"На языке боли" / "Язык прикосновений"

За окном медленно стемнело, и дождь забарабанил по стеклу тихой, монотонной дробью. В просторном помещении, где кухня плавно перетекала в гостиную, царила уютная, почти сонная атмосфера, которую Т/И находит невыносимой. Он сидел, забившись в угол дивана, и безучастно смотрел на экран телевизора, где безликие актёры разыгрывали чужую драму. Его собственная драма была здесь, в полуметре, в лице Питера. Они жили вместе уже месяца три. Если это можно было так назвать — «жили». Скорее, Т/И был поселен здесь, почти похищен, под предлогом пламенной любви и вечной преданности. Его мнение тогда было последним, что интересовало Питера. Тот просто решил, что так будет, и этого было достаточно. И теперь эта навязанная идиллия давила на Т/И стенами, ставшими внезапно тесными. Раздражение копилось неделями, тихим, ядовитым ручейком, и теперь готово было выплеснуться через край. Виной всему было полное, тотальное стирание любых личных границ. Питер, казалось, не просто не понимал этого понятия — он существовал за его пределами. Т/И мысленно перебирал самые свежие уколы, оставившие синяки на его психике. Как сегодня утром, когда он, укрывшись в комнате, пытался поймать минуту покоя, а дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник Питер с беззаботным «что тут делаешь?». Испуг, пробивавший до самого сердца, и ярость, которую пришлось проглотить. Его навязчивая прилипчивость, когда после чёткого «мне нужно побыть одному» следовали объятия, которые чувствовались как удавка. Даже душ перестал быть убежищем — Питер мог запросто войти, словно это его законная территория, и начать рассказывать что-то, глядя, как стекают по телу Т/И капли воды, будто проверяя его на прочность. И самое главное — близость. Та самая, что должна была быть желанной. Питер превращал её в односторонний акт утверждения власти. Его руки, его губы, его тело — всё решало, где, как и когда. Любая робкая попытка Т/И проявить инициативу мягко, но неумолимо пресекалась. Его переворачивали, прижимали, шептали на ухо «расслабься, я всё сделаю сам». И он расслаблялся. Потому что сопротивление было бесполезно. И от этого становилось ещё горше. Его не слушали. Его желания тонули в напоре Питера. Физически ему не причиняли боли, но после каждой такой ночи Т/И чувствовал себя опустошённым, использованным, словно не партнёр, а живая интерактивная игрушка для удовлетворения чужого эго. Это была особая жестокость — под маской страсти и заботы отнять у человека право на его собственное тело. Слова не работали. Объяснения, просьбы, даже скандалы — всё разбивалось о непробиваемую стену Питеровского «я лучше знаю, что тебе нужно». Люди не всегда понимают слова. Иногда они понимают только действия. И чем дольше Т/И сидел, глядя в экран, тем ядовитее становились его мысли. Они вились по кругу, как хищные птицы, выискивая слабину. Наказать. Поставить на место. Заставить почувствовать эту унизительную беспомощность. Нервное напряжение сжимало виски, заставляя мелко дёргаться глаз. Он с силой выдохнул, пытаясь стряхнуть с себя это порочное оцепенение, и его взгляд упал на Питера. Тот раскинулся на диване, утомлённый долгой работой. Его лицо, обычно собранное и острое, сейчас было размягчено усталостью, губы приоткрыты. Под мерцающий свет телевизора и убаюкивающий шум дождя он медленно, но верно сдавался дремоте, его веки тяжелели, а дыхание становилось глубже. И тут, словно вспышка в кромешной тьме, в сознании Т/И родилась идея. Грязная, опасная, откровенно порочная. От неё перехватило дыхание, а глаза загорелись холодным, торжествующим огнём. Питер был слаб, уязвим и ничего не подозревал. Идеальный момент для атаки. Вскоре Питер уже почти полностью лежал на диване. Его голову откинуло немного назад, обнажив бледную, уязвимую линию горла. Длинные ресницы отбрасывали тени на щеки, веки тяжелели с каждым вздохом. Дождь за окном выстукивал монотонный, сонный ритм, а свет от телевизора мерцал на его лице, подсвечивая острые скулы и мягкие тени расслабленных губ. Он выглядел беззащитным. Слабым. И это зрелище было опаснее и слаще любого из его отточенных соблазнов. У Т/И было достаточно времени чтобы всё обдумать. Пора начинать действовать. Сердце Т/И заколотилось в груди, уже не от злости, а от дикого, пьянящего азарта. Вот он. Тот самый шанс. Адреналин ударил в виски, заставив пальцы похолодеть. Взгляд Т/И скользнул вниз и зацепился за мягкий, темный пояс домашнего халата Питера, в который он был облачен. Длинные концы свисали, маняще, словно сама судьба подкидывала решение. Медленно, с особой осторожностью, Т/И приподнялся с дивана. Пружины под ним едва слышно затрищали. Он замер, впиваясь взглядом в лицо Питера. Тот не шелохнулся, лишь его губы чуть