Швы на шёлке

      Утро в Милане было хрустальным и горьковатым — как грейпфрут, съеденный на прощание. Солнце ещё не успело раскалить брусчатку до состояния сковороды, и воздух, напоённый эспрессо и выпечкой, висел между столиками уличного кафе плотным, уютным облаком. Они сидели напротив друг друга, как два мира, которые только начали догадываться о существовании соседа. Омеги — три фигуры, сошедшие с обложки миланского номера. Сокджин сегодня был не криком, а шёпотом. Джинсы-клёш с широкими, почти театральными штанинами, из-под которых при каждом шаге мелькали острые носы мюль на низком каблуке. Белая батистовая рубашка с острым воротником и приталенным силуэтом — такая тонкая, что при движении просвечивала, но не вульгарно, а почти невинно. На шее был небрежно повязанный шёлковый платок с авангардным принтом и кулоном, а на запястье — тот самый серебряный браслет, который он не снимал с того утра. Лёгкие, чуть растрёпанные волосы были собраны в низкий, маленький хвостик, открывая линию скул. Он был похож на французского киноактёра семидесятых, который знает, что на него смотрят, но делает вид, что ему всё равно. Чимин сидел напротив, откинувшись на спинку стула с видом уставшего монарха. Его волосы — пепельно-серебристые, крашеные, с холодным металлическим отливом — были зачёсаны вперёд, мягкими прядями падая на лоб, но не касаясь глаз. Солнцезащитные очки с зеркальными стёклами он поднял на макушку, открывая тёмные, подведённые тонкой стрелкой глаза. На нём были колготки с крупной, вызывающей сеткой, которые туго облегали его стройные ноги, и слоистая, кружевная юбка-миди поверх них — при каждом движении она взлетала, как вороново крыло, открывая клетку. Рубашка из чёрного шёлка с серебряной вышивкой, повторяющей цвет его волос. Цепочки, ремни, нашивки — каждое движение звучало металлом. На ногах — чёрные кожаные лодочки на тонком каблуке. Даже в жаркую погоду этот серебряный принц не изменял своему привычному стилю. Тэхён плыл. Льняные брюки песочного цвета с идеальными стрелками и лёгкими защипами у щиколоток. Рубашка, которая на самом деле была только воротником и длинными рукавами, оставляла открытыми плечи и ключицы — медовые, покрытые редкими веснушками. Короткий кардиган цвета слоновой кости, наброшенный на плечи, держался на честном слове и чувстве стиля. Его волосы — густые, золотисто-каштановые, с тёплым медовым отливом — были чуть длиннее, чем у обычных мужчин, и падали крупными, тяжёлыми кудрями. Густая, слегка небрежная чёлка почти закрывала глаза, делая его взгляд загадочным, чуть сонным, но от этого ещё более притягательным. На запястьях — несколько тонких золотых браслетов, которые при каждом движении тихо позвякивали, ловя солнечный свет. Он почти не пользовался косметикой — только прозрачный бальзам на губах да лёгкая тушь, делающая ресницы длиннее и темнее. Казалось, он не идёт, а его несут. И он это знал. На другой стороне стола — альфы. Три контрастных почерка молодой, ещё не обтесанной жизнью мужественности. Намджун сидел прямо, почти по-военному, но без лишней напряжённости. На нём была тёмно-синяя футболка из мягкого, чуть тянущегося хлопка. Она облегала его широкие плечи и грудь, но не вульгарно, а подчёркнуто аккуратно. Футболка была заправлена в классические тёмно-серые брюки с идеальной строчкой по бокам — по-немецки безупречно, без единой складки. Тонкий кожаный ремень с латунной пряжкой, простые часы на запястье, короткая стрижка, открывающая линию челюсти. Ему было около двадцати — высокий, крепкий, с той самой массой, которая не кричит о себе, но ощущается, когда он рядом. Он ещё не был тем матёрым хирургом, каким станет через десять лет, но уже сейчас в его осанке читалась дисциплина, в глазах — спокойная уверенность. Хосок светился. Буквально. Его выбеленные до платинового оттенка — холодного, но с тем особенным теплом, которое дарит только миланское солнце. Этот цвет, казалось, был создан для него — он подчёркивал золотистый загар его кожи и делал улыбку ещё более ослепительной. На нём была безумная гавайская рубашка с пальмами и попугаями — кричащая, немодная, но такая его, — заправленная в белые льняные шорты, которые открывали стройные, загорелые ноги. Сандалии на толстой подошве, плетёный шнурок с крошечной ракушкой на шее, несколько ярких браслетов на запястье. Он был как солнечный зайчик, который случайно попал в компанию готических бабочек, и ему, кажется, это дико нравилось. Чонгук, напротив, утонул в чёрном, но его чёрный был не скучным, а агрессивным, молодым, уличным. Свободная