Плавка

8 марта в Лиепае выдалось прохладным, но солнечным. Женя вышел из дома с пакетом в руках, в котором что-то звенело, перевешивало и чуть не порвало дно. Он специально выбрал крепкую газетную бумагу и настоящую бечёвку — «как положено», по его словам. Вика открыла дверь в сером пальто и с заколотыми в пучок волосами. Всё так же строгая. Всё так же — родная. — Евгений? — удивилась. — Вы что здесь делаете? — С праздником вас, Вика, — выдохнул он и протянул ей свёрток. — Это… что это?.. — Цветы, — Женя почесал затылок. — Ну… не простые. Вика осторожно развернула газету. Три железных цветка — с лепестками, выгнутыми тонко и точно, как в японском искусстве. Стебли из арматуры были чуть изогнуты, а серединки блестели, как капля припоя. Она смотрела, не веря глазам. — Это вы сами?.. Сварили?.. — Ну да, — пожал он плечами. — Я подумал… вы ж музейная, вам обычные — неинтересно. А эти — не завянут. И, ну… от души. Она медленно провела пальцем по одному лепестку. — Это… невероятно, Евгений. Вы даже не представляете, как мне приятно. Это… это настоящее искусство. И забота. И вкус. И техника. Он застенчиво покраснел, как в ту смену, когда думал о ней у доменной печи. — Спасибо, — добавила Вика и внезапно шагнула ближе. — Правда. И… Она протянула руку — и мягко, аккуратно провела ладонью по его голове. Осторожно, почти по-матерински. Или… по-женски. По-доброму. — Я не знала, что вы такой, Евгений, — сказала она, не отнимая руки. — Такой внимательный. Женя замер. Это прикосновение было как тепло от раскалённого металла, только не обжигающее, а обволакивающее. Он не шевелился. Хотел, чтобы этот момент длился чуть дольше. — Я… рад, что вам понравилось, — выговорил он. — Очень понравилось, — мягко ответила Вика. — Поставлю их на самое видное место. Пусть все видят, что у меня есть такой… особенный знакомый. Она улыбнулась, и в этом взгляде уже не было холодной музейной строгости. Только — живое, настоящее тепло.