Швы на шёлке

      Магазин винтажной одежды в одном из миланских переулков был именно тем местом, где стиль Чимина чувствовал себя как дома. Стойки с кожаными куртками, стеллажи с выцветшими от времени рубашками и атмосфера, пахнущая нафталином и историей. Чимин, в своей струящейся кружевной юбке и чёрной шёлковой рубашке, нарочно сдвинутой с одного плеча, обнажая бледную кожу и тонкую чёрную ленту-чокер, медленно перебирал вешалки, постукивая каблуками по кафельному полу. Его прямые волосы цвета тёмного серебра были зачёсаны назад, открывая высокий лоб, и придавали его лицу с пухлыми губами и глазами-полумесяцами выражение холодного аристократизма. Он был похож на заблудившегося декадентского принца из другой эпохи. Именно в этот храм стиля, как ураган, ворвался Хосок. Он был его полной противоположностью: одна уже гавайская рубашка на нём кричала сильнее любых слов. Выбеленные волосы торчали иголками, а выбритые виски подчёркивали острую линию подбородка и уверенный взгляд. — О! А тут круто! — громко объявил он, заставляя пару посетителей вздрогнуть. Его взгляд сразу же упал на Чимина, и на лице расплылась широкая, солнечная улыбка. — Принц! Нашёл себе новую корону? Чимин, не отрываясь от изучения кожаного жилета, ответил, не поворачивая головы: — Ищу саван для занудного альфы, который нарушает акустический комфорт в радиусе пяти метров. Как раз твой размер. Хосок рассмеялся и подошёл ближе. — Жёстко. Но я заслужил. — Он взял с ближайшей стойки абстрактную куртку с кубическим принтом и примерил её поверх своей рубашки. — Как? Говорит «отпуск в аду»? Чимин на секунду отвлёкся и фыркнул, глядя на это безобразие. — Скорее, «кричащая безвкусица на пороге ада». Сними это. Ты оскорбляешь нас обоих. Вместо того чтобы обидеться, Хосок сиял ещё ярче. Критика Чимина была для него высшей формой лести — это значило, что тот его хотя бы заметил. — Ага, значит, я хоть как-то могу зацепить тёплую частичку твоего ледяного сердечка! — Он снял куртку и повесил на место. — Ладно, твой ход. Покажи, как надо. Чимин вздохнул с преувеличенной усталостью, но в его глазах плеснулся азарт. Он провёл рукой по стойке и вытащил винтажную косуху из чёрной кожи с вышитым на спине ярко-розовым фламинго. — Ты только посмотри на этот крой, — пробормотал он, проведя пальцем по плечу старой косухи. — Это же семидесятые. Настоящая кожа, ручная работа. Такие вещи уже не шьют. — Ты всегда так трогаешь одежду? — спросил Хосок, наблюдая за ним с лёгкой улыбкой. — Всегда, — не оборачиваясь, ответил Чимин. — Это единственный способ понять, живая ли вещь. Если ткань не говорит с тобой — она мертва. — А что говорит эта? — Хосок кивнул на куртку, которую Чимин держал в руках. — Она говорит, что её носил кто-то смелый. Кто-то, кто не боялся быть замеченным. — Чимин наконец повернулся к нему, и его губы дрогнули в лёгкой, почти незаметной усмешке. — Как ты. Хосок замер. Комплимент от Чимина был редче, чем снег в Милане. — Я запомню это, — сказал он, сжимая руку на груди. — Это войдёт в историю. — Не обольщайся, — фыркнул Чимин, отворачиваясь. — Я просто констатирую факт. Примерь. Хосок послушно натянул косуху. Она села идеально — чёрная кожа мягко облегала плечи, а розовый фламинго на спине выглядел дерзко и нелепо, но именно так, как и должно быть. — Ты выглядишь как дурак, — сказал Чимин, подходя ближе и поправляя воротник. Его движения были быстрыми и профессиональными, но Хосок замер, чувствуя прикосновение этих холодных пальцев к своей коже. Они спустились вниз и на мгновение задержались на кожаной ткани. — Но это твой дурак. Так что бери. — Сам