футболка-оверсайз с кричащим, дерзким принтом — что-то на грани граффити и уличного искусства, яркое, резкое, с намёком на глубину, которая пряталась за маской бунтарства. Широкие карго с множеством карманов и массивные кроссовки с белыми шнурками делали его и без того немаленькую фигуру почти великанской. Тонкая серебряная цепочка терялась в вырезе футболки, а на пальцах — пара неброских колец. Его волосы, тёмные, почти чёрные, падали на глаза, и он то и дело откидывал их нетерпеливым движением, открывая взгляд — смущённый, преданный, но с той скрытой силой, которая просыпается, когда нужно защищать. --- — Ну что, гиды по местным блошиным рынкам? — Хосок обвёл компанию сияющей улыбкой. — Берёте нас с собой? Финальный аккорд? Чонгук закивал, не отрывая взгляда от Тэхёна. Намджун сделал глоток кофе и посмотрел в сторону, всем видом показывая, что ему всё равно, но Сокджин заметил, как его пальцы чуть сильнее сжали чашку. — Милые мои, — сказал Сокджин мягко, с той сладкой, опасной интонацией, от которой альфы невольно выпрямились. — Это будут чисто по учёбе. Всё-таки мы сюда пришли за этим, а не ворковать с немцами. Это часы обсуждения тканей, фурнитуры и оттенков кружев, которые ваш неподготовленный глаз даже не различит. Вы, такие сильные и независимые, умрёте от скуки через семь минут. — Через пять, — уточнил Чимин, даже не поднимая головы от эклера. — Мы подождём, — неожиданно легко согласился Намджун. Он откинулся на спинку стула, и его поза вдруг стала почти домашней. — Наслаждайтесь. Омеги переглянулись и, подхватив сумки, ушли, оставив за собой шлейф запахов — ладан, шоколад, влажный шёлк и чуть уловимую ноту розового перца. За их столиком повисла тишина. — Ну и ладно, — проворчал Чонгук, провожая Тэхёна взглядом щенка, у которого забрали любимую игрушку. — Мы и сами можем... — Посчитать голубей, — закончил за него Намджун с лёгкой усмешкой. — Или обсудить последние новости нейрохирургии. Увлекательно. Хосок фыркнул. Они заказали ещё по кружке кофе и уставились в пустоту. Тишина была полна той особой, сладкой тоски, которая бывает только перед расставанием, — даже если расставание продлится всего до вечера. --- Бутик, который присмотрели омеги, оказался прямо через дорогу — маленькая, почти интимная витрина с чёрной матовой табличкой и несколькими манекенами в агрессивно-элегантных позах. — Смотри, — Тэхён ткнул пальцем в пару ботинок из чёрной матовой кожи. Массивная, но изящная подошва, грубые шнурки и идеальная строчка, напоминающая хирургические швы. — Они подойдут твоему немцу. Сокджин присвистнул, приседая, чтобы рассмотреть ботинки вблизи. — Идеально. Серьёзные, но с бунтарской жилкой. Как сам обладатель, надо полагать. — Надеюсь, у него размер как у Золушки, — заметил Чимин, разглядывая соседние острые лоферы, — а то придётся эти шедевры отдавать какому-нибудь другому уважающему себя альфе. Они стояли втроём, споря о ширине шнурков и оттенках чёрного, увлечённые, живые, в своей стихии. Никто из них не заметил теней, что свернули с противоположной стороны улицы. --- Группа была шумной ещё до того, как приблизилась. Трое или четверо — сбился счёт. Лица красные, словно их жарили на медленном огне вместе с их безвкусными логотипами, походка вразвалочку, собственнические взгляды. — О, смотри-ка, какие феи принарядились! — выдохнул один, толкая локтем приятеля. — Эй, ты, в белом, — другой уже протягивал руку в направлении Сокджина, — почём продаёшься? Или твои друзья в кожанках тоже в комплекте? Воздух остыл на пять градусов. Омеги не отпрянули, не пискнули, не сделали шаг назад. Они замерли, и эта неподвижность была страшнее любого крика. Сокджин моргнул, и перед глазами вместо миланской мостовой всплыла серая парковка у супермаркета. Им по шестнадцать. За пазухой — рулон чёрной итальянской шерсти, купленный на последние карманные деньги. «Эй, парнишки!» — донеслось из проезжавшей машины. Они не успели испугаться. Только сжать покупки крепче. «Пойдём-ка с нами, развлечёшь», — потянулись к Чимину грязные пальцы. Юный Сокджин шагнул вперёд, заслоняя друга. «Прикоснёшься — откушу эти твои пальцы и подам на апельсиновом блюде. Это будет мой следующий арт-проект». Тэхён молча достал складной нож для резки ткани. Щёлкнул лезвием перед носом второго. «Этот кардиган — кашемир. Капелька вашего дешёвого парфюма — и он испорчен. Вы мне должны триста евро». Альфы отступили, бормоча, что «ненормальные тут все». Настоящее вернулось ударом адреналина. Чимин уже улыбался той самой ядовитой улыбкой. — Милые