разомкнулись в беззвучном вздохе. Каждая секунда растягивалась, наполняясь густым, как мед, ожиданием. Шаги по глубокому ворсистому ковру были абсолютно беззвучными. Пальцы сами нашли узел на поясе. Ткань поддалась легко, шелестя развязывающимся бантом. Длинная, прочная полоса материи осталась в его руках. Он сжал ее, чувствуя, как ладони становятся влажными. Вернувшись к дивану, Т/И снова замер, наблюдая. Спит? Или наблюдает из-за прикрытых век, предвкушая, во что это выльется? С Питером нельзя было быть уверенным ни в чем. Но отступать было поздно. Он действовал на опережение, пока хрупкое мгновение не ускользнуло. Опустившись на колени рядом с диваном, он аккуратно, но неумолимо взял теплое, расслабленное запястье Питера. Кожа под его пальцами была гладкой, пульс ровным и спокойным. Питер вздрогнул, его веки слегка приоткрылись, послышался сонный, нечленораздельный звук. Но прежде чем сознание полностью вернулось к нему, Т/И успел сделать два быстрых, плотных оборота мягкой, но прочной ткани вокруг его правой кисти и притянуть ее к массивной резной ножке подлокотника дивана. Узел затянулся туго и надежно. — Что...? — голос Питера был низким, хриплым от дремоты. Он инстинктивно дернулся, пытаясь высвободиться, но петля лишь плотнее впилась в кожу. Т/И, уже не скрывая стремительности, перекинулся сверху на Питера. Левую руку, потянувшуюся, чтобы оттолкнуть его, ему удалось резко прижать своим коленом к мягкому дивану. Вес тела сделал свое дело. Воспользовавшись секундной растерянностью противника, Т/И ловко обмотал оставшийся длинный конец пояса вокруг запястья. Еще один узел. Глухой, окончательный. Не то чтобы и раньше Т/И не пытался провернуть нечто подобное, но его навыков по связыванию не хватало для такого опытного "мастера шибари" как Питер, который легко их развязывал. Но если практиковаться и подгадать хороший момент, то можно и не с таким справиться. Теперь Питер обездвиженно лежал со связанными руками за головой, но он не выглядел испуганным. Нет. Его глаза, теперь широко открытые, блестели в полумраке, как у загнанного в угол хищника, в котором ярость и недоумение боролись с порочным интересом. Грудь вздымалась ровно, но учащенно, выдавая внутреннюю бурю. Т/И сидел сверху, учащенно дыша от нахлынувших эмоций. Его сердце казалось скоро пробьет грудную клетку. Он не мог поверить, что всё получилось. Обычно, реакция Питера даже в сонном состоянии была достаточно быстрой, но видимо сегодня Т/И наконец повезло. —Дорогой, — голос Питера прозвучал тихо, но в тишине комнаты, нарушаемой лишь стуком дождя, он был оглушительным. В нем не было страха, было предупреждение. — Ты действительно хочешь играть в эти игры? — Я устал играть только в твои игры, Питер, — голос Т/И звучал сдавленно от нахлынувших чувств — торжества, страха и пьянящей власти. Он медленно провел рукой от внутренней стороны связанного запястья вниз, по напряженной жиле на руке Питера, к локтю. Кожа покрылась мурашками под его прикосновением. — Сегодня правила устанавливаю я. Он видел, как сжались челюсти Питера, как он нервно сглотнул. Но это пока не победа. Т/И наклонился ближе, его дыхание смешалось с дыханием Питера, ставшим чуть более прерывистым. — Ты же говорил, что любишь меня, верно? — немного наклонившись прошептал он, губы почти касались уха Питера, чувствуя, как тот замирает. — Что я принадлежу тебе. Значит... теперь и ты принадлежишь мне. Хотя бы на одну ночь. Он не стал ждать ответа, которого, он знал, не последует. Его губы нашли губы Питера в поцелуе. Но это был не тот нежный, томный поцелуй, что дарил ему Питер. Это был жесткий, властный, почти грубый поцелуй. Питер попытался захватить инициативу даже в поцелуе, но его руки были скованы. Он мог только принимать. И в этом принятии, в этой вынужденной уязвимости, Т/И наконец-то почувствовал ту силу, которую у него так долго отнимали. Питер выдернул голову, откинув её назад. Зрачки сузились в две узкие прорези, два острых, изучающих кинжала. Его взгляд, тёмный и яростный, сверлил Т/И. — Развяжи меня сейчас же, — его голос был низким и серьёзным, но Т/И уловил в нём лёгкую, предательскую дрожь. — Пока я не разозлился по-настоящему. Т/И лишь усмехнулся, коротко и беззвучно. Его пальцы легли на ткань халата, мирно лежавшего на груди Питера. — А что, тебе не нравится? — он мягко развёл полы халата, обнажая гладкую, бледную кожу груди и живота. Холодный воздух заставил Питера немного содрогнуться. — Ты же сам обожаешь быть поближе. Так что лежи и наслаждайся близостью. Он видел, как снова сжались челюсти Питера, как напряглись мышцы на его шее. Это была прекрасная, манящая мишень. Т/И медленно, с наслаждением наблюдая за его лицом, наклонился и коснулся губами его шеи, чуть ниже уха. Не поцелуй, а просто