In Sickness and in Health

Мина прислонилась к окну, когда поезд, пыхтя, отошел от станции в Гамбурге, чувствуя на лице жаркое солнце. Её глаза были слегка прикрыты, и за веками мерцало оранжевое свечение, но она знала, что должна попытаться уснуть, даже несмотря на то, что была так переполнена энергии, будто могла взорваться на миллион искрящихся частиц. Джонатан был жив — жив — жив — и она ехала к нему, теперь она была так близка, и они скоро поженятся, и он жив. Когда пришло письмо от сестры Агаты, она рыдала безудержно в объятиях Люси, и все страхи и ужасы долгих недель обрушились на неё, как океанская волна. Всё, что было между тем моментом и сейчас — беготня, сборы, хлопоты, промелькнуло как в тумане. Теперь ей нужен был сон. Ей нужны были силы, ведь она не знала, в каком состоянии окажется Джонатан, когда она прибудет. Ей, возможно, придётся не спать у его постели всю ночь, держать его за руку или менять прохладные компрессы на его лбу. Она сможет касаться его, целовать его, ощущать его всем телом, и одной мысли о том, что она снова его увидит, было достаточно, чтобы её сердце затрепетало, как бабочка. Она глубоко вздохнула, прижав ладонь к груди, и почувствовала под пальцами шорох влажного от слёз письма, которое теперь всегда носила с собой. «Спи, спи», — упрекнула она себя, сильнее прижимаясь к окну и заставляя себя лежать неподвижно, пока, по крайней мере, немного не отдохнет. Наконец она чуть успокоилась, убаюканная ритмичным покачиванием и тихим шумом поезда, а также теплом солнечного света на лице. Но когда возбуждение немного улеглось, искра где-то глубоко внутри, подавленная неделями, снова начала разгораться. Она почувствовала жар и беспокойство, её кровь тяжело и стремительно гнала по жилам. Моя дорогая Мина, признаюсь, прошлой ночью я фантазировал о тебе. Перед глазами вспыхнули стенографические значки — остатки письма, которое Джонатан послал ей перед отъездом. Это было так много месяцев назад, но то было последним письмом перед тем, как они увиделись лично и попрощались. Мне снилось, что ты, обнажённая и без тени стеснения, сидишь верхом на мне, волосы распущены, а руки лежат на моей груди. Больше года назад именно она первой приписала дерзкое стенографическое послесловие к одному из своих писем, признавшись, что с нетерпением ждёт возможности «видеть его чаще» после того, как они поженятся». В следующем письме Джонатан ответил запиской в стенографии, ещё более озорной, и по мере того как оба практиковались и лучше читали и писали её, их пометки становились длиннее, меньше шутливыми и всё более искренними. Со временем Мина начинала чувствовать, как у неё колотится сердце каждый раз, когда она проверяла почту, а когда находила новое письмо от Джонатана — почти болезненный всплеск желания. Его обычный почерк рассказывал о нежных романтических радостях, которые он мечтал разделить с ней — и она дорожила каждым словом — но больше всего она ждала стенографических строк внизу письма, от которых внутри неё разливалось удовольствие. Как мне описать ощущения от такой фантазии? Я хотел поцеловать тебя, но ты прижала меня так, что я не мог, твои глаза сияли, когда ты дразнила меня, пока я не начал выкрикивать твоё имя. О, Мина! Я знаю, что должен бы стыдиться таких мыслей, но не могу ничего с собой поделать, и снова и снова благодарю Бога за то, что скоро они станут явью… Она касалась себя, читая его слова, а потом ужасно мучилась чувством вины за то, что совершила нечто, угрожающее и здоровью, и нравственности. Она призналась во всём Джонатану в следующей записке, и он удивил её, заверив, что счастлив доставить ей удовольствие хотя бы косвенно, и спросив, что она подумает, если он станет делать то же. Это казалось чем-то порочным… и всё же она никак не могла убедить себя, что в этом есть грех, ведь они скоро должны были