In Sickness and in Health

Мина не могла заставить себя покинуть Джонатана этой ночью. Сестра Агата сообщила, что для нее приготовили комнату по соседству, но Мине казалось, что стоит ей упустить его из виду хотя бы на мгновение, и он растает, словно утренний туман с наступлением обеда. Она настаивала, что не чувствует сонливости, успев вздремнуть несколько часов в поезде. Сестра Агата с пониманием улыбнулась и оставила ее сидеть у кровати спящего Джонатана, оставив дверь в комнату открытой и наказав позвать, если что-то понадобится. Она намеревалась сделать запись в дневнике или написать письмо Люси, но не могла сосредоточиться ни на чем, кроме Джонатана. В итоге она просто сидела и смотрела на него, держа его руку в своей и следя за подъемом и падением его груди при свете свечи в бра напротив кровати. Она закрыла окно, так как ночь выдалась прохладной, но даже сквозь стекло доносилось пение соловья. Рука Джонатана вздрагивала во сне, все его тело содрогалось, а на лице то и дело появлялась гримаса боли. Мина не хотела будить его, но всякий раз, когда это происходило, она целовала его руку, и обычно его тело расслаблялось, а выражение лица смягчалось. Это напомнило ей о беспокойном сне Люси, и она подумала, как поживает ее дорогая подруга. Та, наверное, уже вернулась в Лондон, и, будем надеяться, ее кошмары и лунатизм остались в прошлом. Над кроватью Джонатана висело распятие, и Мина ловила себя на том, что разглядывает его, отмечая, как искаженное страданием лицо Христа напоминает Джонатана, мучимого снами. Она выросла в церквях с пустыми крестами, маленькими декоративными символами, которые позволяли легко забыть, что перед тобой изображение орудия пыток. Ей хотелось снять фигуру с креста, снять с него терновый венец и утешить его — разве в мире недостаточно страданий без того, чтобы он тоже страдал? Она не заметила, как уснула, пока Джонатан не проснулся с криком. Она резко выпрямилась, с болью в шее от неудобной позы, и в этот момент его взмахнувшая рука угодила ей по щеке, оставив горячее жжение. «Мина!» — закричал он, мечась по кровати. «Мина!» Она действовала чисто инстинктивно: вскочила на ноги и обняла его. «Я здесь!» — почти крикнула она в ответ. «Я здесь, я здесь!» «Мина!» — снова закричал он, его руки вцепились в спинку ее платья, сжав так сильно, что корсет врезался в тело. Она прижимала его к себе, будто от этого зависела ее жизнь, упираясь коленями в кровать, а его худое тело билось в конвульсиях. Мина услышала звук быстрых шагов, но не могла отпустить его, чтобы увидеть, кто вбежал в комнату. Она сжала его еще крепче, прижимая к своей груди, и почувствовала, как он обмяк в ее объятиях, разразившись рыданиями. «Все хорошо, — прошептала она ему на ухо. — Я здесь, я настоящая, и я никогда не брошу тебя». Она много-много раз видела, как Джонатан плачет, но никогда — таким. Каждый вздох превращался в судорожный стон, его грудь вздымалась, а руки впивались в нее, как будто он корчился под пыткой. Она крепко держала его, и из ее глаз тоже текли слезы, заставляя себя держаться, пока он разваливался на части. В комнате теперь были две монахини, одна незнакомая и сестра Агата, последняя встретилась с ней взглядом и ободряюще улыбнулась. Отсутствие шока на лице доброй сестры каким-то образом делало все еще хуже — значит, это было самым обычным делом. Мина зажмурилась, сглотнув ком в горле. Звуки, издаваемые Джонатаном, перешли в обычные всхлипывания, его слезы пропитали плечо Мины. Она ослабила хватку на его спине и подняла руку, чтобы погладить его волосы, чувствуя, как он наклонился к ней. «Я здесь», — продолжала она шептать ему на ухо, ее голос звучал успокаивающе, в отличие от его прерывистых рыданий. «Я здесь». Спустя долгое время