прикосновение, лёгкое, как дуновение. Питер резко дёрнул связанными руками, но пояс лишь глубже врезался в запястья. Он издал сдавленное, яростное ворчание. — Прекрати это, Т/И. Это не смешно. — Я не шучу, — Т/И прошептал ему в ухо, чувствуя, как тот содрогнулся всем телом. Его губы скользнули вниз, по боковой линии шеи, к ключице. Он позволил кончику языка провести по тёплой коже, ощущая под ней бешеную пульсацию крови. — Я просто... возвращаю долг. С процентами. Его рука скользнула под халат, немного отодвигая край нижнего белья. Ладонь легла на голую кожу бедра. Питер вздрогнул, пытаясь сомкнуть ноги, но Т/И коленом мягко, неумолимо заблокировал это движение. Пальцы Т/И начали медленное, дразнящее путешествие по внутренней стороне бедра Питера. Дюйм за дюймом, переходя к бедренным дугам. Он чувствовал, как под его прикосновением трепещут мышцы, как кожа покрывается мурашками. Он намеренно избегал самого главного, сосредоточившись на этих невероятно чувствительных местах, о которых он узнал лишь по случайным касаниям во времях их первых близостей. В голове вновь возникла идея, она будоражит сознание и заставляет спуститься вниз. Т/И наклонился в сантиметре над выпирающей через бельё возбужденной плотью. Питер замер. В его взгляде постепенно отступала злость. Т/И бросил довольный взгляд на Питера и сместился чуть выше. Его губы коснулись той самой выступающей косточки на бедре. Поцелуй был лёгким, почти невесомым. Питер аж подпрыгнул на месте, вырвавшись рывком. Он издал звук, средний между стоном и рычанием. —Ты заходишь слишком далеко! — А что тут такого? — Т/И притворился удивлённым, снова касаясь того же места уже открытым ртом, чувствуя вкус его кожи. — Разве тебе не нравится? Тебе обычно все равно на мои просьбы. Так что же, тебе можно, а мне — нет? — Это... не одно и то же, — голос Питера срывался, он отчаянно пытался сохранить контроль над своим дыханием и хоть крупицу достоинства. — О, это абсолютно одно и то же, — прошептал Т/И, перемещаясь к другому бедру и проделывая то же самое. Его рука скользнула выше, пальцы вцепились в его таз, удерживая его на месте, чувствуя, как то тело, что всегда было источником силы и угрозы, теперь трепещет под его ладонью. Т/И нежно выцеловывал кожу рядом с бедренными косточками, уходя то вниз, то вверх. Иногда подключая язык оставляя влажные следы на дрожащей коже. Он чередовал влажные поцелуи с лёгкими, щекочущими касаниями губ, чем выбивал из Питера тихий скулеж и старательно сдержанные стоны. Он поднял взгляд. Лицо Питера было залито румянцем, губы приоткрыты в тщетной попытке поймать воздух. Глаза, полные ярости, уже начинали заволакиваться дымкой наслаждения. Он боролся. Отчаянно. Но его собственное тело предавало его с каждым прикосновением, с каждым целенаправленным движением губ Т/И. Т/И приблизился к его лицу и их дыхание смешалось. — Скажи «стоп», — тихо предложил он, глядя прямо в его потускневшие глаза. — Скажи, и я остановлюсь. Он видел борьбу в его взгляде. Гордость, унижение, гнев и ту самую, запретную, тёмную жажду, которую он сам в нём когда-то разбудил. Питер молчал, сжимая и разжимая связанные кулаки, его грудь вздымалась в такт бешеному сердцебиению. Его молчание было самым сладким признанием. Т/И улыбнулся, медленной, торжествующей улыбкой. — Как я и думал. Он не стал спешить. Вместо этого его пальцы снова нашли края халата, и медленно, с наслаждением раздвинули полы ткани ещё шире, как будто раскрывая самый ценный подарок. Взгляд скользнул по обнажённому торсу, отмечая каждое учащённое движение грудной клетки, каждое напряжение мышц пресса. — Ничего не скажешь? — тихо спросил Т/И, проводя кончиком ногтя от нижнего ребра вниз, к линии пояса нижнего белья. Кожа под его прикосновением вздыбилась мурашками. — А обычно ты так любишь поговорить. Спросить, что я чувствую, что я хочу... Теперь твоя очередь. Скажи, что ты чувствуешь. Питер резко выдохнул, его голос прозвучал хрипло и сдавленно: —Я чувствую, что совершил ошибку, потеряв бдительность рядом с тобой. Рука Т/И легла плашмя на низ живота Питера, чувствуя, как тот дёргается от прикосновения. — Ты чувствуешь каждое моё движение. И тебе это нравится. Признай. Тебе нравится, что не ты ведешь. Он наклонился, и его губы снова нашли шею, но на этот раз его прикосновение было не нежным, а почти что укусом — безболезненным, но властным, оставляющим легкий, горячий след. Питер закинул голову назад и из груди вырвался ещё один сдавленный, яростный стон. — Перестань... — это уже было почти мольбой, вырванной силой, и от этого звука у Т/И похолодело внутри от власти, которую он держал в руках. — Перестань? — его дыхание обжигало мокрую кожу на шее Питера. — Но мы только начали. Его ладонь нашла выпирающий бугорок внизу