обвенчаться, а их работа держали их порознь куда чаще, чем им хотелось бы. Я люблю тебя, моя дорогая, мой свет, мой друг. Я буду любить тебя всеми возможными способами, когда мы будем супругами. Однажды она начала писать ему письмо, чтобы отправить в Румынию, когда мистер Хокинс получил известие, что Джонатану предстоит задержаться ещё на месяц. Мой дорогой Джонатан, знаю, глупо писать тебе в Румынию, ведь ты вернёшься так скоро, но я так ужасно скучаю, что не могу удержаться, и надеюсь, что это письмо найдёт тебя в целости в Замке Дракулы… Она так и не отправила письмо, всё снова и снова думая, что он вот-вот вернётся, что письмо пересечётся с его путешествием домой и не дойдёт. Каждый день, когда он так и не возвращался, письмо терзало ее сомнениями. О, Джонатан, когда мы прощались в саду, меня охватило такое порочное желание попросить тебя опуститься на колени и накинуть мою юбку тебе на голову. Я горжусь тем, что мы никогда не поддавались такому греху, но разве так уж плохо представлять, как твои губы касаются меня, а руки ласкают там, где сейчас не могут? Когда он перестал писать, она перечитывала его письма бесчисленное множество раз, но не прикасалась к себе. Возможность того, что он мёртв, что она никогда не узнает его рук на своём теле, что их жизни никогда не переплетутся и не станут единым целым, была настолько реальна, что казалась святотатством — делать что-либо ещё, кроме как отчаянно молиться о его возвращении. Может быть, однажды у нас будет собственный сад, и тогда Бог не сможет осудить меня за то, что я поведу тебя туда, подобно тому, как возлюбленная водила своего любимого в Песни Песней, и попрошу тебя овладеть мной… Наконец она уснула, и даже во сне слышала стук колёс поезда. Ей снился он, она снова чувствовала его поцелуй на своих губах, их обнажённые распыленные тела соприкасались. * Карета затряслась, въезжая по длинной дороге на территорию Госпиталя Святого Иосифа и Святой Марии, как раз в тот момент, когда солнце садилось, отбрасывая длинные тени на деревья, растущие вдоль дороги. Мина с нетерпением смотрела на приближающуюся больницу — жёлтое двухэтажное здание с длинными пристройками вдоль подъездной дороги, черепичная крыша которого блестела после недавнего дождя. Все окна в больнице были распахнуты, чтобы впустить тёплый ветерок, и она жадно вглядывалась в них, надеясь, что, может быть, увидит Джонатана, но ничего не замечала. Она спустилась, отблагодарила носильщика чаевыми, что дал ей мистер Хокинс, и взяла свой единственный чемодан, дрожа, направляясь к двери. Солнце палило нещадно, и она чувствовала мучительное ожидание. Когда она позвонила в дверь, казалось, что прошло двадцать лет, прежде чем кто-то открыл — монахиня с добрыми глазами. Она была, вероятно, всего на десяток лет старше Мины, но в её лице уже обозначались улыбчивые морщинки, и она держалась с достоинством, которое делало её старше. Мина присела в реверансе и попыталась произнести приветствие, но обнаружила, что так переполнена чувствами, что не может вымолвить ни слова. Монахиня улыбнулась ей и взяла одну из рук Мины в свои. — Вы, должно быть, мисс Мюррей, — сказала она с акцентом, но бегло. — Добро пожаловать. Я сестра Агата. Ваш Джонатан очень хочет вас видеть. — Спас… — начала Мина, но голос сорвался, и она разрыдалась. Всё горе, напряжение, страх и ликование последних недель прорвались в этот момент. Она поняла, что где-то глубоко внутри до сих пор не верила, что Джонатан жив — какая-то её часть всё ещё ожидала дурных вестей, что она приедет слишком поздно, и его уже не будет. Но под тёплой улыбкой сестры Агаты вся эта облегчённая вера в чудо прорвалась наружу, и она не смогла сдержаться. Старшая женщина сжала ее руку и ввела ее в прихожую, протянув ей носовой платок. Мина отчаянно пыталась перестать плакать и наконец, задыхаясь, проговорила: «Да. Пожалуйста. Пожалуйста, позвольте мне увидеть его!» Сестра Агата еще раз ободряюще сжала ее руку, прежде чем отпустить, и повела ее через прихожую в длинный коридор, по обеим сторонам которого тянулись двери. В высоких потолках, напоминающих соборные, были проделаны небольшие окна, которые отбрасывали красивый приглушённый свет. «Он сегодня только и говорит, что о вас! — с улыбкой сказала сестра Агата. — Он настаивал, что должен выглядеть презентабельно, так что сестра Хильда побрила его, что было весьма непросто, ведь он постоянно вертел головой, рассказывая о том, как рад вас видеть». Мина уткнулась в платок — это было так похоже на него, бедного влюблённого мальчика. Она не заслуживала того, кто был так сильно в неё влюблён, но он был влюблён, всегда был. Сестра Агата остановилась у одной из дверей, повернулась к ней и протянула обе руки. Мина поспешно вытерла слезы рукавом и взяла ее руки, глядя ей в глаза. — Моя дорогая, — сказала сестра Агата с омраченным лицом, — ваш Джонатан прошел через мрачное и ужасное путешествие, и он ничего не помнит об этом, кроме как в ночных кошмарах. Что с ним случилось, одному Богу известно, но я не думаю, что с вашей стороны было бы разумно просить его попытаться вспомнить. Мина сглотнула и кивнула. «Я не стану», — сказала она. Она решила это еще до того, как отправилась в путь. «Важно то, что он здесь, и что он жив, и что мы собираемся пожениться прямо сейчас». Сестра Агата ласково улыбнулась ей, затем сжала ее руки и отпустила, кивнув на дверь. Сердце Мины так сильно колотилось, что казалось, вот-вот разорвётся в груди. Она открыла дверь. На белой кровати у дальней стены маленькой комнаты, залитой теплым светом заходящего солнца, лежал Джонатан. Мина прижала руку ко рту, задыхаясь от всепоглощающей смеси счастья и ужаса. Это был Джонатан — ее Джонатан, самый дорогой человек во всем свете, — но он был сломлен. Дело было не только в его страшной худобе, не в мертвенной бледности кожи, а в чем-то ином, словно бы шестом чувстве; она словно наяву видела, как его нежная и благородная душа разбилась вдребезги. Но он все еще был самим собой. Он все еще был здесь. Он звал ее, и она пришла. Она подошла к его изголовью, переполненная чувствами до краев. Затем протянула руку и коснулась его щеки, и кожа на ощупь была пугающе холодной. Совершенно машинально, как делала это тысячу раз, она провела рукой по его волосам, нежно вплетая пальцы в его кудри, чувствуя их мягкость и шелковистость (когда они успели так отрасти?). Это было непривычно и знакомо одновременно: ее руки заново учились прикасаться к нему, а ее бедное израненное сердце заново училось биться. Он пошевелился во сне и прижался к её руке, не открывая глаз. «Мина», — прохрипел он. «Джонатан», — прошептала она, не в силах заставить свой голос звучать громче. Веки Джонатана вздрогнули и открылись, и, хотя его глаза были все теми же прекрасными зелеными озерами, что она помнила, сейчас они были тусклыми и пустыми, глазами человека, познавшего ужас. На мгновение ей показалось, что он ее не узнает. «Это я», — сказала она, проводя большим пальцем по его щеке. Его взгляд сфокусировался, он зажмурился и снова открыл глаза, словно не веря тому, что видит. Он слабо поднял руку, и она взяла ее. На его лице загорелось осознание, и его пальцы сжали ее руку с неожиданной силой. «Ты здесь», — выдохнул он. Она поднесла его руку к губам и нежно поцеловала холодную кожу. «Я здесь». Он притянул её к себе, и их губы слились в отчаянном поцелуе. Она была дома. * Они разговаривали до позднего вечера, сначала при свете заката, а потом при мерцании свечи. Мина сидела в кресле у его кровати, а монахини время от времени заглядывали к ним, чтобы проверить, всё ли в порядке. Она не задавала ни единого вопроса о его поездке, ни одного. Зато вопросов у него самого было