его руки соскользнули с ее спины, голова тяжело упала на ее плечо, а дыхание стало глубоким и ровным. Он уснул. Мина осторожно уложила его обратно на подушку, его тело казалось невесомым, как пёрышко, в её руках. Сестра Агата положила руку ей на плечо, сжав его. «Ты храбрая девушка, — тихо сказала она. — Ты очень хорошо с этим справилась». Мина кивнула, пытаясь сдержать слезы. Сестра Агата сделала паузу, затем повернулась к другой монахине и сказала что-то по-венгерски. Когда та вышла, сестра Агата помогла Мине подняться на ноги, держа ее за руку. «Ты должна поспать». Когда Мина попыталась возразить, она продолжила: «Я послала сестру Гизелу принести раскладушку. Ты будешь спать здесь, а я посижу рядом с тобой и твоим Джонатаном и следить до рассвета». Мина могла только кивать, будучи не в силах вымолвить ни слова. Сестра Гизела вернулась с раскладной койкой и одеялами, и вскоре импровизированная постель для Мины была готова рядом с кроватью Джонатана. Спать в дневной одежде будет неудобно, но она не могла заставить себя оставить его даже для того, чтобы переодеться в ночную рубашку. Она села на койку, чувствуя, как дрожит. Сестра Агата устроилась в кресле между их койками. Прежде чем лечь, Мина должна была кое-что узнать. «Сестра Агата?» «Да, дитя моё?» «К-как… Как часто он звал меня по имени? Жалость на лице доброй сестры была почти невыносима. — Каждую ночь, — тихо ответила она. — Каждую ночь с момента его приезда». Мине пришлось зажать рот рукой, чтобы подавить стон, подступивший к горлу. В глазах потемнело, и она рухнула на колени сестры Агаты, вцепившись в ее рясу и рыдая. Сестра Агата мягко обняла ее, не проронив ни слова, пока та плакала, плакала и плакала. Когда слез, наконец, не осталось, она отстранилась, с головокружением вытирая глаза. Джонатан все еще лежал в забытьи, такой слабый и бледный, и он звал ее все эти недели, а она не могла прийти… «Я… Я подвела его», — выговорила она, судорожно всхлипывая. «Тш-ш-ш», — успокоила ее сестра Агата, укладывая на раскладушку. «Ты не подвела. Мы послали тебе весть, как только смогли, и ты приехала, как только смогла. А теперь ты здесь. А теперь спи». Мина закрыла глаза, чувствуя, как голова идет кругом. Она почувствовала, как на нее набросили одеяло, а вместе с ним накатила полная истощенность. Голос сестры Агаты казался далеким, мягким и утешительным: «Да хранит тебя Господь до утра». * Утром, когда солнечный свет хлынул в окна, запели птицы, а аромат диких роз наполнил комнату, ужас прошлой ночи начал отступать. Мина проснулась раньше Джонатана, и сестра Агата настояла, чтобы та сходила в умывальную и привела себя в порядок. Она сделала это быстро: умылась, почистила зубы, распутала и собрала волосы в пучок, поправила корсет, который за ночь съехал и впивался в тело. Она помчалась обратно в комнату Джонатана и застала его все еще спящим. Сестра Агата оставила их одних. Джонатан дышал ровно, а Мина смотрела в окно на сад, где несколько монахинь собирали перец и помидоры. Когда Джонатан наконец проснулся, его радость и изумление при виде нее были почти такими же сильными, как и вчера. Казалось, он не помнил, как проснулся ночью и плакал, и она не собиралась ему напоминать. Монахиня принесла им завтрак, и они болтали и смеялись, поедая яйца, приготовленные с луком, с хлебом и свежей зеленью из сада. Они объяснили сестре Агате свои планы пожениться сегодня же, если это возможно, и та пообещала немедленно послать сообщение в английскую миссионерскую церковь. Мина понимала, что ей придется собрать все свое терпение, но мысль о том, чтобы провести с ним еще хотя бы час незамужней, начала казаться невыносимой. Джонатан дремал урывками все утро, а Мина в его отсутствие начала письмо Люси. Она сбилась