живота. Т/И чувствовал, как всё тело под ним замерло в напряжённом, невыносимом ожидании. Но Т/И и не думал ей двигать, лишь чувствуя быстрый пульс сквозь ткань. Питер двинулся бёдрами вперед пытаясь получить ласку там, где так давно хочется. Но Т/И сразу же убрал ладонь, от чего послышался разочарованный стон. — Вот видишь, — прошептал он. — Ты не говоришь «стоп». Ты только просишь «перестать». Большая разница. — Ты законченный мерзавец, — выдохнул Питер, закрывая глаза, словно не в силах выдержать его взгляд. — Учусь у лучшего, — с легкой насмешкой ответмл Т/И и снова приблизил свои губы к его уху. — Вся эта надменность, этот контроль... — он провёл рукой по его бедру, чувствуя, как мышцы напрягаются до дрожи, — ...это просто дымовая завеса. Под ней — вот это. Дрожь. Он медленно, мучительно медленно, начал стягивать с него боксеры, обнажая сантиметр за сантиметром. Движению мешало положение тела, и Т/И использовал это, чтобы продлить процесс, чтобы каждый дюйм обнажённой кожи становился отдельной победой, отдельным унижением. Когда он наконец освободил его, он отшвырнул бельё в сторону и откинулся назад, чтобы посмотреть. Полностью. Питер лежал перед ним обнажённый, за исключением распахнутого халата, с руками, закинутыми за голову, его тело было одним сплошным напряжённым нервом, лицо — выражение стыда, гнева и невыносимого возбуждения. Т/И позволил своему взгляду медленно, оценивающе скользить по нему, с ног до головы. —Ну вот, — тихо сказал он. — Теперь мы видим всё как есть. Без масок. Питер медленно открыл глаза. Несмотря на всю свою уязвимость, в его взгляде вдруг вспыхнул знакомый, острый как бритва огонёк. Уголок его рта дрогнул в кривой, вызывающей ухмылке. — Что собираешься делать, дорогой? — его голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — Изображать из себя хозяина? Смотри не переиграй. Игрушки обычно долго не живут. Слово «игрушка», произнесённое с таким ледяным презрением, повисло в воздухе. Т/И почувствовал, как по его спине пробежал холодок ярости. Все его мстительные планы, всё удовольствие от власти на секунду померкло перед этим жгучим унижением. Хорошо. Хочет играть по жесткому? Получит по жёсткому. Вся мягкость исчезла с лица Т/И. Его выражение стало каменным. —Правильно, — сказал он. — Игрушки ломаются. Он больше не целовал и не ласкал. Он наклонился и без предупреждения впился зубами в ту самую, чувствительную точку на стыке шеи и плеча. Питер взвыл. Не от боли — от шока и от того, как электрический разряд наслаждения смешался с резким укусом. Его зубы снова впились в шею, в чувствительное место под челюстью — не дразнящий укус, а безжалостное впивание, оставляющее синяк. Питер вздрогнул, из его горла вырвался сдавленный скулеж. Т/И спустился короткими укусами к ключицам и груди. Он не ласкал — он метил территорию. Каждый засос на бледной коже был жестоким и точным, как удар клейма. Кожа краснела, затем синела под неистовым напором. Каждый новый укус был безжалостным, лишённым намёка на ласку, только обладание и наказание. Наконец Т/И перешёл к его соскам, безжалостно прикусывая один из них, а затем другой, заставляя всё тело Питера выгнуться в немом крике. — Доволен? — Питер выдохнул, его голос дрожал. Т/И остановился, его глаза сузились. — Я лишь хочу тебе показать, что даже тебя можно сломать. — Смело угрожать мне в моём же доме - Питер пытался отдышаться, но в глазах у него загорелся знакомый опасный блеск. — Ты даже не представляешь, что тебя будет ждать после твоей выходки. Т/И замер на мгновение, затем медленная улыбка тронула его губы. Холодная, без единой капли тепла. — После? — он мягко провёл пальцем по свежему засосу на шее Питера, чувствуя, как тот вздрагивает. — Милый, ты думаешь, это будет иметь для тебя какое-то значение «после»? Его руки, твёрдые и безжалостные, прижали бёдра Питера к дивану. Пальцы впились в чувствительную кожу внутренней поверхности бедра, оставляя красные следы. Питер пытался бороться, дёргая связанными запястьями, но это лишь усиливало его беспомощность. — Ты будешь лежать ночью, — голос Т/И упал до опасного, хриплого шёпота, — и чувствовать каждый синяк. Каждый след. Ты будешь ворочаться, и простыни будут тереться о заживающие укусы. И ты будешь вспоминать. Не свои угрозы. А вот это. Зубы быстро и резко без предупреждения сомкнулись на внутренней стороне бедра, в сантиметре от самого уязвимого места. Это был уже не просто укус — это было почти что надругательство, настолько интимное и безжалостное одновременно. Кожа в этом месте была невероятно тонкой, и Питер закричал — тихо, сдавленно, но в этом крике было всё: и боль, и унижение, и порочное, неконтролируемое возбуждение. Следующая цель — рёбра, излюбленное место для его щипков, когда Питер хотел поиграть