предостаточно — как поживает мистер Хокинс, и Люси, и их общие друзья? Мина отвечала осторожно. Она не лгала, но приукрашивала действительность, боясь его расстроить. Она рассказала ему всю историю о том, как отреагировала на письмо сестры Агаты — как рыдала в объятиях Люси, а потом они целовались, обнимались и танцевали по комнате — и как мистер Хокинс благословил ее на поездку и дал ей солидную сумму, чтобы путешествие прошло без нужды. «Он сказал, что мы должны пожениться немедленно, и я, конечно, согласилась», — сказала она. Лицо Джонатана, до сих пор сиявшее восторгом, внезапно омрачилось. Мина замолчала, ощутив ледяную дрожь вдоль позвоночника и ком в горле. Джонатан снова улыбнулся ей, но она увидела в этой улыбке напряжение, и в один ужасный-преужасный миг ее сердце сжалось от сомнения. Но затем Джонатан взял ее руку и сжал ее так крепко, как только мог. Она чувствовала кости его исхудавших пальцев. «Прости, Мина, я не хотел тебя огорчать». Мина попыталась улыбнуться ему, хотя все ее тело напряглось. «Пожалуйста, скажи, в чем дело». — Ты… ты все еще хочешь выйти за меня замуж? — Конечно, хочу! — Мина выкрикнула это так громко, что Джонатан от неожиданности моргнул, и она тут же извинилась и понизила голос. «Конечно, — повторила она. — Дорогой мой, любимый, конечно, конечно. Умоляю, скажи, что чувствуешь то же самое!» «Конечно!» — откликнулся он, и на лице его появилась тревога, будто мысль о том, что она может сомневаться, была для него невыносима. «Но, моя дорогая, я…» Он сглотнул. «Я очень, очень болен». Мина сжала губы в тонкую упрямую черту. «Но ведь это есть в брачных обетах, не так ли? — «в болезни и здравии». Улыбка Джонатана была нежной, слишком нежной. «Я беспокоюсь о тебе». Мина никогда не позволяла себе сомневаться в том, что выйдет за Джонатана, независимо от его болезни, — но сейчас, под его добрым, полным тревоги взглядом, она ощутила крошечный укол того страха, который себе никогда не разрешала. Как она сможет содержать их обоих на одно жалованье школьной учительницы? Она была уверена, что мистер Хокинс поддержит их первое время, но что будет потом? Если Джонатан никогда не поправится, возможно, ей придется просить милостыни у Люси и Артура или уповать на милость церкви? Но так же быстро она отогнала эти тревоги прочь. Ей не нужно было сейчас обо всём этом думать, и она отказывалась позволить им омрачить эту встречу, которую она уже начала бояться, что никогда не случится. «Джонатан, — сказала она, невольно переходя на тот тон, который она использовала с учениками, когда нужно было дать понять, что вопрос не подлежит обсуждению, — я всегда была твоей навеки. Если ты хочешь избавиться от меня, тебе придется отбиваться палкой». Джонатан слабо рассмеялся, а затем вздрогнул, словно от боли в груди. «Я просто хочу убедиться, что ты понимаешь, какое бремя я прошу тебя взвалить на себя». Когда она попыталась возразить, он покачал головой и продолжил настойчивее: «Пожалуйста, выслушай. Я не знаю, что со мной случилось, но нервная горячка была ужасной. Совершенно ужасной. Иногда что-то происходит, и я просто отключаюсь. Я прихожу в себя и обнаруживаю, что упал с кровати, или что меня держат санитарки, или что я плакал, а голос мой охрип от крика». Она заметила, как его глаза инстинктивно метнулись по сторонам, словно он дважды или трижды проверял, что они одни. «Я так старался понять, что провоцирует эти приступы, но, похоже, у них нет ни причины, ни следствия. Я почувствую какой-то запах, или медсестра прикоснётся ко мне определённым образом, или я услышу вдалеке вой собак, а потом всё погрузится во тьму. Я могу причинить тебе боль. Я могу…» Мина накрыла своей рукой его руку. «Тогда я буду рядом с тобой. Когда ты потеряешь сознание. Когда ты очнёшься. До конца наших дней». Джонатан уставился на нее, и слезы потекли по