руках, прижавшимся к холодному стеклу машины. На переднем сиденье — Мэри. Её профиль был резким, как лезвие, в свете встречных фар. Она курила, не выпуская сигарету из тонких пальцев, и дым стелился едкой пеленой. — Ты меня подвёл, Алекс, — её голос был шипящим, холодным, как сталь. Она называла его вымышленным именем, под которым они жили тогда. — Я тебя предупреждала. Никаких связей. Никаких намёков. Он помнил тот поцелуй. За сараем на заправке. С мальчиком с веснушками и смеющимися глазами. Короткий, неловкий, пробный. Он думал, что её нет рядом. Он ошибался. — Это не связь, — попытался он возразить, и его голос сорвался на фальцет. — Это просто... — Просто ничего! — она резко ударила ладонью по рулю. Машина дёрнулась. — Ты выставил нас на показ! Сделал нас уязвимыми! За это нужно платить. Нужно проучить. Они остановились у какого-то заброшенного на вид дома на окраине города. Мэри вышла, хлопнув дверью, и через мгновение её силуэт появился в его окне. — Выходи. Он не хотел. Ноги стали ватными, сердце колотилось где-то в горле. Но её взгляд, жёсткий и не терпящий возражений, заставил его подчиниться. В доме пахло плесенью, пылью и чем-то кислым. Мэри зажгла керосиновую лампу, и желтоватый свет заплясал на стенах, освещая голые, обшарпанные комнаты. — Жди здесь, — бросила она ему и ушла. Он стоял посреди пустоты, обнимая себя за плечи, пытаясь унять дрожь. Потом услышал голоса. Мужские. Грубые, смеющиеся. И голос Мэри — деловой, отстранённый. Дверь в комнату открылась. Вошли двое. Крупные, с потёртыми лицами и пустыми глазами. От них пахло потом, дешёвым пивом и агрессией. Мэри стояла за их спинами, её лицо было каменной маской. — Вот он, — сказала она, кивнув в его сторону. — Как и договаривались. Красивый, да? И чистенький. Один из мужчин свистнул, оценивающе оглядев его с ног до головы. — Неплохо. За такие деньги — очень даже неплохо. Второй молча достал пачку купюр и протянул Мэри. Она быстрым, жадным движением пересчитала деньги и сунула их в карман. — Мэри... Мама... — выдавил он, и голос его был тонким, полным животного ужаса. — Что... что происходит? Она посмотрела на него, и в её глазах не было ни капли жалости. Только холодное, безразличное удовлетворение. — Урок, Алекс. Чтобы запомнил надолго. Чтобы больше никогда не подводил меня. Первый мужчина сделал шаг вперёд. Его рука, тяжёлая и волосатая, впилась Нилу в плечо. — Ну, красавчик, давай познакомимся. Кошмар обрёл кристальную, мучительную ясность. Каждое прикосновение было шершавым и обжигающим, как раскалённый песок. Грубые руки, рвущие ткань его старой футболки. Давящий вес, пригвождающий к грязному полу. Зловонное дыхание прямо в лицо. Глухой, болезненный удар в бок, когда он попытался вырваться. Он кричал. Сначала громко, моля о пощаде, зовя Мэри. Потом тише, когда грубая ладонь закрыла ему рот, и он стал задыхаться от запаха табака и грязи под ногтями. Потом он перестал кричать вовсе. Он просто лежал, уставившись в потолок, по которому плясали тени от лампы. Его сознание отделилось от тела и зависло где-то под потолком, наблюдая за тем, что творят с этим худым, беззащитным мальчиком внизу. Боль была острой, разрывающей, унизительной. Он чувствовал каждое движение, каждый отвратительный толчок, который казался бесконечным. Он слышал тяжёлое дыхание мужчин, их хриплый смех, их грязные шутки. И сквозь это всё — ледяное молчание Мэри, стоявшей в дверях и наблюдавшей. Наблюдавшей без единой эмоции. Это длилось вечность. Агония, стыд и предательство, сплетённые в один жгучий кнут, который хлестал его снова и снова. Потом мужчины поднялись, поправили одежду. Один плюнул рядом с ним на пол. — Нормально. Слабенький только. Мэри что-то сказала им в ответ, её голос звучал так же деловито, как будто они обсуждали погоду. Потом шаги затихли, и дверь захлопнулась. Он лежал на холодном полу, не в силах пошевелиться. Всё тело горело и ныло, внутри всё было разорвано и испачкано. Он слышал, как подъехала машина, как застучали двери. Мэри вернулась. Она подошла к нему и посмотрела сверху. — Встань. Уезжаем. Он не мог. Он просто смотрел на неё, и в его глазах стояла пустота. — Вставай, я сказала! — её голос резко сменился на раздражённый, и она грубо дёрнула его за руку. Боль пронзила его с новой силой, и он застонал. — Теперь то ты понял? — спросила она, приседая рядом. Её лицо было близко, и в нём не было ни капли раскаяния. — Теперь ты понял, что значит подводить меня? Что значит быть слабым? Что значит иметь связи с мужчинами? Он не ответил. Он просто смотрел на неё, и его мир сузился до этого каменного лица, до этой боли, до этого предательства. — Никто не придёт тебе на помощь, Алекс, — прошептала она, и её шёпот был страшнее крика. — Никогда. Ты принадлежишь только мне. И я буду делать с тобой всё, что захочу. *** Нил подорвался в кровати, с глухим стоном, задыхаясь. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Всё тело было покрыто липким, холодным потом, простыня промокла насквозь. В горле стоял ком, мешающий дышать, а в глазах плавали тёмные пятна. Он судорожно обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь, которая била его, как в лихорадке. Пальцы впились в кожу на плечах, оставляя красные полосы, но он почти не чувствовал боли — только то, что было там, в кошмаре. Отвратительное, давящее чувство грязи, беспомощности и всепоглощающего стыда. Он пытался дышать глубже, но воздух со свистом врывался в лёгкие, не принося облегчения. Перед глазами всё ещё стояло лицо Мэри — холодное, безжалостное. Он слышал эти голоса. Чувствовал эти прикосновения. «Не здесь, — лихорадочно бормотал он себе под нос, — я не там. Я здесь. Я в безопасности.» Но тело не слушалось. Паника накатывала волнами, сжимая горло, затуманивая зрение. Ему казалось, что он вот-вот закричит, или его вырвет, или он просто рассыплется на части от этого ужаса, который жил в нём годами и вылезал наружу в самые тёмные часы ночи. Он схватился за простыню, сжал её в кулаках, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в реальном мире. Комната была тихой и тёмной, за окном — ни звука. Он был совершенно один со своим кошмаром. И в этот момент это одиночество было почти таким же невыносимым, как само воспоминание. Луна висела в безоблачном небе, заливая всё вокруг холодным, серебристым светом. Было неестественно тихо — ни шелеста листьев, ни стрекотания сверчков, только собственное неровное дыхание, свистящее в ушах. Нил шёл, почти не видя дороги, ноги сами несли его по знакомой тропинке. В голове гудело, а по спине то и дело пробегали ледяные мурашки, снова и снова возвращая его в тот кошмар. Он механически натянул первые попавшиеся шорты и майку, даже не заметив холода. Он не сразу осознал, куда пришёл. Только когда перед глазами вырос знакомый силуэт огромного дуба и притаившегося в его ветвях домика, он остановился, запыхавшийся. Сверху, сквозь щели в полу, пробивалась тонкая струйка сизого дыма и доносился