выбрал и обозвал. И ты считаешь, что это моё? — спросил альфа, глядя на него в зеркало. — Я считаю, что ты должен перестать спрашивать и начать делать, — ответил омега, отступая на шаг. Чимин отвернулся, пряча улыбку. — Мне нравится. — Тогда бери. Но только если пообещаешь не носить её с гавайской рубашкой. — Я буду носить её с тобой, — ответил Хосок. Чимин не нашёлся что сказать. Он просто отошёл к соседнему стеллажу, делая вид, что рассматривает старые пуговицы. Они прошли ещё несколько рядов, и Хосок заметил, что Чимин стал более расслабленным — плечи опустились, походка стала свободнее. Тогда он решил нарушить тишину. — Знаешь, — сказал Хосок, останавливаясь у стойки с шарфами, — я заметил одну вещь. — Что именно? — Чимин тоже остановился, глядя на него с лёгким подозрением. — Ты держишь дистанцию. Ты всегда держишь дистанцию, когда вокруг тебя нет Сокджина и Тэхёна. Чимин замер. Его лицо на мгновение стало непроницаемым, и Хосок увидел, как он собирается с силами, чтобы ответить колкостью. Но Хосок не дал ему возможности. — Ты не представляешь, как много я вижу, — сказал он тихо, подходя ближе. — Ты оберегаешь их, потому что они твоя семья. Но ты боишься быть с кем-то, кто не входит в этот круг. Потому что боишься, что он не поймёт. Или что он уйдёт. Или что ты снова останешься один. Чимин смотрел на него, и в его глазах не было привычной язвительности. Только тихая, почти уязвимая усталость. — Ты думаешь, что знаешь меня? — спросил омега. — Я знаю, что ты прячешься за колкостями, — ответил Хосок. — Я знаю, что ты боишься быть ближе. И я знаю, что ты устал быть сильным. Чимин молчал. Долго. Потом тихо, почти неслышно, сказал: — Мы с Тэхёном многому обязаны Сокджину. Больше, чем он сам думает. В школе мод мы были слишком странными, слишком «не такими». Над нами смеялись. Нас травили. А он просто подошёл и исправил одну линию в моём эскизе. Не из жалости. Как равный. Как коллега. Он создал пространство, где быть странным было не стыдно, а почётно. Он наш мост. И наша сила духа. С ним мы чувствуем себя лучше. Полнее. — И что ты предлагаешь? — спросил он после паузы. — По крайней мере, понимать, что твоя семья тебя никогда не бросит, и не бояться. Чимин не знал, что ответить. Возможно, альфа и прав, но это заявление стало для него неожиданностью. — Ты... шут. Ты развлекаешь всех вокруг, но и сам боишься, что иначе они увидят, как тебе бывает не до шуток. А ты сам почему так боишься? Все люди боятся уязвимости. Так что не тебе говорить мне об этом. Теперь замолчал Хосок. Его вечная улыбка сползла с лица, сменившись уязвимостью, которую он показывал так же редко, как Чимин — свою мягкость. Чимин первым отвернулся и шагнул к кассе, оплатив куртку для Хосока. Он направился к выходу, на ходу говоря, куда ему ещё нужно, и бросая альфе: «Не отставай». --- Второй магазин был маленьким и уютным — настоящая мастерская, где пахло кожей, деревом и старой бумагой. Полки ломились от рулонов тканей, катушек с нитками, старых инструментов и фурнитуры. Свет, проникавший сквозь запылённые окна, выхватывал из полумрака то стопку кружев, то манекен, то старые портновские ножницы, развешанные на стене. Чимин сразу ожил. Его пальцы, всегда такие точные, потянулись к рулонам кожи, пробуя на ощупь, поднося к свету. Он брал каждый кусок, мял, нюхал, проводил по нему пальцами, проверяя фактуру и выделку. — Это итальянская растительная дубленая кожа, — сказал он, проводя пальцем по краю тёмно-вишнёвого рулона. — Чувствуешь? Она дышит. В Париже такую не найти. Я специально приезжаю сюда, чтобы покупать материалы. Это вложение в будущее. Без