с Т/И. Теперь Т/И кусал его там, чувствуя, как всё тело содрогается в конвульсивной дрожи. Он не останавливался, перемещаясь к внутренней стороне бёдер, к тем самым косточкам, что сводили Питера с ума. — Пожалуйста! Не надо! - это был уже не язвительный приказ, а паническая попытка остановить нечто совсем уж невыносимое. — Почему? — Т/И зализывал уже темнеющий засос чуть ниже пупка. — Тебе же нравится, когда больно? — Не там, пожалуйста! Только не кусай! Т/И поднял на него холодный взгляд. Питер был запыхавшийся, покрытый следами зубов и синяками, его кожа была покрыта крупной испариной, а в глазах стоял настоящий, животный ужас перед тем наслаждением, что граничило с болью. — Что, сдаёшься? — спросил Т/И, его голос был ровным и безразличным. — Уже? А я думал, ты крепче. — Ты пропускаешь почти все мои слова и просьбы мимо ушей. Почему вдруг я должен остановиться? - голос Т/И звучал холодно и ровно. Питер резко выдохнул, пытаясь выгнуться. — Ты забыл, с кем связался? - его голос зазвучал более ровно и как обычно надменно. Он сейчас буквально сам копал себе могилу. Т/И медленно провёл ногтем по уже покрасневшей коже на внутренней стороне бедра. —Нет. Я как раз прекрасно помню. Помню, как ты врывался в ванную. Помню, как ты прижимал меня к стене, когда я просил отпустить. Помню как ты медленно разрушил все мои личные границы, абсолютно на них наплевав. —Значит, твои «нет» — это закон, а мои — просто предложение? - с подкатывающей злостью твёрдо говорил Т/И. —Я..- Питер хотел что то сказать, но не успел. Т/И впился в кожу рядом с бедренными косточками, но теперь это было не дразнящее прикосновение языка, а укусы, но не такие безжалостные как на всем остальном теле, потому что иначе Питер мог бы действительно заплакать. Питер дёрнулся, запястья хрустнули. Он пытался вырваться, но пояс впивался в кожу всё глубже. Его вновь прошиб электрический разряд удовольствия и боли. Из его рта вырвался протяжный утробный стон. — Я...прошу...стоп... — Питер захрипел, слёзы выступили на глазах. Т/И медленно зализывал новые засосы в самом чувствительном месте, все же решив остановится. Питер закрыл глаза и сглотнул. Он кивнул, коротко, почти незаметно. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. — Т/И... — он выдохнул, и в этом звуке слышалось крушение всего его защитного барьера. — Ты выиграл. Просто... остановись. Т/И отстранился. Его собственное дыхание тоже было неровным. —Хорошо, — тихо сказал он. — Я остановлюсь. Питер продолжил, к его горлу подступил ком. —Извини... ты прав. Я...зашёл слишком далеко. — Я не хотел, — прошептал он, и это было обращено не столько к Т/И, сколько к самому себе. — Я просто... боялся. Т/И замер. Гнев внезапно ушёл, оставив после себя ледяную пустоту, нарушаемую лишь прерывистыми вздохами Питера. Игра была окончена. Победа осталась за Т/И. Что то закололо в груди, может он тоже переборщил? Он молча развязал пояс. Запястья Питера были красными и воспалёнными. Т/И медленно провёл большим пальцем по следам от верёвки. Он не сразу пошевелил освобождёнными руками. Он просто лежал, прикрыв глаза — Болит? — тихо спросил он. Питер покачал головой. Его взгляд был чистым, без привычной маски. В нём была только дикая усталость и облегчение от того, что маску, наконец, сняли. — Мы оба вели себя как идиоты, — прошептал Питер, наконец глядя на него. В его глазах не было ни злости, ни насмешки — только усталая ясность. Т/И кивнул, не в силах возразить. Его пальцы всё ещё касались запястья Питера, но теперь это прикосновение было другим — не властным, а... исследующим. — Знаешь, что самое ироничное? — Питер смотрел куда-то мимо него. — Я ведь пытался... удержать. А в итоге чуть не раздавил. Т/И почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Питер, с его манипуляциями, контролем, удушающей "любовью" — просто боялся. Боялся потерять. Боялся оказаться ненужным. Боялся той самой уязвимости, которую только что испытал на себе. Т/И видел перед собой не хищного манипулятора, а человека, который так боялся потерять контроль, что довёл ситуацию до абсурда. Питер встретил его взгляд, и в его глазах читалось понимание. —Страх — странная штука. Заставляет либо бежать, либо... связывать тех, кто рядом. - усмехнулся Т/И отводя взгляд. — Должен признать, — Питер слабо улыбнулся, — ты оказался тем ещё садюгой. Я даже не подозревал, что ты так можешь. Пришлось учиться у наилучшего, — уголки губ Т/И дрогнули в ответ. Он больше не кусался, не оставлял синяков. Его руки медленно скользнули по бокам Питера, ладони легли на рёбра, чувствуя спокойный ритм дыхания. Это было прикосновение-вопрос. Питер ответил без слов — его руки наконец поднялись, обвили шею Т/И и притянули его вниз. Их губы встретились без борьбы, без попытки