едва уловимый запах табака. Эндрю. Конечно, он тут. Нил почти физически ощущал его присутствие — тихое, угрюмое, но почему-то сейчас такое же необходимое, как глоток воздуха. Он сглотнул ком в горле и, цепляясь за скрипучие перекладины лестницы, начал подниматься. Каждое движение давалось с трудом, мышцы дрожали от пережитого ужаса. Его голова показалась в проёме. Эндрю сидел, свесив ноги с открытой стороны домика, спиной к нему. Его плечи были напряжены, а в поднятой руке тлела сигарета. Он не обернулся, но Нил знал — он услышал его — Ладно, — прохрипел Нил, его голос прозвучал чужим и сломанным. — Я... потом приду. Он уже хотел спуститься обратно, в свою безрадостную пустоту, но тихий, но твёрдый голос остановил его. — Сиди. Нил замер, потом медленно, почти покорно, вполз внутрь и опустился на старый, пахнущий пылью и древесиной ковёр, в паре метров от Эндрю. Он подтянул колени к груди, стараясь стать как можно меньше, и уставился в пол. Тишина снова повисла между ними, на этот раз тяжёлая, но не неловкая. Эндрю докурил сигарету, не торопясь, и сбросил окурок вниз, в тёмную гладь озера. Тот исчез с тихим шипением. Нил чувствовал, как паника, отступившая на мгновение, снова начинает подбираться к горлу, сжимая его ледяными пальцами. Дыхание снова стало сбиваться. Он зажмурился, пытаясь вытереть из памяти эти образы, эти голоса... — Дыши, — раздался спокойный голос Эндрю. Он не смотрел на Нила, глядя на озеро. — Глубоко. И медленно. Нил попытался. Воздух со свистом рвался в лёгкие. — Считай, — продолжил Эндрю всё тем же ровным, почти монотонным тоном. — Вдох на четыре. Задержка на четыре. Выдох на шесть. Это сработало. Механическое действие, чёткие инструкции. Нил сосредоточился на счёте, на движении грудной клетки. Постепенно дрожь стала стихать, а в висках перестало стучать. — Спасибо, — выдохнул он, когда смог снова говорить. Эндрю наконец повернул голову. Его лицо в лунном свете казалось высеченным из мрамора — резким и нечитаемым. — Играем, — заявил он. Нил моргнул. — Во что? — В правду. Ты задаёшь вопрос. Я честно отвечаю. Потом я. Можно отказаться, если слишком. Нил кивнул, слишком ошеломлённый, чтобы спорить. Правила были простыми и странно уместными. — Отчего... паничка? — спросил Эндрю после паузы. Его взгляд был пристальным, но без обычной колючести. Нил глубоко вздохнул. Говорить было больно, но молчать — невыносимо. — Кошмар. Старый. — он замолчал, подбирая слова, которые не раскроют слишком много, но снимут остроту. — ...Предательство. Близкого человека. И... насилие. — он выдохнул это слово, и ему стало чуть легче. — Очень давно. Но иногда кажется, что вчера. Эндрю слушал, не перебивая. Его лицо не дрогнуло, но в глазах что-то мелькнуло — понимание? Признание? Он просто кивнул, принимая ответ. Теперь его очередь. Нил почувствовал прилив странной смелости. — А ты... — он начал неуверенно. — Ты когда кто-то нечаянно касается... вздрагиваешь иногда. Пугаешься, что ли? Отчего? Уголок рта Эндрю дёрнулся в подобии усмешки, но в ней не было веселья. — Приёмный, — выдохнул он, словно делая над собой усилие. — До Бетси... было не очень. — он махнул рукой, словно отмахиваясь от воспоминаний. — Насилие — это, видимо, наше общее. — он попытался шутку, но она повисла в воздухе тяжёлым и невесёлым намёком. Он резко сглотнул и потушил о порог новую, даже не закуренную до конца сигарету. Движение было отрывистым, нервным. Затем он повернулся к Нилу, и его глаза в лунном свете горели тёмным огнём. — Да или нет? — его голос прозвучал низко, хрипло, без предисловий, сжимая всю вселенную возможностей в один простой, пугающий выбор. Нил замер. Разум взвыл от протеста, от страха, от тысяч причин сказать «нет». Но что-то глубже, что-то измученное и жаждущее тепла в его груди, вырвалось наружу прежде, чем он успел подумать. — Да...? Это было больше похоже на выдох, на стон. Но Эндрю услышал. В следующее мгновение мир перевернулся. Эндрю двинулся с неожиданной стремительностью. Его руки — сильные, уверенные — схватили Нила за плечи, повалив на спину на старый ковёр. Воздух с силой вырвался из лёгких Нила, но у него не было времени осознать это. Потому что губы Эндрю прижались к его губам. Грубо. Страстно. Без нежности, с какой-то отчаянной, яростной потребностью. Эндрю сидел верхом на его торсе, его вес прижимал Нила к полу, но это не было жестоко. Это было... надёжно. Одна его рука вцепилась в рыжие кудри у самого затылка, сжимая их у корней, заставляя слегка запрокинуть голову. Другая рука скользнула под его шею, приподнимая её, властно тянула его лицо навстречу себе. Нил замер на мгновение, парализованный шоком, а потом... потом его тело отозвалось само. Руки сами поднялись, вцепились в спину Эндрю, в грубую ткань его футболки, пытаясь притянуть его ближе, почувствовать реальность этого момента, эту яростную, шершавую правду, которая была гораздо реальнее любого кошмара. Это не было нежностью. Это было столкновение. Голод. Взаимное признание в том, что они оба сломлены, и, возможно, именно так — грубо, без прикрас, в пыльном домике на дереве — они могли начать собирать осколки друг друга. Первый поцелуй длился вечность и мгновение одновременно. Это было похоже на падение с высоты — стремительное, оглушительное, переворачивающее всё внутри. Когда Эндрю наконец оторвался, чтобы перевести дыхание, между ними повисла тяжёлая, влажная пауза, наполненная свистом воздуха, врывающегося в лёгкие, и оглушительным стуком сердец. Нил лежал на спине, глаза широко распахнуты, глядя в тёмное переплетение балок над головой. Губы горели, обожжённые щетиной и яростью Эндрю. Вкус его был повсюду — дым, ментол от сигарет, что-то горькое и безумно знакомое, будто он знал его всегда. Весь мир сузился до этого крошечного пространства, до тяжести тела на своём, до дрожи в собственных пальцах, всё ещё вцепившихся в ткань футболки Эндрю. Он был ошеломлён. Разобран на части. Его разум, ещё несколько минут назад разорванный когтями кошмара, теперь был абсолютно пуст, заполнен только этим — грубой реальностью Эндрю Миньярда, ворвавшейся в него без спроса и разрешения. Эндрю дышал тяжело, его грудь поднималась и опускалась, касаясь груди Нила. Его лицо было скрыто в тени, но Нил чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, изучающий, дикий. Рука, всё ещё сжимавшая его волосы, ослабила хватку, пальцы разжались, чтобы почти неуловимо провести по коже у виска. — Ты... — начал Нил, и голос его сорвался на хриплый шёпот. — Молчи, — отрезал Эндрю, и его голос прозвучал низко и хрипло, почти животно. И он снова наклонился. Второй поцелуй был другим. Менее яростным, но не менее требовательным. Теперь в нём была не только грубая сила, но и какое-то отчаянное, ненасытное любопытство. Эндрю как будто изучал его — форму губ, реакцию, каждый вздох и каждый содрог. Его язык скользнул по линии губ Нила, требуя, и Нил сдался, открыв рот. Это было по-новому оглушительно. Интимно. Пугающе.