качественной кожи даже самая гениальная идея останется просто эскизом. Он взял ещё несколько кусков — мягкий лён, струящийся шёлк, плотный хлопок — и его голос стал тихим, почти мечтательным. — Этот шёлк цвета старого золота, — сказал он, поднося рулон к свету. — Он будет играть при движении. Я хочу сделать из него платье с асимметричным подолом. Чтобы ткань струилась и ловила свет. А этот лён — он грубый, честный. Из него получится отличный костюм для мужчины. Свободный крой, чтобы не сковывал движения. Хосок стоял рядом, и смотрел на него с тихим восхищением. Он редко видел Чимина таким — увлечённым, погружённым в свою стихию. — Ты знаешь, что когда ты так говоришь о тканях, у тебя глаза горят, — сказал он. — А когда ты говоришь такие вещи, у меня возникает желание закатить глаза, — ответил Чимин, не оборачиваясь. — Но спасибо. Он взял ещё несколько тканей и направился к стойке с инструментами. Его взгляд скользил по старым ножницам, булавкам, катушкам с нитками. Он брал в руки каждую вещь, пробовал на вес, подносил к свету. — Посмотри на эти, — сказал он, беря в руки портновские ножницы с тёмной ручкой и тонкой гравировкой на лезвии. — Они идеальны. Смотри, как сбалансированы. Это ручная работа, японская сталь, их шлифовали вручную. Он сделал пробное движение, и щелчок металла разнёсся по тихому магазину. В его глазах появилось выражение почти благоговейное, почти счастливое. — Но они слишком дорогие, — сказал он, перевернув ценник. — Не в этот раз. Он осторожно поставил ножницы обратно на подставку, но его взгляд ещё раз, почти незаметно, скользнул по ним. Хосок заметил это. Он понял — это не просто инструмент. Это была мечта. Чимин взял выбранные ткани и направился к кассе. Хосок подошёл следом, держа пакеты. — Шнурки развязались, я сейчас, — сказал Хосок, глядя вслед Чимину, а потом на свои сандалии — Тогда я выйду, — сказал Чимин, забирая свою сумочку и оставляя пакеты на прилавке. — Ты догонишь. И не забудь ткани. Он вышел, даже не оглянувшись. Хосок остался стоять у прилавка, провожая его взглядом. Как только дверь закрылась за Чимином, альфа подошёл к стойке с ножницами, взял их и положил на кассу. — Их тоже, — сказал он тихо. — И, пожалуйста, упакуйте красиво. Как подарок. Продавец понимающе улыбнулся и принялся упаковывать ножницы в чёрную бархатную коробку, перевязанную тонким бордовым кружевом вместо ленты. — Отличный выбор, — сказал он, протягивая готовую коробку Хосоку. — Ваш друг будет счастлив. — Надеюсь, — ответил Хосок, беря коробку в одну руку и забирая оставленные Чимином пакеты. На улице Чимин стоял, прислонившись к стене, и делал вид, что изучает карту. Но его взгляд был направлен не на карту, а на дверь магазина. — Сегодня же он в сандалях, какие ещё шнурки? — произнёс он, осознав эту странность. Он уже собирался вернуться в магазин, когда услышал звук открывающейся двери и, повернувшись, увидел Хосока, стоящего рядом с ним. — На сандалиях — шнурки? — Чимин поднял бровь, и в его глазах мелькнула искра подозрения. — Я перепутал, — Хосок махнул рукой, протягивая Чимину красивую чёрную коробку. — Держи. Это тебе. Чимин скептически осмотрел коробку — бархатная ткань, тонкое бордовое кружево вместо ленты, идеальный бант. Он осторожно взял её и, не глядя на Хосока, открыл. Внутри на чёрном бархате лежали те самые ножницы. Идеальные, с тонкой гравировкой, сбалансированные, словно созданные для его руки. Чимин ахнул. Его пальцы, всегда такие уверенные, на мгновение дрогнули. Он вытащил ножницы из коробки, сделал пробное движение, услышал этот идеальный щелчок — и его лицо потеряло всю свою