со счета, сколько монахинь заглядывало в комнату, чтобы поприветствовать ее радостными словами (на английском или венгерском), теплыми рукопожатиями и часто поцелуем в щеку. Каждая из них искренне любила Джонатана, и большинство говорили, что с нетерпением ждали встречи с ней, наслушавшись его восторженных похвал. Мина прожила этот день в постоянном смущении, пытаясь скромно принимать комплименты, и думала, что, наверное, именно так чувствует себя невеста, которую принимают в большую семью — с братьями, сестрами, кузенами, тетями и дядями, — все встречают новую родственницу. Это невероятно подняло ей настроение, да и Джонатану тоже. В тот день у Мины был серьезный разговор с сестрой Агатой о Джонатане, и еще один тяжелый — с самим Джонатаном, когда он признался, что вел дневник, где записывал все, что с ним происходило. Ей ужасно хотелось узнать, через что он прошел, но она собрала волю в кулак и, словно завернув ответы на все свои вопросы в белую бумагу, перевязала их бледно-голубой лентой, что носила на шее. * Почти все монахини из госпиталя собрались на их свадьбу, заполнив небольшую комнату и выстроившись в коридоре. Джонатан был подперт подушками, а Мина, вся алея, стояла рядом с дикими розами, вплетенными в волосы, и сжимала его руку, в то время как капеллан улыбался им и раскрыл молитвенник. «Возлюбленные о Господе, собрались мы здесь пред лицом Божиим и сего собрания, чтобы сочетать сего мужа и сию жену святым браком; каковой есть честный союз, учрежденный Богом во времена невинности человеческой, знаменующий нам таинственный союз, что меж Христом и Церковью Его…» Мина то и дело украдкой поглядывала на Джонатана, который с великой серьезностью смотрел на капеллана, крепко держа ее руку. «…каковой святой союз Христос украсил и освятил присутствием Своим и первым чудом, которое Он совершил в Кане Галилейской; и, по свидетельству святого Павла, оно является почетным среди всех людей, и поэтому никем не должно предприниматься и не должно приниматься во внимание необдуманно, легкомысленно или беспричинно, удовлетворять плотские похоти и аппетиты людей, подобно грубым животным, у которых нет разума, но почтительно, осмотрительно, обдуманно, трезво и в страхе Божьем, должным образом учитывая причины, по которым был заключен брак». Мина вспомнила фантазии, что тешили ее по дороге в Будапешт, и ощутила внезапную волну стыда, надеясь, что он не проступил у нее на лице. Но нет, она не стала бы давать этот обет легкомысленно, особенно сейчас. Тем не менее она изо всех сил старалась вести себя благоговейно, сдержанно и трезво, пока капеллан продолжал свою речь. «Во-первых, он был установлен для чадородия, дабы воспитывать детей в страхе и научении Господнем, и к похвале святого имени Его». Взгляд Мины метнулся к Джонатану, и она почувствовала, как он застыл. Они всегда предполагали, что у них будут дети — Мина любила детей, но больше всего ей нравилась мысль о том, каким отцом станет Джонатан. Он был так хорош с детьми, так добр и нежен в мире, что часто их не замечал. Будет ли это когда-нибудь возможно для них? Но нет, не сейчас было время об этом размышлять. «Во-вторых, он был установлен как лекарство против греха и во избежание блуда; дабы те, кто не обладает даром воздержания, вступали в брак и хранили себя чистыми членами тела Христова». Снова румянец залил щеки Мины. Они с Джонатаном были так осторожны, соблюдали приличия и самоограничение, храня благочестивую чистоту. И сейчас, на мгновение, у Мины возникло тихое, безмолвное желание, чтобы они нарушили это согласие, чтобы они поддались страсти раньше, до болезни Джонатана, когда эта тень не висела над ними и их желание друг к другу было яростным, взаимным и жгло их обоих, как огонь. Но