Они целовались так, будто пытались поглотить друг друга, стереть границы, найти наконец то, что так долго искали — или от чего так долго бежали. Минуты растягивались, сливаясь в один сплошной, смутный поток ощущений. Жар кожи под тонкой тканью маек. Дрожь в мышцах. Прерывистое дыхание, смешивающееся воедино. Они отрывались лишь на мгновения — чтобы перевести дух, чтобы встретиться взглядами в лунном свете, где читался одинаковый шок, одинаковое непонимание, как это произошло и почему это не прекращается. Никто не говорил ни слова. Слова были бы лишними, неправильными, они разрушили бы эту хрупкую, безумную реальность, которую они создали. Эндрю одной рукой всё так же придерживал его за шею, а другой скользнул под майку, ладонь — шершавая, горячая — легла на оголённую кожу на боку Нила, ощупывая шрамы. Нил вздрогнул от прикосновения, и не от страха, а от чего-то острого и жгучего, что пробежало по всему телу. Он сам потянулся к Эндрю, пальцы вцепились в его волосы, пытаясь притянуть его ещё ближе, ответить той же мерой голода и отчаяния. Они были двумя бурями, столкнувшимися в центре океана. Всё вокруг перестало существовать — и кошмар прошлого, и деревня, спящая внизу, и все остальные. Были только они — два сломленных существа, нашедшие в этом яростном столкновении странное, болезненное утешение. Прошло может тридцать минут. Может, больше. Время потеряло смысл. Когда они наконец замерли, лоб к лбу, тяжело дыша, пар от их дыхания смешивался в холодном ночном воздухе. Эндрю медленно отстранился, его глаза блестели в темноте. Он смотрел на Нила так, будто видел его впервые. И, возможно, это было так. Нил лежал, совершенно разбитый, его губы были распухшими и чувствительными, всё тело млело от пережитого. Кошмар отступил, отброшенный на самый край сознания этой новой, всепоглощающей реальностью. Он не понимал, что это было. Не знал, что будет дальше. Но впервые за эту долгую, ужасную ночь он чувствовал себя... живым. По-настоящему живым. И абсолютно не готовым к тому, чтобы это закончилось.Они ни о чём не договаривались вслух. Не было никаких разговоров, признаний, глупых обещаний. Всё произошло как-то само — тихо, исподволь, как ночной туман над озером. После той ночи в домике на дереве между ними повисло негласное перемирие. Молчаливое соглашение, нарушать которое никто не собирался. При всех они почти не общались. Нил по-прежнему язвил и провоцировал, Эндрю — хмурился и отмалчивался. Но теперь в этом был другой оттенок. Взгляд Эндрю, обычно скользящий мимо, теперь на секунду задерживался на Ниле — быстрый, обжигающий, полный скрытого смысла. И Нил ловил этот взгляд, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Уголок его губ непроизвольно дёргался в едва уловимой улыбке, которую он тут же старался скрыть. Они стали мастерами украдкой. На общих сборах на поляне, когда все были заняты своими делами, их плечи на секунду соприкасались. Эндрю, проходя мимо, мог намеренно задеть его пальцами, и это мимолётное прикосновение жгло сильнее, чем любое другое. Нил, передавая ему банку с газировкой, задерживал её на долю секунды дольше необходимого, и их пальцы сплетались в коротком, тайном рукопожатии. Но главное происходило в укромных местах. Тех, что знали только они. Эндрю оказался гением похищения мгновений. Он будто чувствовал, когда Нил останется один. В пустом классе после тренировки, в тени заброшенного сарая на краю деревни, в глубине библиотечных стеллажей, куда никто не заглядывал. Он возникал ниоткуда. Прижимал Нила к стене, к полке, к стволу дерева — сильно, уверенно, но уже без той первоначальной грубости. Его поцелуи были разными. Иногда стремительными и голодными, как в тот первый раз — когда он словно хотел вобрать в себя всё, забыть всё вокруг. Иногда медленными, почти нежными, исследовательскими — когда он будто заново узнавал вкус его губ, форму его зубов, каждый вздох. Именно эти поцелуи сводили Нила с ума. От них подкашивались ноги, в висках стучало, а земля уходила из-под ног. Эндрю чувствовал это — чувствовал, как Нил слабеет в его объятиях, как его дыхание сбивается, и прижимал его крепче, не давая упасть. Он мог целовать его минуту, пять, десять — пока у них обоих не начинало темнеть в глазах, а потом так же внезапно отступал, оставляя Нила одного, прислонившегося к стене, с пересохшими губами, трясущимися руками и абсолютно пустой головой. Они не говорили о том, что происходит. Слова были лишними и опасными. Они могли всё разрушить. Это было их тайное убежище, их аномальная зона, где не было ни прошлого с его кошмарами, ни будущего с его неопределённостью. Был только настоящий момент — жаркий, запретный, дурманящий. И по тому, как Эндрю искал его взгляд в толпе, как его пальцы на секунду задерживались на его запястье, Нил понимал — он не один в этом безумии. Они оба утонули в этом. И ни один не хотел выплывать. ******* Тишина в комнате Эндрю была густой и сладкой, нарушаемой лишь прерывистым дыханием и глухим стуком сердца о рёбра. Он прижал Нила к матрасу, заслоняя его собой от всего мира — от спящей деревни за окном, от воспоминаний, от собственных демонов. Его губы двигались по шее Нила, выискивая знакомые точки, заставляющие того терять контроль, а пальцы вцепились в его рыжие кудри, мягкие и упругие. Нил выдыхал шумно, с лёгким, почти неслышным поскуливанием, которое сводило Эндрю с ума. Вся его поза выражала полное, трепетное подчинение и доверие. Он был здесь. Полностью. И только его. Эндрю уже собирался найти его губы снова, чтобы заглушить этот звук, ставший для него наркотиком, как скрип двери прозвучал громче выстрела. Оба замерли, как окаменевшие. На пороге, с огромным одеялом в охапке и бутыльком геля для душа в руке, стояла Элисон. Её рот был открыт от изумления, а глаза казались огромными, круглыми блюдцами. Она обвела взглядом комнату, упираясь в сплетённые на матрасе тела, в разгорячённые лица, в растерянные глаза Эндрю. Повисла секунда оглушительной тишины. Потом Элисон издала звук. Нечто среднее между визгом, вскриком и воплем торжества. — А-А-А-А-А! — она не просто заорала, она взорвалась, влетая в комнату и швыряя одеяло на пол. — Я ЗНАЛА! Я БЛЯТЬ ЗНАЛА! Я ЖЕ ГОВОРИЛА! Я ГАДАЛА! Эндрю отпрянул от Нила так резко, будто его ударили током. Он сел на кровати, широко раскрыв глаза. Даже злость не приходила — только шок, замешательство и странное, глупое чувство вины. Он же ей ничего не сказал. Своей лучшей подруге, которая месяц издевалась над ним из-за Нила, которая подсовывала ему его, как навязчивую идею. Он утаил от неё самое главное. Нил, ярко-красный до корней волос, судорожно дёрнул свою майку вниз и попытался принять хоть сколько-то невинный вид, что было абсолютно невозможно. — Элисо... — начал Эндрю, но голос его сорвался. — НЕТ! НЕ ГОВОРИ НИЧЕГО! — она ткнула в него пальцем, её лицо сияло восторгом и диким любопытством. — Ты... ты... И ты мне НИ СЛОВА! Я тут всё лето с огурцами кидалась, планы строила, а вы... вы тут уже вовсю... Она сделала крайне неприличный и очень точный жест руками, заставив Нила ахнуть и закрыть лицо ладонями.