вы наши, — мурлыкнул он, — судя по вашему... аромату, вы только что вышли из самого дешёвого борделя в городе. Или из канализации? Я не улавливаю нот. — И твои туфли — подделка прошлогодней коллекции, — лениво бросил Тэхён, даже не глядя на обидчика. — Шов кривой, кожа — дерматин. Стыдно должно быть. Сокджин, пока они говорили, незаметно снял туфлю. Каблук — невысокий, но острый — оказался в его руке естественнее, чем эскиз в мастерской. Задиры побагровели. Самый крупный шагнул вперёд и схватил Сокджина за плечо. — Какая нам нахрен разница! Хватит трепаться! Пойдём, красавчик... Он не договорил. --- За столиком кафе альфы наблюдали с самого начала. — Наших терроризируют, — тихо сказал Чонгук, напрягаясь всем телом. — Они сами разберутся, — Хосок смотрел на Чимина с таким восхищением, будто тот исполнял танец живота. — Боже, этот язык! Это же чистое искусство! Но Намджун не смеялся. Он видел, как Сокджин снимает туфлю, как Тэхён тянется к карману, как Чимин уже примеривается для рывка. И он видел руку чужого альфы на плече Сокджина. Мир сузился до этой точки. — Чонгук. Хосок. — В его голосе не было крика. Была сталь, за которой стоял взрыв. Они вылетели из-за стола, опрокинув по пути стул и распугав голубей. Такси затормозило с визгом, и водитель что-то крикнул вслед, но никто не услышал. Чонгук оказался рядом первым. Его рука, покрытая татуировками, легла на запястье обидчика, и тот взвыл, когда кости хрустнули. — Руки. Убери, — прорычал Чонгук, и в его детском лице не осталось ничего детского. Хосок встал между омегами и остальными, раскинув руки, его белые волосы блеснули на солнце. — А ну, ребятки, проходите, не задерживайтесь. Шоу окончено. Афиша сорвана. Но самым страшным был Намджун. Он не бежал. Он подошёл вплотную, и его взгляд был точнее любого скальпеля. — Ты. Что себе позволяешь, недоразвитое? С утра в стельку. У них, думаешь, на лбу написано, что они ищут внимания от таких немытых горилл? У тебя пять секунд, чтобы исчезнуть со своей кодлой. Пока я не вспомнил, где у человека находится солнечное сплетение, печень и селезёнка. Тот, кто минуту назад казался непобедимым, попятился. Он увидел в глазах Намджуна не пустую угрозу, а знание. Анатомическую точность. И рядом стояли двое, которые явно умели добивать. — Ладно... ладно, — забормотал он, отступая. — Сдались мне ваши куклы. Мы не знали, что у омег уже есть альфы. Последняя фраза повисла в воздухе, абсурдная и почему-то очень точная. Напряжение рухнуло. Хосок фыркнул, Чимин убрал сжатые кулаки, Чонгук выпустил чужую руку и смущённо уставился в асфальт. Сокджин выдохнул, поставил каблук обратно и аккуратно, с той самой королевской грацией, нащупал туфлю ногой. — Ну что ж, — сказал он, поднимая глаза на Намджуна. — Эти ботинки точно твои. Ты только что доказал, что заслуживаешь только лучшее. Намджун не сдержал улыбки. Ямочки на щёках стали глубже. — А вы трое... вы — адские тролли. Я никогда не был так напуган и так горд одновременно. Каблук — это, конечно, сильный ход. --- Тэхён окинул поле боя коротким, оценивающим взглядом. Всё. Можно расходиться. — Думаю, их общество будет нам полезно, — сказал он ровным голосом, чуть кивнув в сторону альфов. — По крайней мере, смогут отгонять таких вот... ценителей прекрасного. Если, конечно, сами не начнут привлекать внимание. Чимин медленно повернул голову к Хосоку — с таким видом, будто только что вспомнил, что тот вообще существует. Он чуть спустил очки с макушки на глаза, окинув альфу долгим, неторопливым взглядом. С головы до ног. И обратно. — И почему именно сегодня ты выглядишь настолько ужасно? — произнёс он с той сладкой, ядовитой интонацией. — В этой рубашке ты похож на дворового шута, который просит милостыню. Впрочем... — он чуть прищурился, — нормальной одежды на тебе я ещё ни разу не видел. Он отвернулся, устремив взгляд куда-то вдаль. — Там, через два квартала, есть винтажный магазин. Ремни, пряжки, кожа. И дальше по списку. И, не дожидаясь ответа, тронулся с места. Хосок замер, не понимая, кому всё же это было адресовано. Чимин остановился. Обернулся. — Юнг Хосок, — сказал он чётко, по слогам. — Это означает, что надо идти за мной. Живо. Хосок сразу заулыбался и молча кивнул, махнул остальным на прощание и почти бесшумно догнал элегантную грозовую тучу. Тэхён проводил их равнодушным взглядом. Потом повернулся в другую сторону. — За той кофейней, где мы завтракали, есть бутик «Fatto a Mano». Мне нужно присмотреть кружево для школьной работы. Чонгук. Он бросил короткий взгляд и зашагал в нужном