доминировать. Это был поцелуй-перемирие, поцелуй-понимание. Когда они наконец разомкнули губы, Т/И прижал лоб к его плечу и лег сверху. —Напугал я тебя? — прошептал он. Питер коротко рассмеялся, и этот смех звучал почти естественно. —Чёрт возьми, да. Но... — его пальцы вплелись в волосы Т/И, — возможно, мне нужно было это почувствовать. —Всегда пожалуйста. А вообще, - Т/И слегка приподнялся на локтях и окинул взглядом плоды свего старания, — хреново выглядишь. Питер слабо усмехнулся, потирая запястья. —А ты как ожидал? После такого перфоманса... Т/И приподнял бровь. — Это ты меня три месяца обучал искусству быть навязчивым ублюдком. —Научился бы ты сразу слушать, не пришлось бы устраивать спектакль. Питер кивнул, и в этом жесте была не покорность, а согласие. Возможно, впервые за всё время их отношений. — Но я не умею иначе. — Научимся, — Т/И поймал его руку. — Просто... давай попробуем не ломать друг друга. Хотя бы сегодня. —Я постараюсь. - переплетая руки ответил Питер. И в тишине комнаты, под аккомпанемент дождя, рождалось что-то новое — хрупкое, но настоящее. Не идеальное, но честное. Два человека, нашедшие в себе смелость не сражаться, а просто быть рядом, пускай иногда найти общий язык бывает очень непросто. Тишина между ними была уже не гнетущей, а скорее... целительной. Т/И почувствовал, как что-то защемило в груди — не жалость, а нечто более сложное. Признание того, что они оба сломаны, и именно эти сломанные части как-то странно подходят друг к другу. Он медленно провёл пальцами по красным полосам на запястьях Питера. —Красиво, — тихо сказал он, и в его голосе не было насмешки, лишь констатация факта. Питер слабо улыбнулся, не открывая глаз. —Ты всегда доводишь до конца, что бы ни начал. — Это ты меня научил, — Т/И наклонился, и его губы коснулись самого тёмного засоса на шее Питера. Не укус — а долгое, влажное прикосновение, смывающее боль. Он чувствовал, как тело под ним вздрагивает, но на этот раз — не от ярости, а от чего-то другого. — Маленький мазохист, — прошептал Т/И, перемещаясь к следующему синяку. Питер резко вдохнул, его пальцы впились в простыни. —Заткнись... — Ага, конечно, — Т/И нежно провёл языком по следy от укуса на рёбрах, чувствуя, как мышцы живота напрягаются. — Ты ненавидел каждую секунду? Или, может быть... боялся, как бы я не остановился? Он поднял взгляд. Питер смотрел на него расширенными зрачками, в которых плескалась смесь стыда и того самого, запретного возбуждения, которое он так старался скрыть. — Ты можешь помолчать? — выдохнул Питер. — Неа, — Т/И мягко попробовал на вкус "живой" участок кожи на животе, заставляя того вздрогнуть. — Хочу слышать, как ты сдерживаешься. Как пытаешься не просить ещё. Он продолжал свою медленную, методичную работу — теперь его язык вырисовывал сложные узоры на синеватых пятнах, оставшихся от укусов. Каждое прикосновение было одновременно исцелением и напоминанием. — Интересно, — прошептал он, перемещаясь к чувствительному месту на внутренней стороне бедра, — ты дрожишь от боли или от предвкушения? Питер резко вдохнул, его пальцы сжали простыни. —Не... не анализируй... — А почему бы и нет? — Т/И мягко прикусил кожу, заставляя Питера выгнуться. — Ты же всегда любил меня разбирать по косточкам. Теперь моя очередь. Его рука скользнула между бёдер Питера, не настаивая, лишь обозначая присутствие. Член бессовестно пачкал ладонь выступившей смазкой. —Тяжело наверное было все это время лежать со стояком без возможности к себе прикоснуться. - подумал про себя Т/И. —Ну судя по обилию накапавшей смазки на живот и бедра за все это время, это было очень тяжело...- от этих мыслей нахлынула целая волна возбуждения направляясь вниз. —Ты так стараешься не просить... Может, хватит притворяться? Питер закрыл глаза, сглотнув. По его лицу пробежала гримаса борьбы — последние попытки сохранить хоть каплю контроля. — Я... — голос сорвался на хрип. — Не останавливайся... Т/И почувствовал волну странной нежности, смешанной с торжеством и медленно начал мягкую ласку. — Вот видишь, — постепенно набирая темп и чуть сильнее сжимая ладонь сказал Т/И, — как просто было сказать? Больше не было нужды в укусах или синяках. Только пальцы скользящие по головке, прерывистое дыхание, и медленное, почти робкое движение бёдер. Его пальцы скользили по чувствительной головке, собирая прозрачную жидкость и разнося её по всей длине. Каждое движение было медленным, почти изучающим — будто он впервые касался его там. Питер резко вдохнул, его бёдра непроизвольно дёрнулись навстречу ладони. —Прошу... не останавливайся... — А я и не останавливаюсь, — Т/И ускорил движения, большой палец провёл по уздечке, вызывая новый прерывистый стон. — Мне нравится, как ты пытаешься сохранить лицо. Прямо как тогда, когда впервые