— Элисон, заткнись, — нашел наконец силы прошипеть Эндрю, но это не помогло. — Ой, да идите вы оба! — она фыркнула, но в её глазах не было обиды — один лишь неподдельный, дикий восторг. — Я же счастлива за вас! Наконец-то! — она подпрыгнула на месте и вдруг бросилась к ним, плюхнулась на кровать рядом с остолбеневшим Нилом и обняла его за плечи. — Молодец, рыжик! Справился-таки! И даже без меня! Нил издал нечленораздельный звук, похожий на писк зажатой мыши. Эндрю просто смотрел на них, чувствуя, как вся напряжённость, вся страсть и тайна последних недель разбиваются о безудержную, шумную реальность в лице его лучшей подруги. И самое удивительное — он даже не злился. Просто устало потер переносицу, смиряясь с неизбежным. Их тайне пришёл конец. И началось что-то новое. С участием Элисон. Что, впрочем, было почти так же неизбежно, как восход солнца через пару часов. Воздух в комнате всё ещё вибрировал от недавней страсти, но теперь его разрезало лезвие ледяного, испепеляющего взгляда Эндрю. Он смотрел на Элисон не просто с раздражением — в его глазах горела настоящая, первобытная ярость человека, которого оторвали от самого главного в самый неподходящий момент. Это был взгляд, от которого кровь стыла в жилах. Элисон замерла на полпути к очередному восторженному визгу. Её глаза, ещё секунду назад сиявшие как диско шар, метнулись к его напряжённой позе, к белым костяшкам пальцев, впившихся в край матраса, к тому, как всё его тело излучало готовность к насилию. И... всё поняла. Слишком хорошо поняла. Её брови поползли вверх, на лице расцвела медленная, хитрая, понимающая улыбка. Она прищурилась, словно только что разгадала главную тайну вселенной, и с преувеличенной театральностью подмигнула Эндрю. — Ладно-ладно, не кипятись, — протянула она, делая шаг назад к двери. — Я всё вижу. Всё понимаю. Ухожу, ухожу! Не держишь тут, как я погляжу! Она повернулась и буквально выпорхнула из комнаты, притворно прикрыв за собой дверь. Но через секунду её голос, полный самого оголтелого веселья, донёсся с улицы, сорвавшись на визгливый крик: — СЕТ! ОТКРЫВАЙ, У МЕНЯ ДЛЯ ТЕБЯ НОВОСТИ ОТКАЛЁНЫЕ! ТАКОЕ УВИДЕЛА, ЧТО ЖИЗНИ НЕ ХВАТИТ ПЕРЕСКАЗЫВАТЬ! В комнате воцарилась гробовая тишина. Снаружи доносился лишь затихающий топот её ног и ещё один приглушённый, дикий взрыв смеха. Эндрю медленно, очень медленно перевёл взгляд на Нила. Тот всё ещё лежал на матрасе, с лицом, пылающим от стыда, смущения и дикого адреналина. Его губы были припухшими, волосы растрёпаны, а глаза — огромные, круглые, васильковые, — смотрели на Эндрю с немым вопросом. — Бля..., — тихо, с чувством, выдохнул Эндрю, закрывая лицо руками. Это было не ругательство, а констатация факта. Полного и абсолютного краха всех его планов на тихий, приватный вечер. Ирония ситуации была беспощадной. Он, всегда контролирующий всё и вся, был полностью разоблачён и выставлен на посмешище именно тем человеком, который больше всех на свете хотел этого «счастливо». И теперь об этом кричали на всю улицу. Сету. Благодаря которому, без сомнения, через пять минут будет знать вся деревня. Он опустил руки. Его взгляд встретился с взглядом Нила. И вдруг что-то щёлкнуло. Неловкость стала настолько гротескной, что превратилась в абсурд. Уголки его губ дёрнулись. Потом он фыркнул. А потом — чёрт с ним — он рассмеялся. Коротко, хрипло, почти беззвучно. Нил, видя это, сначала опешил, а потом тоже сдавленно хмыкнул, пряча лицо в подушку. Их романтический везор был безвозвратно испорчен. Но, возможно, именно это и было началом чего-то нового. Менее тайного, но не менее настоящего. Пусть и под пристальным, очень шумным присмотром Элисон Рейнольдс. Крик Элисон за окном окончательно отзвучал, оставив после себя звенящую, неловкую тишину. Эндрю стоял посреди комнаты, его кулаки были сжаты, а взгляд, только что полный ярости, теперь уставился в пол. Он чувствовал жгучую досаду и дикое, животное разочарование. С мая. Целых два месяца сухого закона, который он сам себе и устроил. Обычно он бы уже давно сорвался, найдя кого-то на стороне, кого-то, кто не видел бы в нём ничего, кроме временной разрядки. Но в деревне никого нормального... Да и сейчас всё было иначе. Его взгляд медленно поднялся и упёрся в Нила. Тот всё ещё лежал на матрасе, сбитый с толку, ярко-красный, с распухшими от поцелуев губами и растрёпанными рыжими кудрями. Он выглядел как пойманный котёнок — испуганный, смущённый и до невозможности сладкий на вид. Именно таким, каким он и был в те редкие моменты, когда сбрасывал с себя колючую маску. И этот вид сводил Эндрю с ума. Вся накопленная за месяцы напряжённость, всё нетерпение и голод сфокусировались в одной точке — в этом рыжем, трепетном мальчишке на его кровати. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его тень накрыла Нила. Тот приподнялся на локтях, его голубые глаза, всё ещё широкие от недавнего шока, смотрели на Эндрю с немым вопросом. В них не было страха. Было предвкушение. Доверие. И что-то ещё, от чего у Эндрю перехватило дыхание. — Нил, — его голос прозвучал низко, хрипло, почти как рык. В нём не было места для сомнений или нежностей. Только чистая, нефильтрованная потребность. — Последний раз. Да или нет? Он не мог предложить ничего другого. Ни ласки, ни обещаний, ни уверений. Только этот бешеный, голый выбор. Прямо здесь и прямо сейчас. Нил замер на секунду. Его взгляд скользнул по напряжённому лицу Эндрю, по его сжатым кулакам, по темноте в его глазах, которая манила и пугала одновременно. Он сглотнул, и его собственное желание, горячее и пугающее, ответило мощным толчком где-то глубоко внутри. Ему хотелось этого. Боялось, но хотелось. Хотелось этой близости, этой потери контроля, этого Эндрю — настоящего, без масок и защит. — Да... — это было больше похоже на выдох, на сдавленный стон. Но оно прозвучало. Чётко и недвусмысленно. Этого было достаточно. В следующее мгновение Эндрю был на нём. Уже не просто прижимая к матрасу, а накрывая его собой целиком, своим весом, своей силой, своим голодом. Его губы снова нашли его губы, но теперь в этом поцелуе не было ничего от