направлении. Чонгук не ответил — он уже был рядом. --- Их шестёрка растворилась в миланской толпе за считанные секунды, оставив на тротуаре только двоих. Сокджин проводил друзей ленивым, чуть насмешливым взглядом. Ни удивления, ни благодарности — только лёгкое удовлетворение от того, что его поняли без слов. Он поправил платок на вороте и перевёл взгляд на Намджуна. Тот стоял рядом. Близко. Смотрел так, будто пытался прочитать что-то на самом дне его зрачков. В его позе не было напряжения — только терпеливое ожидание. — Ну? — спросил Сокджин, и в его голосе не было вопроса. Было лёгкое, дразнящее «ну же, я жду». — Ты сегодня выглядишь так, будто сошёл с обложки, которую ещё не сняли, — сказал Намджун, и его голос чуть сел. Сокджин улыбнулся — одними уголками губ. — Комплименты, доктор? В десять утра? — Вынужден констатировать факт. Они смотрели друг на друга. Тишина между ними была наполненной — как старый бокал, который вот-вот наполнят до краёв. И в этот самый момент с противоположной стороны улицы раздалось: — Извините! Месье! Вы забыли закрыть счёт! Официант из того самого кафе стоял у входа и махал рукой, держа в другой руке кожаный счёт-папку. Намджун медленно повернул голову. Его лицо стало непроницаемым. Сокджин посмотрел на него. И рассмеялся. Негромко, но так, что этот смех услышал даже официант. — О, доктор, — сказал он, отсмеявшись. — А я-то думал, что с памятью у тебя всё в порядке. Видимо, только на анатомии. Он отвернулся, сделал шаг к витрине бутика и бросил через плечо: — Иди, оплати. Я подожду тебя внутри. Он не спросил разрешения. Не посмотрел, идёт ли Намджун. Он просто толкнул дверь — и стеклянная дверь закрылась за ним с тихим, почти музыкальным звоном. Намджун остался на тротуаре. Один. С открытым ртом и счётом, который нужно было оплатить. Он постоял секунду, глядя на закрытую дверь. Потом медленно выдохнул. — Чёрт, — сказал он тихо, разворачиваясь к официанту. В его голосе не было раздражения. Было что-то другое — то самое, от чего внутри разливалось тепло, которое он не умел называть. Он расплатился, оставил щедрые чаевые и, уже поворачиваясь, бросил взгляд на витрину. Сокджин стоял внутри. Он смотрел на полку с ботинками — теми самыми, чёрными, с идеальной строчкой — и делал вид, что не замечает взгляда с улицы. Но уголок его губ дрогнул. Намджун усмехнулся и шагнул ко входу. Дверь снова звякнула. Они стояли у витрины. Бутик был маленьким, почти интимным — тёплый свет, пахло кожей и деревом. Ботинки, которые Сокджин выбрал для Намджуна, лежали на бархатной подставке, как произведение искусства. Чёрная матовая кожа, идеальная строчка, массивная подошва — серьёзно, надёжно и с той скрытой дерзостью, которая так шла альфе. Сокджин провёл пальцем по краю подошвы, чувствуя текстуру. — Чем ты займёшься в первый день дома? — спросил он, не оборачиваясь. — Кроме того, что будешь разгребать почту? Намджун усмехнулся, засунув руки в карманы брюк. — О, сразу с корабля на бал. В тот же вечер, как приеду, иду на день рождения к одногруппнице. Она с окончания сессии твердила, чтобы я пришёл. — Он поморщился, вспоминая. — Будет куча народу, хотя это не совсем моё. А в четверг собеседование на летнюю практику. Потом мелкий ремонт на кухне надо закончить. В общем, рутина накроет с головой. Боюсь, будет вообще не до лирики. Сокджин замер. Пальцы перестали касаться кожи. Он поднял голову и посмотрел на Намджуна через плечо. В его глазах — лёгкая, почти неуловимая искра. — Не до лирики? — переспросил он, и в голосе появилась та самая сладкая, опасная нотка, которую Намджун ещё не научился распознавать. — Я вообще-то про нас спрашивал. Намджун моргнул. На мгновение его лицо стало растерянным, будто он только что понял, что вопрос был не о расписании. — А, ну да, — он провёл рукой по затылку. — Пока войду в ритм... наверное, недели две буду как белка в колесе. Даже не заметишь, как в это нырнёшь с головой. Но как только разгребу аврал, может, наладим связь. Созвонимся через месяцок? Или когда у меня отпуск следующий... Он говорил легко, почти небрежно, как о чём-то само собой разумеющемся. Как о встрече с другом, с которым можно не видеться месяцами и ничего не изменится. Сокджин смотрел на него несколько секунд. Потом улыбнулся — той самой ослепительной, светской улыбкой, которая была его лучшей маской. — «Месяцок»? — повторил он, и в его голосе зазвенел тихий, почти беззаботный смех. — Намджун, мы провели вместе две недели, а ты сейчас ставишь меня в график после ремонта кухни и дня рождения какой-то