вошёл ко мне в душ без спроса. Питер закусил губу, но его тело выдавало его полностью — каждый мускул был напряжён до дрожи, живот покрылся лёгкой испариной. — Знаешь, что самое забавное? — Т/И сменил хватку, теперь его пальцы скользили быстрее, увереннее. — Что все эти месяцы ты мог просто попросить. Вместо того чтобы устраивать этот цирк с вторжениями и провокациями. — Я... не знал как... — вырвалось у Питера с прерывистым дыханием. — Теперь знаешь, — Т/И почувствовал, как тело под ним начинает содрогаться в преддверии оргазма. Его собственная рука двигалась в идеальном ритме — не слишком быстро, не слишком медленно, ровно так, чтобы продлить это состояние между болью и наслаждением. Но вместо того чтобы довести до конца, он внезапно убрал руку. Воздух с шипением вырвался из лёгких Питера, его бёдра дёрнулись в пустоту, следуя за ушедшим касанием. — Нет... — это прозвучало как стон, полный настоящего отчаяния. На лице Т/И появлялась хищная улыбка. Он мягко прикусил сосок Питера, заставляя вздрогнуть. —«Нет»? Странно. Мне казалось, ты только что умолял не останавливаться. Его пальцы вновь обхватили член, но теперь движения были ленивыми, почти небрежными. Большой палец рисовал круги на чувствительной головке, собирая выступившие капли. Он усилил нажим, но снова замедлил темп, когда Питер застонал глубже. —Не торопись. Мы оба знаем, как ты любишь растягивать удовольствие. — Ты... ебанутый садист... — выдохнул Питер, его пальцы впились в простынь. — О, это ты ещё не видел, на что я способен, — Т/И мягко улыбнулся, его рука полностью остановилась. — Хочешь покажу? Питер зажмурился, сглотнув. Его тело было одним сплошным напряжённым нервом, дрожащим от неудовлетворённого желания. — Да... — это было почти неслышно. — Покажи. Т/И снова начал двигать рукой, позже подключая и вторую руку, но теперь его прикосновения были совсем другими — техничными, точными, безжалостно выверенными. Он знал, как усилить наслаждение, и знал, как отступить в последний момент, снова и снова отбрасывая Питера от края. Питер тек так сильно, что даже смазка не потребовалась. — Всё ещё думаешь, что контролируешь ситуацию? — прошептал Т/И, чувствуя, как под ним дрожит всё тело. В ответ Питер лишь глубже впился пальцами в диван. Не выдержав, он потянулся ослабленной рукой к члену, дабы перехватить и наконец закончить свои страдания, и в этом жесте было больше правды, чем во всех его прошлых словах. Возможно, наконец-то они нашли общий язык — на языке взаимного садомазохизма, где не было победителей и побеждённых, а только двое людей, нашедших странное утешение в своей одинаковой сломленности. Т/И отмахнул его руку в сторону, угрожая, — Будешь мне мешать, я снова тебя привяжу. - его голос прозвучал спокойно, но от такого предложения у Питера по коже побежали мурашки. Питер замер, его рука беспомощно упала на простыню. В его глазах читалась смесь отчаяния и тёмного, порочного возбуждения от этой угрозы. — Хороший мальчик, — Т/И мягко, почти поощрительно провёл пальцем по его внутренней поверхности бедра, чувствуя, как кожа там покрывается пупырышками. — За послушание полагается награда. Он медленно опустился между его ног. Дыхание Т/И обожгло кожу на внутренней стороне бедер, прежде чем его язык — широкий, влажный, неумолимый — провёл долгий, медленный путь от колена к паху. Питер вздрогнул всем телом, издав сдавленный, хриплый звук, когда язык скользнул по особенно чувствительному месту рядом с основанием его члена, но не коснулся его самого. — Т/И!... — его имя сорвалось с губ Питера как молитва и как проклятие одновременно. — Молчи, — Т/И приказал тихо, его губы прикоснулись к напряжённому животу, оставляя лёгкий, горячий поцелуй. — Просто чувствуй. Его язык снова заскользил по коже, теперь выше, целясь в другую эрогенную зону — тот участок на стыке бедра и таза, который сводил Питера с ума. Он не просто лизал — он изучал, смакуя каждую реакцию. Его язык был твёрдым и целенаправленным, когда он нажимал на пучок нервов, заставляя Питера выгибаться с глухим, сдавленным стоном, который, казалось, рвался из самой глубины его существа. Т/И оторвался, наблюдая, как грудь Питера тяжело вздымается, а на лбу выступает испарина. —Нравится? — он прошептал, и его собственное дыхание тоже сбилось. — Или хочешь, чтобы я остановился? — Нет... — выдохнул Питер, его глаза были полны мучительного блеска. — Не останавливайся... умоляю...