прежней атмосферы. Это было взятие. Поглощение. Его руки — шершавые, сильные — скользнули под майку Нила, касаясь горячей кожи, заставляя его выгибаться под прикосновениями. Нил ответил с той же яростью, вцепившись пальцами в его спину, слыша, как где-то на заднем плане звучит ткань, падая на пол, но ему было плевать. Ему было плевать на всё, кроме этого — кроме этого ощущения, что его разбирают на части, что его видят, хотят, берут. Эндрю не был нежен. Он был стремителен, требователен, почти груб. Но в этой грубости была какая-то отчаянная искренность. Каждое прикосновение, каждый укус, каждый сдавленный стон говорили о месяцы подавленного желания. И Нил принимал это всё, отвечая тем же, теряя себя в этом водовороте, позволяя Эндрю вести его туда, куда он сам боялся себе признаться. И когда Эндрю, оторвавшись на секунду, чтобы снять с него майку, его взгляд упал на распахнутые, доверчивые глаза Нила, на его покрасневшую кожу и учащённо дышащую грудь, он понял — это не просто разрядка. Это что-то другое. Что-то, что пугало его гораздо больше, чем любое мимолётное увлечение. Но останавливаться было уже поздно. Да он и не хотел.

В скупом свете луны, пробивавшемся сквозь щели ставней, тело Эндрю казалось высеченным из бледного мрамора. Каждый мускул, каждое сухожилие были напряжены и подчёркнуты игрой теней. Он был крепким, мощным, как боец — не громоздким, а подтянутым и собранным, с рельефным прессом и широкими плечами, на которых затаились причудливые узоры шрамов, сливающиеся с тенями. Хэтфорд уже давно видел его шрамы на запястьях, так что не особо обращал на них внимание. Нил, сам спортивный и жилистый, с телом баскетболиста — худым, но не щуплым, с упругими мышцами на руках и ногах, — чувствовал себя на его фоне... другим. Более хрупким. И это странным образом не пугало, а заводило ещё сильнее. Их секс не был нежным. Это было столкновение. Взаимное снятие напряжения, которое копилось неделями. Движения Эндрю были резкими, точными, почти яростными. Он не причинял боли, но и не сюсюкался. Каждое прикосновение, каждый толчок были наполнены такой сильной, животной потребностью, что у Нила перехватывало дух. Он отвечал с той же отдачей, впиваясь пальцами в напряжённые спины Эндрю, глухо стоня ему в губы, теряя ощущение времени и пространства, и оставляя красные царапины. Это длилось недолго. Напряжение последних недель, эмоциональная встряска, лёгкий алкоголь, выпитый ранее, и чистая физическая усталость сделали своё дело. Волна удовольствия накатила на Нила внезапно и сокрушительно, вымывая из головы все мысли, оставляя только белое, оглушающее ничто. Его тело обмякло, сознание поплыло. Последнее, что он почувствовал, прежде чем провалиться в глубокий, беспросветный сон, — это влажность на своей шее от тяжёлого дыхания Эндрю, и его крепкие, влажные руки, которые не отпустили его, а лишь сильнее притянули к себе, будто не позволяя уплыть в небытие. Он отрубился прямо так — разбитый, довольный, абсолютно беспомощный в объятиях человека, который только что заставил его забыть собственное имя. *** Его внутренние часы сработали без сбоя, как всегда. Ровно в пять утра сознание Нила всплыло из глубин беспробудного сна, будто его кто-то мягко, но настойчиво вытянул на поверхность. Он не дёрнулся, не застонал — просто открыл глаза. Комната была залита чистым, золотистым светом раннего солнца. Лучи падали почти горизонтально, разрезая полумрак и выхватывая из теней пылинки, танцующие в воздухе. И Эндрю. Он спал на боку, спиной к Нилу, но одеяло сползло, обнажив верхнюю часть тела. И Нил замер, затаив дыхание, не в силах отвести взгляд. При дневном свете, без прикрытия ночи и теней, Эндрю казался... другим. Менее монолитом, больше — человеком. Солнце золотило его кожу, делая её живой, теплой. Оно касалось выпуклостей лопаток, очерчивало линию позвоночника, утопающую в мышечном рельефе, мягко ложилось на шрамы, превращая их из страшных отметин в часть сложной, изумительной карты его тела. Нил видел, как медленно, ритмично поднимается и опускается его мощная спина с каждым дыханием. Видел, как беззащитно выглядит затылок с растрепанными темными волосами, прилипшими ко лбу. В этой неподвижности, в этом тихом доверии сна не было и следа от вчерашней яростной, почти животной страсти. Был просто уставший, крепко спящий... Котёнок. Нил чуть не пристыдил себя за такое сравнение. Обязательно сделает это потом. И в этот момент Нил почувствовал не просто влечение, не просто благодарность за вчерашнее. Он почувствовал что-то острое, щемящее и глубокое, от чего в груди стало тесно и тепло одновременно. Что-то, что заставляло его не дышать, боясь спуговать эту хрупкую, солнечную реальность. Он не шевелился, просто лежал и смотрел. Запоминая каждую деталь, каждый луч света на коже Эндрю, каждый мягкий изгиб мышцы в состоянии покоя. Это было прекрасно. И это было его. Хотя бы на это утро. *** Новость разнеслась со скоростью лесного пожара. Конечно, благодаря триумфальному визгу Элисон на всю округу. На следующее утро на Нила и Эндрю смотрели уже совсем иначе. Сет, встретив их у озера, присвистнул и выкрикнул: «Ну что, любовники, небось всю ночь не спали?» — с дурацкой ухмылкой. Мэтт хлопал Нила по плечу с одобрением. Джереми краснел и путался в словах, пытаясь одновременно и поздравить, и не смотреть прямо на них. Даже Жан, обычно невозмутимый, кивнул Эндрю с едва уловимой усмешкой, что было высшей формой одобрения. Аарон отреагировал проще всего: увидев их вместе за завтраком, он просто покачал головой, пробормотал: «Наконец-то», — и налил себе кофе. Их стёб был колким, но беззлобным. Эндрю ворчал и огрызался, но без настоящей злости. Нил отшучивался, чувствуя странное облегчение: маски были сброшены. Теперь он мог спокойно ловить на себе тяжёлый, горячий взгляд Эндрю через костёр, мог позволить себе провести рукой по его спине, проходя мимо. Это было по-своему свободно. Их последние дни лета были пропитаны этой новой, хрупкой реальностью. Они ловили каждую секунду. Тихие поцелуи в заброшенной больнице, когда все расходились по домам. Долгие вечера в домике на дереве, где слова были уже не нужны. Жаркие, поспешные ночи в комнате Эндрю, пока Бетси была в городе. Кажется, они пытались нагнать всё упущенное время, зная, что часики тикают. 