одногруппницы? Он сказал это легко, с иронией, даже с вызовом — так, чтобы Намджун не услышал того, что пряталось под этими словами. Сокджин был мастером таких игр. Он умел смеяться, когда хотелось плакать. Намджун нахмурился, не понимая подвоха. — А что такого? — спросил он. — Я же просто делюсь планами. Это же жизнь. В конце концов, не всё же время мне веселиться с тобой. Он сказал это искренне, без тени злобы. И это было самое обидное. Он не хотел ранить. Он просто не понимал, что его слова звучат как приговор. Сокджин смотрел на него несколько мгновений. Потом перевёл взгляд на ботинки. Улыбка всё ещё держалась на его лице, но глаза стали пустыми — как у человека, который смотрит сквозь что-то, а не на него. — Отлично, — сказал он, и голос его был ровным, как стекло. — Тогда примерь. Вот эти. Я уверен, они подойдут. Он поднял ботинки с подставки и вложил их в руки Намджуна. Жест был мягким, почти нежным, но в нём чувствовалась та самая отстранённость, которая появляется, когда человек принимает решение. — Спасибо, — сказал Намджун, всё ещё сбитый с толку. — Я... Но Сокджин уже отвернулся. Он взял первую попавшуюся вешалку с майкой на плечиках, не глядя — ярко-фуксия, на тонких бретельках, с волнистым, свободным подолом. — О, я хочу примерить это, — сказал он, и в его голосе появилась театральная лёгкость. — Извини, я сейчас. Он прошёл мимо Намджуна, не глядя на него, и исчез за матовой шторкой примерочной кабинки. Ткань за ним сомкнулась. И мир сжался до размеров тесного, душного пространства. Сокджин стоял посреди кабинки и смотрел на майку в своих руках. Он с яростью поднял руку, чтобы откинуть одежду, но остановился. Фуксия. Бретельки. Волнистый подол. Как будто он зашёл в магазин за хлебом и вышел с полным пакетом еды. Нелепо. Его дыхание стало глубже, как перед важным интервью. Он не хотел плакать. Он не хотел злиться. Он даже не хотел думать о том, что только что произошло. «Месяцок». «Не до лирики». «Это же жизнь». Им сказали: «Ты не в моих планах». Ему было двадцать с небольшим, он был ярким, талантливым, уверенным в себе — но когда мужчина, которому он доверился, которому открылся, с которым переспал, говорит ему такое, это не просто обидно. Это уничтожает. Оставляет чувство, что его использовали как временное удовольствие, а теперь, когда наступил «реальный мир», он оказался за бортом. Он сел на маленький мягкий стульчик для переодевания. Уронил майку себе на колени. Обхватил голову руками. В уголке застыла кривая улыбка. Он сам не знал, над чем смеётся. Над своей глупостью? Над тем, что поверил в браслет? В длинные взгляды и лёгкие касания? — Какой же я дурак, — прошептал он. — О чём я только думал? Его телефон лежал в сумочке, которая до этого твердо держалась на плечике, но уже сама упала на колени. Он вытащил его, нашёл Чимина в списке контактов. Остановился над именем, готовый нажать «Вызов». Чимин поддержит. Скажет что-то колкое, но заботливое — «я говорил, что немцам нельзя доверять», — и это будет как бальзам. Тэхён просто помолчит рядом, и станет легче. Но он не нажал. Он смотрел на экран. Пальцы застыли. Зачем? Чтобы сказать им, что он дурак? Чтобы признать, что ошибся? Они и так знали. Они всё видели. Они смотрели на него с самого начала, когда он шёл на это знакомство с горящими глазами, и молчали, оставляя ему право на ошибку. Он не мог им позвонить. Он признается, что проиграл. Только не таким образом. Ему нужно видеть их лицом к лицу. Сокджин убрал телефон обратно в сумочку. Сидел, сгорбившись, глядя в пустоту. И тишина была тяжелой, как мокрое одеяло. Он перевёл взгляд на майку в своих руках. Яркая, цвета фуксии, лёгкая, с волнистым подолом. Он смотрел на неё несколько секунд, потом вздохнул и начал медленно, механически переодеваться. Снял свою белую батистовую рубашку. Она упала на стульчик. Он натянул майку. Ткань скользнула по его плечам, по груди, мягко обхватила тело, опускаясь до бёдер волнистым подолом. Спина оказалась открытой — длинная, изящная линия позвоночника, лопатки, шея. Фуксия была яркой, почти вызывающей, и выглядела на его коже как вызов самой себе. Он посмотрел на себя в зеркало — только что переоделся. В зеркале стоял он. Слегка растрёпанный, с каштановыми волосами, выбившимися из низкого хвостика, с припухшими от сдерживаемых слёз глазами. Майка была красивой. Она была его. И это успокаивало. Он всё ещё умел выбирать. Он всё ещё умел делать то, что ему нравится. Даже когда всё остальное рушилось. — Месье, вам нужна помощь с замером? — раздался мягкий голос