Т/И... Это «умоляю», вырванное мукой, было слаще любой победы. Т/И снова опустил голову, и на этот раз его губы, наконец, обхватили головку члена. Он не стал сразу принимать его глубоко, а лишь водил языком по венке и чувствительному отверстию, собирая на вкус его предсемя — солоноватое, мускусное, совершенно опьяняющее. Питер застонал — долго, глубоко, почти рыдая, его пальцы снова впились в простыни, бессильные что-либо изменить. Т/И чувствовал, как его собственное тело отвечает на эти звуки, на эту полную капитуляцию. Он ускорил движения языка, затем снова замедлил, играя с ритмом, доводя Питера до самого края и отбрасывая назад, снова и снова, пока тот не начал молить, его голос срывался на высокие, беспомощные ноты. Это была уже не месть. Это было нечто большее — странный, извращённый ритуал, в котором они оба нашли то, чего так долго искали: один — возможность отпустить контроль, другой — возможность этот контроль взять, и в этой взаимности рождалось что-то новое, тёмное, порочное, но для них — идеально подходящее. Т/И чувствовал, как всё тело Питера напряглось до предела, превратившись в один сплошной вопящий нерв. Его стоны стали громче, отчаяннее, переходя в непрерывные, прерывистые мольбы. — Пожалуйста... Т/И, я больше не могу... Доведи до конца, прошу тебя... — голос Питера срывался, слёзы катились по вискам, смешиваясь с потом. Т/И ненадолго отпустил его, чтобы прошептать, его губы были влажными и блестящими: —Проси как следует. Скажи, чего ты хочешь. — Кончить... — выдохнул Питер, его глаза молили о пощаде. — Позволь мне кончить... — Хорошо, — Т/И улыбнулся, и в его улыбке была тёмная нежность. — Раз ты так хорошо просишь. Он снова взял его в рот, и на этот раз его движения стали безжалостно эффективными. Одна рука крепко держала Питера за бедро, прижимая его к дивану, а другая стимулировала основание. Его язык работал с удивительной точностью — быстрые, жёсткие движения по самой чувствительной зоне под головкой. Питер издал пронзительный, почти животный крик, когда его тело наконец настигло долгожданное освобождение. Его бёдра дёрнулись, а пальцы впились в волосы Т/И, не пытаясь притянуть, а лишь ища точку опоры в этом водовороте ощущений. Т/И не отстранился, приняв всё, что ему давали, его собственное тело горело от этой интимности и власти. Когда последние судороги прошли, он медленно поднялся, его подбородок был влажным. Он смотрел на Питера, который лежал полностью опустошённый, дыша с трудом. — Ну что... — Т/И провёл тыльной стороной ладони по своим губам. — Доволен? Питер не ответил сразу. Он просто потянулся к Т/И дрожащей рукой и притянул его к себе, прижимаясь лицом к его шее. Его дыхание было горячим и сбивчивым. — Ты... чудовище... — прошептал он, но в его голосе не было ни капли обиды, только странная, измученная нежность. — Твое чудовище, — тихо поправил Т/И, обнимая его и чувствуя, как их сердца стучат в унисон. И в этой тишине, пахнущей сексом они лежали — два сломленных человека, которые, возможно, наконец-то нашли друг в друге то, чего так долго искали: не идеальную любовь, а понимание. Понимание того, что их тёмные стороны тоже заслуживают прикосновения. --- Т/И смотрел, как грудь Питера медленно поднимается и опускается в ровном ритме глубокого сна. Его собственное возбуждение всё ещё тлело где-то внутри, но мысль о том, чтобы потревожить эту хрупкую умиротворённость, казалась теперь уж слишком кощунственной. Вместо этого он осторожно прикоснулся губами ко лбу Питера — жест, лишённый страсти, но полный чего-то нового, ещё не названного. Он набрал ванну, тёплую, почти горячую, как любил Питер. Вернувшись, застал его почти спящим в остывающей воде. Питер позволил себя вытереть, одеть в чистое бельё и отвести в спальню, его движения были вялыми, а веки тяжелыми. Он рухнул на кровать и провалился в сон почти мгновенно, словно выключившись. Т/И прибрал на кухне, свернул пояс от халата и убрал его в шкаф. Его взгляд упал на диван, на смятые простыни, и странное чувство сжало грудь. Не вина. Не триумф. А осознание той бездны, что таилась в нём самом. Эта ярость, это холодное, методичное желание владеть и наказывать... Откуда это? Он всегда считал себя скорее жертвой в их динамике. А сегодня с наслаждением играл роль палача. «Кто мы друг для друга?» — вопрос повис в тишине комнаты. Не жертва и мучитель. Не два одиноких человека. А что-то третье, более сложное. Два существа, признавшие тень в другом и нашедшие в этом болезненное утешение. Он лёг рядом, стараясь не потревожить сон Питера. Тот во сне повернулся к нему, его дыхание было ровным и глубоким. И глядя в потолок, Т/И понял: завтра им предстоит трудный разговор. О границах. О доверии. О том, как любить, не калеча друг друга. Но это будет завтра. А сегодня... сегодня было достаточно. Достаточно боли, достаточно откровений, достаточно этой странной, новой близости. Он закрыл глаза, позволив звуку ровного дыхания Питера убаюкать себя. Впервые за долгое время в доме воцарился настоящий покой. Не тишина одиночества, а мирное, живое молчание двух людей, нашедших друг в друге причал после бури.