28 августа. Утро отъезда. Воздух уже пах осенью — свежестью и грустью. Большинство «Лисов» уже разъехались. Остались только некоторые. те, которые отьезжают в деревню уже после сентября. они в общем то все живут в городе, а сюда только на лето. У многих родители с небольшими проблемами тут, изза чего приходится откладывать отьезд на пару дней, опаздывать на начало учебы. У чёрной машины Стюарта, сверкающей на утреннем солнце, уже толпились Ичиро и сам Стюарт, поглядывая на часы. Нил и Эндрю стояли за углом дома, скрытые от посторонних глаз. — Дай телефон, — буркнул Эндрю, протягивая руку. Нил, удивлённый, подал. До этого им не нужны были номера — они были всегда рядом. Эндрю быстрым движением набрал свой номер, позвонил на свой же телефон, отложенный в кармане, и оборвал вызов. — Вот, — он сунул телефон обратно в руку Нила. — Теперь есть. Просто и без сантиментов. Как он и любил. — Спасибо, — тихо сказал Нил, сжимая аппарат в ладони. Это казалось чем-то бо́льшим, чем просто обмен номерами. Это было признание. Контакт. Ниточка, связывающая их через тысячи миль. Они стояли в тяжёлом, неловком молчании. Шум двигателя машины Стюарта напоминал о том, что время вышло. — Ладно, — резко сказал Эндрю, отводя взгляд. — Пиздуй уже. Но в его голосе не было привычной грубости. Была та же тяжесть, что висела в воздухе. Нил кивнул, сглотнув ком в горле. Он сделал шаг вперёд и быстро, почти по-братски, обнял Эндрю. Тот на мгновение замер, затем похлопал его по спине — неловко, сдержанно, но это было всё, что он мог позволить себе здесь и сейчас. — До скорого, Миньярд. — Ага. Не скучай. Нил развернулся и пошёл к машине, не оглядываясь. Он знал, что если обернётся, то не сможет уйти. Учебный год. Оказалось, что «до скорого» — это очень относительно. Нью-Йорк и Пальметто разделяли не просто часы езды, а целые миры. Их общение свелось к редким, скупым сообщениям. «Жив ещё?» — от Эндрю в два часа ночи. «Да. Учусь. Скучно» — ответ Нил через шесть часов. «Ага.» Иногда ночами всплывал звонок. Они разговаривали недолго, обо всём и ни о чём. Про тренировки, про надоевших учителей, про то, что творили лисы в группе. Смеялись над тупыми мемами, которые кидал Сет. Но всегда чувствовалась эта дистанция — не только километры, но и что-то ещё. Та легкость, что была летом, испарилась, оставив после себя тяжёлое, невысказанное напряжение.

Иногда Нил ловил себя на том, что перечитывает их короткие переписки, искал в них скрытый смысл, намёк на то, что Эндрю скучает так же, как он. Но там были только сухие факты и редкие, скупые «нормально». Было трудно. Очень. Гораздо труднее, чем он мог представить в том августовском утре, за углом дома, держа в руке телефон с единственным нужным номером. Учебный год тянулся мучительно долго, каждый день ощущался как год. Переписка с Эндрю стала редеть, превратившись в редкие, односложные сообщения, больше похожие на отписки. Группа «Лисов» в телеграме по-прежнему взрывалась мемами и кринжовыми историями, но без общего летнего безумия это было не то. Нил ловил себя на том, что листает её часами, высматривая редкие сообщения от Эндрю — обычно саркастичные комментарии под постами других, — и каждый раз чувствовал тупой укол под рёбрами. Он стал раздражительным. Замыкался в себе. Даже Ичиро, обычно невозмутимый, однажды за ужином поднял бровь и поинтересовался, не нужен ли ему психолог. Стюарт беспокоился ещё больше, но лезть с расспросами не решался. И вот, когда последний учебный день окончательно остался позади, а в воздухе запахло свободой, в Ниле что-то щёлкнуло. Он ворвался в кабинет Стюарта без стука, с таким решительным видом, что дядя поперхнулся кофе. — Мне нужно в деревню, — выпалил Нил, не дав тому опомниться. — К Дане. На лето. Стюарт медленно поставил чашку, вытирая пролитый кофе с дорогого стола. — Прости, я, кажется, ослышался. Ты весь год только и делал, что жаловался на ту «дыру». Требовал, чтобы мы поехали в другое место. Или в Европу. А теперь... — Я передумал, — перебил его Нил, его голос звучал почти отчаянно. — Мне нужно именно туда. Пожалуйста. Он не умолял. Умолять — это не про него. Но в его глазах стояла такая искренняя, неприкрытая тоска, такая надежда, что Стюарт откинулся на спинку кресла, ошарашенно уставившись на племянника. — Нил, — он произнёс имя мягко, с лёгким недоумением. — Ты уверен? Там же... ничего нет. Только озеро, лес и... — Я знаю, что там есть! — выкрикнул Нил и тут же сжался, будно поймав себя на слабости. Он глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. — Мне там... спокойно. И... воздух хороший. Не хочу с вами на море. — это прозвучало глупо и неубедительно, и он это знал. Стюарт смотрел на него несколько секунд, его взгляд стал изучающим. Он видел больше, чем показывал. Видел, как Нил изменился за последний год, как он замыкался в себе на небольшое время в особо трудные дни, как нервно проверял телефон. И он видел, как тот сейчас сжался, ожидая отказа, пытаясь скрыть дрожь в руках. Длинная пауза повисла в кабинете. Нил уже готов был развернуться и уйти, проиграв эту битву, но Стюарт тяжело вздохнул. — Ладно, — сказал он, и Нил вздрогнул, не веря своим ушам. — Ладно. Поедешь к Дане. — он поднял палец, предупреждая. — Но если через неделю начнёшь ныть, что скучно, я сразу за тобой приеду. Договорились? Облегчение, хлынувшее на Нила, было таким мощным, что у него подкосились ноги. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и быстро вышел из кабинета, прежде чем дядя передумает. Он стоял в коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене, и глупо улыбался в пол. Сердце колотилось где-то в горле, выбивая один и тот же ритм: скоро, скоро, скоро. *** Он дожил. Дождался лета. И теперь ничто не помешает ему вернуться туда, где его ждало самое важное. Где ждал он. Пусть даже пришлось для этого унижаться перед Стюартом. Оно того стоило. Деревня. 