его щекам еще обильнее. «Я не заслуживаю тебя, — сказал он, и голос его сорвался. — Я никогда не был тебя достоин». «Что за чепуха, — с тенью улыбки произнесла Мина. — Я сирота, у которой за душой нет ни гроша. Я могу предложить тебе лишь любовь». «А вот это я и вправду не заслуживаю». Джонатан склонился и принялся осыпать ее пальцы поцелуями, его прикосновения были медленными, почти благоговейными. Мина уже наклонилась, чтобы поцеловать его в губы, но он вдруг с внезапной силой сжал ее руку и заговорил так, словно высказывал нечто долго хранившееся в тайне. «Но дело не только в моем здоровье вообще. Эта болезнь повлияла на меня так, как я и представить не мог. Я заметил… У меня нет…» Он сжал губы, сморщив нос, будто злясь на себя за то, что не может выговорить это. — Ничто из того, что ты скажешь, не заставит меня передумать, — твердо заявила Мина. — Но я должен, я обязан тебе сказать. Он сделал неуверенный вдох, и его лицо исказилось от стыда, когда он выпалил: «Я не способен исполнять твои супружеские права». Мина пропустила его слова мимо ушей, понимая, что сейчас у неё нет эмоциональной энергии, чтобы реагировать на них. «Это не имеет значения». «Я не могу заниматься сексом», — прямо, словно она не поняла его с первого раза, сказал Джонатан. Его лицо выражало еще большее мучение, чем прежде. «И я не знаю, временно это или навсегда». «Это не имеет значения», — повторила Мина, наклоняясь вперед и подчеркивая каждое слово. «Брак требует физической близости», — возразил Джонатан. «Брак требует любви и преданности. Ничего больше». Они смотрели друг другу в глаза мгновение, а затем по лицу Джонатана вновь потекли слезы. Мина наклонилась и нежно и целомудренно поцеловала его в щёку. Где-то в груди она ощущала тяжесть, гнетущее разочарование, которому отказывалась дать место в своем сердце. Между поцелуями она говорила, и голос ее был спокоен: «Если ты не способен на такое, я буду довольна. Даже если ты не сможешь прикоснуться ко мне, я всё равно выйду за тебя замуж. Даже если бы нам пришлось жить за стеной, я всё равно вышла бы за тебя замуж. Ничто этого не изменит. Ты понимаешь? — Да, — прошептал он, и его глаза закрылись. Напряжение покинуло его тело под ее поцелуями, и она поняла: даже если это единственный способ, которым она сможет прикасаться к нему, оно того стоит. Спустя некоторое время она отстранилась, и они просто сидели, держась за руки. Мина смотрела в распахнутое окно, на котором начали проступать звезды; аромат диких роз, посаженных под окном, успокаивал. Джонатан дышал ровно и, казалось, смотрел на портрет Марии, Иосифа и Иисуса, висевший напротив его кровати. Наконец Джонатан повернулся к ней и заговорил более спокойным тоном, а на его лице застыло то милое выражение, которое появлялось всякий раз, когда он мыслил как юрист. «Исходя из этого, я многое обдумал и уже решил, что раз не могу исполнить свой супружеский долг, я более чем готов позволить тебе завести любовника, или столько любовников, сколько пожелаешь…» Мина вздрогнула от неожиданности, покраснела до кончиков пальцев на ногах и потрясла его за плечо, чтобы он прекратил. «Дорогой, прошу тебя, не неси ереси!» «Ты заслуживаешь всего, и если я не могу дать тебе всё…» «Тебя достаточно, Джонатан Харкер». Мина прижалась лбом к его лбу, желая облегчить его стыд и сомнения одним лишь прикосновением. «Более чем достаточно. В болезни и здравии, в богатстве и бедности». Они еще немного помолчали, просто наслаждаясь соприкосновением лбов. Наконец Мина нежно отстранилась, и Джонатан взглянул на нее блестящими глазами, но с выражением прекрасной торжественности на лице. «В таком случае, — сказал он наконец, — Вильгельмина Мюррей, ты выйдешь за меня замуж, как только это станет возможным?» Мина поцеловала его так крепко, как только осмелилась. «Да. О, Джонатан, тысячу раз да!»