консультанта за шторкой. — У нас есть дополнительный размер, если нужно. Сокджин вздрогнул, но тут же взял себя в руки. — Нет-нет, всё хорошо, — сказал он, и его голос прозвучал ровно и легко, почти беззаботно. — Я просто... думаю. Он смотрел на своё отражение, и в нём нарастало нечто тёплое и одновременно горькое. «Я всё ещё могу быть собой. Даже если он не видит, чего я стою, я вижу.» И тут ткань за его спиной резко дёрнулась. Шторка раздвинулась. Консультант ахнула: — Месье, сюда нельзя! Там занято! — Я знаю, — раздался низкий, спокойный голос. — Я с ним. Намджун переступил порог кабинки. В одной руке он держал те самые чёрные ботинки, а другой задвинул ткань обратно, оставив их за плотной преградой. На его лице не было ни тени смущения. Только тёплая, чуть сбитая с толку улыбка. Сокджин замер. Он стоял к нему спиной, но в зеркале видел всё — как альфа шагнул в тесное пространство, как его плечи почти касались стенок, как он остановился, увидев его. В фуксии. С открытой спиной. С влажными от непролитых слёз глазами. — Тебе идёт, — сказал Намджун, и его голос стал ниже, почти хриплым. Он сделал шаг вперёд, подошёл ближе. Его рука легко коснулась предплечья Сокджина — невесомо, почти случайно, как будто он просто хотел привлечь внимание. — Кстати, ботинки подошли отлично. Он наклонился и поцеловал его открытое плечо. Губы были тёплыми, мягкими, и от этого прикосновения по коже Сокджина пробежала дрожь. Сокджин вздрогнул, но не отстранился. Он стоял неподвижно, глядя в зеркало, как Намджун целует его плечо, как его рука всё ещё лежит на его предплечье. — Намджун, — сказал он тихо, и в голосе не было прежней беззаботности. Был лёгкий, почти незаметный холодок. Он мягко, но настойчиво отстранился, освобождая руку. Повернулся к нему лицом. Его улыбка была идеальной — безупречной, как его макияж. — У тебя нет никакого правила хорошего тона, — сказал он, в его голосе зазвучала лёгкая, кокетливая нота. — И этикета. Тут всё-таки омега переодевается. Так что кыш. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. Чмокнул Намджуна в губы — быстро, сухо, почти игриво. И тут же толкнул его в грудь, направляя обратно за шторку. — Иди погуляй по стеллажам, — сказал он с той же самодовольной улыбкой. — Я сейчас выйду. Намджун позволил себя вытолкнуть. Ткань снова сомкнулась за его спиной. Сокджин остался один. Улыбка сползла с его лица, как маска, которой больше не нужно было притворяться. Он смотрел на себя в зеркало. В фуксии. С влажными глазами и дрожащей линией губ. И тихо, почти неслышно, прошептал: — Идиот. Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующие слёзы. Выдохнул. Поправил майку на плече. Ещё раз посмотрел на себя. И улыбнулся. Только теперь по-другому. Не той светской, безупречной улыбкой, а той, которая была настоящей — чуть горьковатой, уставшей, но живой. Он выдержал это. Он всё ещё был собой. И это было главное. --- Он вышел из кабинки через минуту, уже переодевшись обратно в свою одежду, и его лицо снова сияло. Как будто ничего не произошло. Он подошёл к Намджуну, который уже стоял с коробкой с подходящей парой, и одобрительно кивнул. — Хорошо, — сказал Сокджин. — Очень хорошо. Намджун посмотрел на него, улыбнулся, и в его глазах было всё то же тепло. Он не знал. Он не понимал, что только что теряет. Сокджин не дал ему ничего понять. Он решил всё-таки взять майку, взял альфу под руку и повёл к кассе. И улыбался, улыбался до боли в щеках. Потому что иногда единственный способ не разбиться — это сделать вид, что ты уже не чувствуешь. --- Они вышли из бутика в ослепительный миланский полдень. Солнце стояло в зените, раскаляя брусчатку до состояния сковороды, и воздух дрожал над мостовой, как над раскалённой плитой. Пакеты в руках Намджуна становились всё тяжелее — сначала почти невесомые, потом всё более увесистые. Сокджин, казалось, знал каждый бутик, каждый переулок, где прятались маленькие мастерские, где можно было найти редкие ткани и фурнитуру. Они шли по узким улочкам, и Намджун чувствовал странное, нарастающее беспокойство. Сокджин был рядом. Он касался его руки, когда показывал на витрину. Он прижимался к нему, когда они проходили мимо толпы, его плечо скользило по его плечу, его пальцы на мгновение задерживались на его запястье, когда он передавал ему очередной пакет. Но при этом он не смотрел в глаза. Он говорил легко, но его слова были пустыми, как в светском разговоре с незнакомцем. — Ты только посмотри, какие здесь ткани, — Сокджин остановился у маленькой лавки, на витрине которой висели