3 июня. Ночь. Воздух был густым и тёплым, пахло скошенной травой и влажной землёй после недавнего дождика. Луна, круглая и яркая, заливала серебром пустынную улицу, превращая знакомые домики в причудливые театральные декорации. Нил уже третий час прятался в густой тени старого раскидистого клёна напротив дома Миньярдов. Он знал, что они приехали днём — видел, как загружали вещи, слышал обрывки голосов. Но Эндрю не появлялся. Не ответил ни на одно сообщение. Сердце Нила сжималось от тревожного, знакомого чувства — а вдруг что-то не так? А вдруг он передумал? А вдруг всё это время было просто... летней глупостью? интрижкой? И вот, когда терпение было уже на исходе, дверь скрипнула. Из дома вышел он. Эндрю. Настоящий. Не фотография в телефоне, не голос в трубке. Он был в чёрных спортивных штанах и тёмной футболке, его волосы были слегка влажными, будто он только что из душа. Он потянулся, закинув руки за голову, и его поза выражала глубочайшую, животную усталость после долгой дороги. Лунный свет ловко очерчивал знакомый рельеф его плеч, скользил по скулам. Нил не думал. Его тело среагировало само. Он выскочил из-за дерева, пересёк улицу быстрыми, бесшумными шагами и оказался перед ним, перекрывая путь. Эндрю вздрогнул, его тело мгновенно напряглось в боевой стойке, глаза метнулись в тень, оценивая угрозу. Но через секунду он узнал его. Напряжение спало, сменившись немым шоком. Нил не дал ему опомниться. Он встал на цыпочки, вцепился одной рукой в его футболку, притягивая к себе, а другой коснулся его щеки — грубо, почти безотчётно. И поцеловал. В нём была вся тоска долгих месяцев разлуки, всё нетерпение, вся неуверенность и злость. Нил целовал его так, будто хотел стереть память о всех этих холодных ночах в одиночестве, о всех коротких, ничего не значащих сообщениях. А потом он оторвался, запрокинув голову, и посмотрел на Эндрю снизу вверх. Его глаза, прикрытые длинными ресницами, блестели в лунном свете. В них читалась и усталость от долгого ожидания, и облегчение, и вызов. — Привет, — выдохнул Нил, и его голос прозвучал хрипло, с лёгкой дрожью. — Заждался. Лунный свет выхватывал из темноты лишь ближайшие детали: напряжённую линию скул Эндрю, его тёмные, расширенные зрачки, в которых плескалось что-то дикое и нетерпеливое. Нил стоял, всё ещё на цыпочках, его рука не отпускала ткань футболки, а губы жгло от только что случившегося. И тут мозг Эндрю, всегда работавший с холодной точностью, выдал короткое, ядовитое замечание: Он выше. Почему он стоит ниже? Пригнулся? Дурак что ли? Эта абсурдная мысль врезалась в накал страсти, как лезвие. Всё — месяцы разлуки, тоска, гнев от этих дурацких, ничего не значащих сообщений, ярость от того, что этот рыжий идиот вот так просто взял и выскочил из темноты, — всё это сконцентрировалось в одном мгновенном, слепом порыве. Он не сказал ни слова. Просто низко, почти по-звериному, прорычал что-то нечленораздельное, полное немой ярости и невероятного облегчения. Его рука — быстрая и цепкая — рванула Нила за шиворот, не за майку, а именно за воротник, грубо притягивая его вниз, к себе, сбивая с той дурацкой, неестественной позиции на цыпочках. И он поцеловал его сам. Перехватил инициативу, власть, контроль. Этот поцелуй не имел ничего общего с нежностью. Его зубы больно сжали губу Нила, язык грубо вторгся в его рот, оставляя вкус дорожной пыли, ментола от сигарет и чего-то неуловимо своего, эндрюшиного. Он не давал дышать, не давал опомниться, держа его в ежовых рукавицах своего гнева и своего желания.

И в этом не было ничего романтичного. Это было чистое, нефильтрованное столкновение. Их способ сказать друг другу всё, что не смогли за месяцы разлуки. И это было идеально. Эндрю всё ещё держал его за воротник, их лбы были почти прижаты друг к другу, губы обожжены и немного влажны. Воздух между ними был густым, наэлектризованным после того яростного, без слов, разговора. И тут Нил, всё ещё пытаясь отдышаться, с трудом выговорил, глядя ему прямо в глаза, с вызовом и робкой надеждой: — Я... уговорил Стюарта. — Он сделал паузу, чтобы вдохнуть. — Под предлогом... что в Пальметто университет получше. — Ещё пауза. Его пальцы всё так же вцепились в футболку Эндрю. — Мы переезжаем. После лета. Я буду... в вашей школе. В вашей баскетбольной команде. Он выпалил это одним выдохом, словно боялся, что его перебьют, что этот хрупкий, безумный план рассыплется от одного неверного взгляда. Эндрю замер. Его пальцы, всё ещё сжимавшие воротник Нила, разжались. Ярость и страсть в его глазах уступили место чистому, немому изумлению. Он отстранился на полшага, чтобы лучше видеть его лицо, ища в нём сигналы шутки. — Ты... что? — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. Это было не «что» как возражение. Это было «что» как полная неспособность обработать информацию. — Мы переезжаем в Пальметто, — повторил Нил, уже увереннее, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который сводил Эндрю с ума — упрямый, бесстрашный, рыжий. — Я буду там. С вами. Со... с тобой. Всё время. Не только на лето. Он не улыбался. Он смотрел на Эндрю с серьёзностью, которую тот, возможно, видел в нём впервые. Это был не порыв. Это был продуманный, выстраданный план. Под предлогом университета. Ради него. Эндрю молчал ещё несколько секунд, его лицо было каменной маской. Потом он медленно, почти неуверенно, покачал головой. Не в знак отказа. А в знак... неверия. Глубокого, всепоглощающего потрясения. — Ты совсем ебанутый, Хэтфорд, — выдохнул он наконец, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Было что-то другое. Что-то тяжёлое и тёплое, что заставляло его сердце биться чаще. — Совсем. Окончательно переезжаем. Но его рука, та самая, что только что грубо тащила его за шиворот, теперь поднялась и легла Нилу на щёку. Шершавая, тёплая. Живая. — Ладно, — тихо сказал Эндрю, и это короткое слово значило больше, чем любые клятвы. Оно значило «да». «Оставайся». «Я тоже хочу этого». И он снова потянул его к себе, но на этот раз поцелуй был другим. Медленным. Глубоким. Обещающим. В нём была вся та боль