холодную маску. — Ты... — начал он, и голос дрогнул. — Ты что, с ума сошёл? Это же целое состояние! Ты не имел права! — Не вредничай, — сказал Хосок, и его голос вдруг стал серьёзным, без привычной шутливой нотки. — Просто прими. Ты их заслужил. Чимин замолчал. Он смотрел на ножницы, на свои руки, на этого безумного альфу в куртке с розовым фламинго, который только что купил ему идеальный инструмент. Он хотел сказать ещё что-то язвительное. Хотел упрекнуть его за транжирство. Но слова застряли в горле. Он просто хмыкнул, аккуратно убрал ножницы обратно в коробку, закрыл её и тихо, почти неслышно, сказал: — Спасибо. И, не глядя на Хосока, пошёл вперёд, пряча смущение за прямой спиной и быстрым шагом. Хосок самодовольно улыбнулся, поправил косуху и, подхватив пакеты, пошёл следом. --- Вечер опустился на Милан мягко и невесомо — как шёлк, который накидывают на плечи. Небо залилось персиковым и лавандовым светом, воздух потерял свою полуденную жёсткость. Они неспешно шли через небольшой парк, чтобы сократить путь к отелю омег. Чимин нёс в руках чёрную коробку с ножницами, его пальцы то и дело касались края кружевного банта. Хосок шёл рядом, чуть позади, с пакетами и всё той же мягкой улыбкой. — Ты сегодня слишком молчаливый, — заметил он. — Я обдумываю, как вписать эти ножницы в бюджет, который ты разнёс в пух и прах, — ответил Чимин, не оборачиваясь. — Я не разносил бюджет. Я сделал инвестицию. — В меня? — В твоё искусство, — поправил Хосок. — Это разные вещи. Чимин остановился. Он повернулся к Хосоку, и на его лице не было привычной колкости. Только лёгкое, почти уязвимое любопытство. — Знаешь, — сказал он тихо, — ты не должен был этого делать. Мы даже не так хорошо знакомы. — А мне кажется, что я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, — ответил Хосок, делая шаг вперёд. — Я знаю, что ты язвишь, когда боишься. Что ты отворачиваешься, когда тебе стыдно. Что ты носишь чёрное, потому что боишься, что кто-то увидит твои настоящие цвета. Чимин молчал. Он смотрел на Хосока, и в его глазах плескалось что-то тёплое, почти уязвимое. — И что ты видишь сейчас? — спросил он тихо. Хосок шагнул ещё ближе. Так близко, что между ними почти не осталось пространства. — Я вижу человека, который боится признать, что он тоже хочет быть замеченным, — ответил он. — Я вижу серебряного принца, который устал быть один в своей башне. Чимин поднял на него глаза. Его дыхание чуть сбилось. — Не смотри так, — сказал он, и голос был тише обычного. — Как будто мы сейчас поцелуемся. Хосок усмехнулся, но его улыбка была не шутливой, а тёплой, почти нежной. — А мы поцелуемся? Чимин не ответил. Вместо этого он сам сделал шаг вперёд и мягко, почти невесомо, коснулся его губ. Поцелуй был коротким — всего секунда, — но в нём было столько тепла, что Хосок почувствовал, как земля уходит из-под ног. Чимин отстранился первым. Его лицо на мгновение стало смущённым, почти детским. — Это ничего не значит, — сказал он, пряча взгляд. — Просто хотел проверить, замолчишь ли ты наконец. Он развернулся и пошёл вперёд, быстрым шагом. Хосок стоял на месте, глядя ему вслед, и на его губах играла медленная, счастливая улыбка. — Дурак, — прошептал он себе под нос, подхватывая пакеты и направляясь следом. Но в его голосе не было раздражения. Было только то самое, что он не умел называть. --- Они шли по вечернему Милану. Чимин впереди, Хосок — на пару шагов позади. Между ними висело то самое, что не требовало слов — лёгкое, хрупкое и почти реальное. И в этом молчании было больше смысла, чем в любом разговоре. Серебряный принц и шут. Идеальное несовпадение.