рулоны шёлка и льна. Его голос был восторженным, но этот восторг был адресован тканям, а не Намджуну. — Это же итальянский шёлк, ручная работа! Я такое не мог найти даже в Париже. Он склонился над витриной, и его рука, та, что была свободна, на мгновение легла на руку Намджуна, опираясь на неё, словно для равновесия. Прикосновение было тёплым, почти интимным, и от него по телу альфы пробежала дрожь. Но Сокджин уже отстранился, погрузившись в разговор с продавцом. — Вы не представляете, мне нужен именно такой оттенок синего. Он должен быть чуть холоднее, чем небо, но теплее, чем море. Да, именно этот. Намджун стоял рядом, держа пакеты, и смотрел, как омега выбирает ткань. Его профиль был прекрасен — длинные ресницы, чуть припухшие губы, которые так и манили к поцелую. Но в его глазах не было того огня, что обычно горел, когда он смотрел на Намджуна. Он был занят. Очень занят. Так занят, что не заметил, как нахмурился альфа рядом с ним. — У тебя есть ещё какие-то места, которые ты хотел посетить? — спросил Намджун, когда они вышли из лавки с очередным пакетом, в котором лежал рулон синего шёлка. Сокджин, не оборачиваясь, кивнул. — Да, мы должны зайти на рынок. Там есть одна женщина, у неё потрясающие кружева. Я давно ищу такие для своей летней коллекции. Летом хоть и нет учёбы, но мы проходим практику у своих же учителей, это отличный плюс для нашего будущего портфолио. Мы с друзьями по несколько раз за год ездим сюда ради закупок. Тут выбор больше, качество на высоте и цены доступны. Он говорил, и его голос был ровным, почти деловым, но он тут же улыбнулся, мимолётно, и его пальцы коснулись плеча альфы, слегка сжали, словно в благодарность. — Ты не против, Намджун? Если тебе тяжело, я могу взять такси и всё отвезти в отель. Это было сказано легко, почти небрежно, но в этом «если тебе тяжело» звучала такая вежливая отстранённость, что Намджуну захотелось закричать. — Нет, я не против, — сказал он, и его голос прозвучал глухо. — Я иду с тобой. Он хотел сказать «я иду с тобой» и вложить в это все свои чувства. Но Сокджин уже отвернулся и шагнул в сторону рынка, ловко лавируя между прилавками. Рынок был шумным, пёстрым, пахло специями, фруктами и свежей выпечкой. Сокджин двигался уверенно, как рыба в воде — он знал почти каждый прилавок, каждого продавца, он здоровался с ними по-итальянски, смеялся, торговался. Намджун шёл за ним, как тень, нагруженный пакетами, и чувствовал себя всё более лишним. — Тебе обязательно покупать это? — спросил он, когда Сокджин остановился у прилавка с кружевами. — Ты же только что купил шёлк. Сокджин поднял на него глаза, и на мгновение в них промелькнула тень той самой иронии, которую он так хорошо умел скрывать. — Дорогой, — сказал он, и его голос был сладким, как сироп. — Шёлк и кружево — это разные вещи. Нельзя создавать коллекцию, имея только шёлк. Это как попытаться написать симфонию, имея только одну ноту. Намджун замялся, чувствуя себя неловко. — Я просто... думал, что мы могли бы посидеть где-нибудь, выпить кофе. Отдохнуть. Сокджин на мгновение замер, и его лицо стало задумчивым. — Да, конечно, мы отдохнём. Тебе придётся подождать. Мне осталось посмотреть ещё несколько вещей. Он сказал это с идеальной, светской вежливостью, и даже чуть коснулся руки Намджуна, легко, почти нежно, словно извиняясь. Но это прикосновение было механическим — как губами говорил, а глазами — нет. И Намджун почувствовал, как внутри разрастается холод. Они прошли ещё несколько прилавков, и Сокджин купил ещё несколько вещей: батистовые платки, катушки с серебряной нитью, маленькие металлические пуговицы в виде звёзд. Намджун нёс всё это, и пакеты уже оттягивали руки, но он молчал. Он хотел заговорить, хотел коснуться его, но Сокджин был уже далеко — в своём мире тканей и цветов, куда альфе не было доступа. — Знаешь, — сказал наконец Намджун, когда они отошли от очередной лавки, — ты сегодня очень занят. Сокджин обернулся, и его улыбка была идеальной, как на обложке журнала. — Я всегда занят, когда есть что искать. Разве ты не такой же, когда работаешь? На самом деле, мы приехали в Милан именно за покупками. Вы с братьями не были в наших планах, но раз уж так вышло, то мы решили включить вас в наш график. Правда, это немного сбило нас с толку, и теперь нам приходится покупать всё сразу. Мы тоже здесь ненадолго, и ты так здорово помогаешь с пакетами. Он произносил эти слова с лёгкой иронией, но в его глазах не было и намёка на теплоту. Лишь лёгкая, едва уловимая сталь. Это свидетельствовало о том, что