разлуки, что они пережили, и вся та надежда на будущее, которое теперь внезапно стало реальным. Они больше не были ограничены одним летом. У них впереди была целая жизнь. И она начиналась прямо здесь, в лунном свете, на пустынной деревенской улице. Их поцелуй только начал обретать новые, глубокие и обнадёживающие оттенки. Воздух, ещё секунду назад наполненный грубой страстью, теперь вибрировал от чего-то более спокойного и тёплого. Они стояли, почти не дыша, забыв обо всём на свете. И этот хрупкий миг был безжалостно разорван. — А-А-А-А-А-А! Вопль, пронзительный и оглушительный, сорвался с порога соседнего дома. Он был настолько громким, что, казалось, заставил вздрогнуть сами луну. — Я ВИЖУ! Я ВИЖУ ВАС! НАКОНЕЦ-ТО! Элисон, словно разъярённая фурия, вылетела из своего «шикарного дома», даже не прикрыв за собой дверь. Она была в коротком шелковом халатике и с маской для волос на голове, но это её нисколько не смущало. Первое, что она успела зафиксировать своим радаром — они целуются. Снова. И, кажется, уже без всякой злости и боли, а с какой-то новой, невыносимо сладкой нежностью. Второе — она, конечно же, заметила их приезд. Весь день прожужжала всем уши, что «рыжик засел в норе и не показывается», а «бука Миньярд опять ходит, как в воду опущенный». И третье — она не просто выбежала. Она взорвалась в их направлении. Нил и Эндрю едва успели отпрянуть друг от друга, как на них обрушился ураган в виде Элисон Рейнольдс. Она врезалась в них на полном ходу, сбивая с ног, и обвила обоих руками так сильно, что у Нила хрустнули рёбра, а Эндрю издал хриплый звук, похожий на предсмертный хрип. — Я ТАК СКУЧАЛА! — завопила она им прямо в уши, тряся их в объятиях. — И ВЫ ТУТ БЕЗ МЕНЯ ЦЕЛУЕТЕСЬ! ЭТО НЕСПРАВЕДЛИВО! За её спиной, на пороге её дома, как из-под земли выросли Мэтт, Дэн и Сет. Мэтт снимал всё на телефон с дурацкой ухмылкой, Дэн закатывала глаза, но улыбалась, а Сет просто стоял и матерился под нос, но в его взгляде читалось какое-то одобрение. — Рейнольдс, отстань, — попытался вырваться Эндрю, но её хватка была мёртвой. — НИ-ЗА-ЧТО! — она протёрлась щекой о его плечо, оставляя следы от маски. — ТЫ МНЕ ВСЁ РАССКАЖЕШЬ! И ТЫ! — она ткнула пальцем в Нила, который пытался отдышаться. — КАК ТЫ СМОГ ЕГО УГОВОРИТЬ ПЕРЕЕХАТЬ? О БОЖЕ, ВЫ ТЕПЕРЬ БУДЕТЕ ВМЕСТЕ ВСЕГДА! Эндрю замер. Его взгляд метнулся на Нила. «Она уже знает? Как?» — кричало его лицо. Нил мог только беспомощно пожать плечами, пытаясь отлепить от себя липкую Элисон. Видимо, её радар для сплетен работал даже на большом расстоянии. Их романтическое, полное надежд воссоединение было полностью и бесповоротно уничтожено. Но, глядя на сияющее лицо Элисон, на ухмыляющихся друзей на пороге и на смущённо-раздражённое лицо Эндрю, Нил понял — возможно, это и есть та самая «всегда», о которой она кричала. Шумная, дурацкая, временами невыносимая, но их. И это было лучше, чем любая тихая, одинокая луна. *** Пальметто. 1 сентября. Утро. Воздух уже не был по-летнему густым и ленивым. Он звенел от пронзительной осенней прохлады, тревожного перешёптывания листьев и гула десятков голосов перед школой. Пахло новой обувью, крахмалом отглаженных рубашек и сладким дымком от где-то припрятанной сигареты. У главного входа, сбившись в свою привычную, немного отстранённую от общей толпы кучку, стояли «Лисы». Они уже почти все здесь. Элисон, облачённая в строгую школьную форму — юбка-карандаш, белая блузка, пиджак с гербом — яростно теребила воротник. — Ненавижу этот дурацкий картон! — шипела она, пытаясь оттянуть ткань от шеи. — Кто вообще придумал эту пытку? Один день в году, а ощущение, что меня в гильотину собираются запереть! — Ты бы хоть раз в году не поныла? — флегматично заметил Сет, закатывая глаза. Его собственная форма была надето кое-как, галстук болтался на расстёгнутой рубашке. — Молчи, Гордон! Ты не понимаешь страданий искусства! — парировала Элисон, но беззлобно. Мэтт и Дэн перешёптывались о чём-то своём, лениво оглядывая подходящих одноклассников. Аарон и Кевин стояли чуть поодаль, тихо обсуждая что-то. Джереми нервно поправлял и без того идеально завязанный галстук, поглядывая на дорогу. Не хватало только одного. Самого нового и самого важного. И тут к тротуару плавно подкатила знакомая чёрная машина. За рулём был невозмутимый Ичиро, а на пассажирском сиденье — Стюарт, с видом человека, совершающего судьбоносную миссию. Задняя дверь открылась, и из неё вышел он. Нил Хэтфорд. В точно такой же форме, что и у всех. Рыжие кудри были чуть приглажены, но уже непослушно вились у висков. Он на ходу накинул на плечо ремень сумки, сделал глубокий вдох, ловя на себе десятки любопытных взглядов, и твёрдо направился к своей группе.

К своим. К ним. Элисон, забыв про неудобный воротник, первой заметила его и пронзительно завизжала, привлекая всеобщее внимание: — Рыжик! Ты опоздал! Мы уже думали, ты передумал и сбежал обратно в Нью-Йорк! Нил лишь усмехнулся, подходя ближе. Его взгляд скользнул по всем — по ухмыляющемуся Сету, по улыбающимся Дэн и Мэтту, по кивающему Аарону — и на секунду задержался на Эндрю. Тот стоял, прислонившись к стене, руки в карманах, в своей форме он выглядел как гренадёр, наряженный против воли. Ни тени улыбки. Но его взгляд, тяжёлый и пристальный, говорил сам за себя. «Ты здесь. Наконец-то». — Привет, — просто сказал Нил, останавливаясь рядом. — наш ньюйоркский слизняк дополз-таки! — заголосила Элисон, хватая его за рукав и дёргая. — Ну как, Хэтфорд, готов к настоящему образованию? В этот момент из колонок у главного входа раздался скрип и торжественная музыка — начиналась линейка. Гул голосов стал нарастать, все зашевелились, потянулись к входу. Нил сделал шаг вперёт, вливаясь в общий поток, плечом к плечу с Эндрю. Тот молча тронул его локоть, коротко, почти незаметно, и этого было достаточно. Они шли вперёд. В новый год. В новую жизнь. Вместе. И где-то там, впереди, их ждала общая раздевалка, общая баскетбольная площадка и все те ссоры, смех и приключения, которые только могли случиться. А пока что пахло осенью, и будущее, наконец, казалось не таким уж пугающим.