Оборотень на Пауэлл Истейт

      Всегда странно просыпаться от тишины. Не от противного треска будильника, не от воя сирены за окном и даже не от собственного крика, а от тишины. Глухой, давящей, настораживающей.       Роза открыла глаза за пять минут до того, как должен был сработать будильник. В воздухе висело предвкушение его бронзового голоса, и от этого ожидания по коже побежали мурашки. Она потянулась, и рука сама собой потянулась к тумбочке, чтобы выключить надоедливый механизм до того, как он начнёт трещать. Её пальцы, ещё одеревеневшие от сна, лишь слегка сомкнулись на пластиковом корпусе.       Раздался короткий, приглушённый хруст.       Роза замерла, потом медленно разжала ладонь. На твёрдой поверхности тумбочки лежали пластиковые осколки, торчали искривлённые шестерёнки и вилась тонкая пружинка. Циферблат безвольно треснул пополам, а стрелки замерли в позоре вечной пятиминутной готовности.       — Опять, — тихо выдохнула она, опускаясь на спину и закрывая глаза рукой.       Раздражение, горькое и знакомое, подкатило к горлу. Теперь придётся после смены бежать в магазин на Оксфорд-стрит. Она с тоской вспомнила, как продавец, этакий щеголь с идеальным пробором, с упоением рассказывал ей о «новейшем ударном стекле» и «антивандальном корпусе».       «Выдержит, даже если об стену швырнёте, мисс!» — хвастался он.       Вот гад. На что только не идут маркетологи, лишь бы продать. Гарантия, видимо, не распространялась на сверхъестественную силу пробуждающегося ото сна ликантропа.       С этим осознанием она поднялась с кровати. Движения её были осторожными, выверенными, будто она боялась раздавить не только будильник, но и само пространство вокруг. Пол под босыми ногами не провалился, дверная ручка не осталась в руке. Уже победа.       Утренний ритуал был отлажен до автоматизма: душ, чистка зубов (со щёткой приходилось обращаться как с хрустальной вазой), одевание.       Она остановилась перед зеркалом в прихожей, вцепившись пальцами в деревянную раму. Отражение было её, бесспорно. Те же черты, те же волосы, собранные в небрежный хвост. Но что-то было не так. Что-то, что заставляло прохожих на улице инстинктивно отводить взгляд, а бывшим коллегам говорить с ней чуть тише и вежливее.       Роза наклонилась ближе к стеклу, всматриваясь в свои глаза. Коричневые. Обыкновенные карие глаза. Такими их знал Доктор. Такими она видела себя всю жизнь. Но сейчас, в сером свете лондонского утра, пробивавшегося сквозь занавеску, в их глубине таился странный, медовый отсвет. Не золотой, нет. Пока ещё не золотой. Так, позолота по краю радужки, едва уловимая, будто свет от далёкой звезды, которую видишь боковым зрением, но стоит посмотреть прямо — она исчезает.       — Лицо вернулось, а глаза подводят, — прошептала она своему отражению.       Это была не физическая боль. Физическую боль она почти не чувствовала. Это была боль от осознания, что её тело, её самое обычное человеческое тело, стало для неё чужой территорией, минным полем, на котором она была и сапёром, и потенциальной жертвой.       Она глубоко вздохнула, отпустила раму (на дереве остались едва заметные вмятины) и накинула куртку. Пора на работу. В её кармане лежали ключи от квартиры, несколько монет, пара купюр и скомканный листок с графиком. Обычная жизнь обычной Розы Тайлер.       Если только обычные девушки по утрам не раздавливали будильники одним прикосновением и не видели в зеркале отсвет чужой дикой души в своих глазах.       Она вышла из квартиры, щёлкнув замком. Тишина за её спиной снова воцарилась полная, нарушаемая лишь мерцающим светом разбитого циферблата на тумбочке — немого свидетеля той силы, что будила её каждое утро вместо звонка.