нет, упаси Боже! Это была греховная мысль, и не следует ей потакать. Она попыталась вновь сосредоточиться. «В-третьих, он был установлен для взаимного общения, помощи и утешения, кои один должен находить в другом, как в радости, так и в горе. В каковой святой союз сии двое ныне приходят, дабы сочетаться». Тут она выдохнула. Общение, помощь и утешение, радость — вот слова, что описывали то, на что она надеялась в их браке. На этот раз, бросив взгляд на Джонатана, она встретилась с ним глазами, и он улыбнулся. Служба продвигалась дальше быстро, почти слишком быстро, чтобы осознать. Они поочередно отвечали «Да» на каждый из обетов, и капеллан провозгласил их мужем и женой. Они поцеловались под аплодисменты и радостные возгласы, а монахини запели хвалебный гимн (мелодия звучала знакомо, но слова были на венгерском). Сестра Агата даже устроила небольшой импровизированный свадебный прием, угощая всех присутствующих кофе и печеньем. Мина чуть не расплакалась от благодарности за эти простые жесты, за то, что её окружали женщины, которые поддерживали её и радовались вместе с ней. Во время скромного торжества Джонатан снова прилег на кровать, а Мина сидела рядом, их руки были переплетены, пока она наслаждалась музыкой, печеньем и беседой. Джонатан часто засыпал, но каждый раз, когда он приходил в себя и видел ее лицо, его глаза загорались так, что у неё щемило сердце от счастья. Наконец небольшая компания разошлась, и гости стали уходить, целуя Мину и поздравляя её. Последней задержалась сестра Агата; она дотронулась до руки Мины и знаком предложила пройти за ней. Мина взглянула на Джонатана, спавшего с легкой улыбкой на лице, сжала его руку и последовала за сестрой Агатой в коридор. «Сестра, — начала Мина, опережая монахиню, — я хочу от всей души поблагодарить вас за все, что вы сделали для нас, и для Джонатана. Если бы вы не нашли его, я не знаю…» Голос ее сорвался, и она замолчала. Сестра Агата взяла обе ее руки и сжала их. «Дорогая моя, это была воля Божья, что привела твоего мужа к нам, а тебя — к нему. Мы должны радоваться Его промыслу, и пусть слезы будут от облегчения, а не от печали». Мина шмыгнула носом и кивнула. «А теперь, — сказала сестра Агата, — я позвала тебя сюда, чтобы дать тебе несколько наставлений на первую брачную ночь». Мина почувствовала, как по ее щекам разливается румянец, смешанный с тревожной неуверенностью, вспомнив свой недавний разговор с Джонатаном. Сестра Агата добро улыбнулась ей. «Позволь мне перефразировать. Я лишь хочу предупредить, что Джонатан все еще очень слаб и, возможно, не сможет исполнить свой супружеский долг. Ты должна быть с ним нежна и отложи свои собственные потребности до его выздоровления». «Конечно», — быстро ответила Мина. Сестра Агата улыбнулась. «Тем не менее я позабочусь о том, чтобы вас никто не беспокоил этой ночью, если только вы не позвоните в колокольчик, который я оставила на его прикроватной тумбочке. Вам нужно будет помочь Джонатану с судном, но это не должно оказаться слишком сложным». «Да, мэм», — сказала Мина. «Умница», — сказала сестра Агата и, наклонившись, поцеловала ее в лоб. «А теперь иди к своему мужу, и да пребудет с тобой Божье благословение». Мина поцеловала руку сестры Агаты, затем повернулась, глубоко вздохнула и вошла в комнату. Сестра Агата закрыла за ней дверь, и они остались вдвоём, Джонатан и она, в лучах заходящего солнца. Он тихо дышал, его ресницы были тёмными и красивыми, а прекрасные губы слегка приоткрылись. Охватывающее ее чувство было сродни легкому головокружению — она осталась здесь, наедине со своим мужем — с мужем! — впервые. Усевшись рядом с ним , ее охватило сладкое, торжественное чувство покоя. Она вложила свою руку в его и стала ждать, когда он проснется.