Намджун тоже был типичным альфой, который, как это ни удивительно, тоже попал в график и вскоре выйдет из него. — Я просто подумал, — продолжал Намджун, чувствуя, что его слова звучат как оправдание, — что мы могли бы просто... ну, побыть вместе. Не в магазинах. Сокджин остановился. Он посмотрел на Намджуна, и его лицо на мгновение стало непроницаемым. Потом он улыбнулся — той самой ослепительной улыбкой, которая была его лучшей маской. — Мы и так вместе, Намджун, — сказал он. — Разве не так? И он подошёл ближе, почти вплотную, и его пальцы, лёгкие, как бабочка, коснулись его груди — провели по ткани футболки, едва ощутимо, будто проверяя, бьётся ли сердце под ней. От этого прикосновения по телу Намджуна пробежал электрический ток. Он хотел поймать его руку, прижать к своей груди, сказать ему что-то важное. Но Сокджин уже отступил, как отступил бы от чужого человека, и его взгляд скользнул куда-то в сторону. — О, смотри, там такие красивые шляпы. Надо зайти. И он ушёл, оставляя Намджуна одного, с пакетами, с тупой болью в груди и чувством, что его оставили на пороге чего-то, что он не мог понять. Они гуляли ещё час. Сокджин купил ещё несколько вещей, и Намджун нёс их, почти не замечая тяжести. Он смотрел на профиль омеги — идеальный, безупречный, — и думал о том, что произошло в бутике. О том, как он сказал про «месяцок». О том, что эта фраза, кажется, что-то сломала. Но Сокджин улыбался. Он был вежлив, он был внимателен, он был идеальным спутником. Он говорил о тканях, о коллекциях, о погоде. И Намджун почти поверил, что всё хорошо. Почти. Но когда они вышли на небольшую площадь, где стояла старая каменная скамья, и Сокджин предложил: «Давай посидим», Намджун почувствовал, что это предложение было жестом вежливости, не желанием побыть с ним рядом. Пакеты громоздились у их ног, пока они сидели на старой каменной скамье. Сокджин, наконец, позволил себе выдохнуть — его спина расслабилась, плечи опустились, и он на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как солнце касается его лица. Рынок остался позади, толпа стихла, и только лёгкий ветер шевелил края его шёлкового платка. Он провёл пальцами по кружеву, которое держал в руках, и браслет на его запястье тихо звякнул, ударившись о деревянную ручку пакета. Звук был почти незаметным, но Намджун услышал его — и почему-то этот тонкий, металлический звон показался ему грустнее любых слов. — Я мог бы помочь добраться до отеля, если ты устал, — сказал Намджун, когда они сели. Сокджин посмотрел на него, и его улыбка стала чуть мягче. — Я не устал. Я просто... наслаждаюсь этим днём. Если хочешь мне помочь, купи мне свежий безалкогольный мохито в кофейне напротив. В такую жару он будет как нельзя кстати. Намджун посмотрел на него. Ему хотелось сказать: «Тогда почему ты так далёк?» Но слова застряли в горле. Альфа послушно заказал омеге напиток, сам же он ничего уже не хотел. Намджун протянул руку с стаканчиком и после коснулся запястья омеги, там, где бился пульс. — Ты же завтра уезжаешь? — спросил Сокджин, не глядя на него. Хотя и сам знал ответ. — Да, — ответил Намджун. — Завтра. Сокджин кивнул, и его лицо осталось безмятежным. Он повернулся и улыбнулся — тёплой, но совершенно пустой улыбкой. — Хорошо, — сказал он. — Тогда давай проведём этот день так, чтобы он запомнился. Он не добавил «мне» или «нам». Он просто сказал «запомнился». И от этого слова в душе Намджуна стало пусто и холодно. Они сидели на скамье, и солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые персиковые тона. Сокджин допивал освежающий мохито, наслаждаясь вечером, перебирал в руках кружево, которое только что купил, и оно струилось сквозь его пальцы, как вода. На его запястье поблёскивал серебряный браслет, подаренный когда-то утром, и при каждом движении он тихо звякал, ударяясь о край стаканчика или о деревянную ручку пакета. Этот звук — тонкий, почти незаметный — снова и снова напоминал о том, что было между ними и что, кажется, ускользало. Намджун смотрел на него. На его идеальный профиль, мокрые губы, на длинные пальцы, которые касались кружева с такой нежностью, какой не касались его, Намджуна. И чувствовал, как пропасть между ними становится всё глубже. Он хотел что-то сказать. Хотел спросить: «Ты обиделся?» или «Что я сделал не так?» Но слова застревали в горле. Сокджин не смотрел на него. Он был погружён в своё дело. Настолько, что Намджун чувствовал себя лишним. И в этой погружённости было их «правило хорошего тона» — вежливость, которая ранила сильнее, чем любые грубые слова.