Оборотень на Пауэлл Истейт

      Утро пришло не с пением птиц, а с тяжёлым, судорожным вздохом над самым ухом.       Для Розы, которая и в лучшие времена ненавидела ранние подъёмы, а теперь, когда её обострённый слух вообще мешал нормально высыпаться, рассвет был понятием чисто теоретическим. Но тепло человека рядом и его мерное, пусть и одинокое, сердцебиение убаюкали её бдительность, позволив телу расслабиться впервые за долгое время. Она спала глубоким, вязким сном, игнорируя свет из окна и звуки просыпающейся школы.       Поэтому, когда источник тепла под боком внезапно дёрнулся и исчез, её первой реакцией было недовольное, хриплое мычание. Она вслепую пошарила рукой по простыне, пытаясь вернуть «грелку» на место, но наткнулась лишь на остывшую пустоту.       Роза с трудом разлепила один глаз. Мир был мутным и слишком ярким.       Джон сидел на краю кровати спиной к ней — неестественно выпрямившись и вцепившись пальцами в край одеяла.       — Роза… — выдохнул он шёпотом, в котором смешались паника и глубокое смущение. — Прошу, прости меня.       — М-м-м? — только и смогла выдавить она, зарываясь лицом обратно в подушку. Мозг отказывался обрабатывать сложные предложения. — Что стряслось? Война? Пожар?       — Я… Я обнимал тебя, — признался он голосом человека, совершившего святотатство. — Это вышло случайно, во сне. Я не хотел быть навязчивым. Видимо, старые привычки сильнее, чем я думал.       Роза моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на его напряжённой спине. До неё медленно доходил смысл слов. Он корил себя за то, что прижался к законной (в его понимании) жене? В такую-то холодину?       — Джон… — пробормотала она, чувствуя, как веки снова слипаются. — Сейчас раннее утро. А утром ничего не считается. Ты, наверное, просто замёрз.       Он наконец рискнул оглянуться через плечо. Увидев, что она не вскакивает в гневе, а лишь сонно моргает, Джон немного расслабился, хотя неловкость никуда не делась. Для него, считавшего, что не видел жену целую вечность, эта внезапная физическая близость казалась незаслуженным подарком, который он украл.       — Да… здесь ужасно дует от окна, — он слабо улыбнулся. — А ты… ты такая тёплая. Я и забыл, как это бывает.       Он сказал это просто, как факт. Для его памяти это было нормой.       — Я работаю лучше любой грелки, — проворчала она в подушку, уже проваливаясь обратно в сон. — Пользуйся, пока я добрая.       Впрочем, её доброты вряд ли хватит надолго, если у Джона была та же дурацкая привычка будить её ни свет ни заря, что и у Доктора.       Джон тихо, с облегчением рассмеялся.       — Буду иметь в виду, миссис Смит.       Он потёр лицо ладонями, окончательно прогоняя сон, и взглянул на часы.       — Ох, уже почти семь. С минуты на минуту придёт Марта с завтраком.       Роза лишь глухо простонала в ответ. Семь утра. И Марта со своей неуёмной энергией. Варварство.       — Спи, спи, — поспешно зашептал он, вставая с кровати и стараясь не скрипеть пружинами. — Я… Я постараюсь не шуметь.       Он подхватил халат со стула и на цыпочках прокрался в угол комнаты. Вскоре раздался плеск воды, льющейся в таз, затем фырканье и шорох ткани. Для чуткого слуха Розы эти звуки были громкими, но странно уютными. Они говорили о том, что она не одна. Что рядом есть кто-то, кто бережёт её сон.       Затем послышались шаги и скрип пера по бумаге: Джон сел за стол. Роза уже почти уснула, когда в дверь постучали.       — Войдите, — отозвался он, откладывая перо.       Дверь отворилась, и в комнату шагнула Марта.       — Доброе утро, сэр. Ваш завтрак и утренняя газета, — произнесла она ровным, профессиональным тоном и прошествовала к столу.       Запах ударил в ноздри мгновенно: горячий чай, настоянный ровно столько, сколько нужно; масло, тающее на свежеподжаренном тосте; овсянка, щедро сдобренная сливками и мёдом. Этот аромат наполнил комнату, вытесняя затхлый дух старой мебели и ночной сырости.       Роза, которая до этого момента игнорировала и шум за стенами, и скрип пера Джона, и даже стук двери, вдруг дёрнулась. Её ноздри трепетали, жадно втягивая воздух.       Для её изголодавшегося организма, которому накануне досталась лишь пресная овсянка, запах еды оказался мощнее любого будильника. Роза резко села на кровати, отбрасывая одеяло. Волосы торчали во все стороны, а глаза были ещё мутными, но взгляд с пугающей, почти хищной точностью сфокусировался на одной-единственной точке в пространстве.       На подносе.       Она не смотрела на Джона, не замечала Марту. Весь её мир сузился до запаха масла и хлеба. Она подалась вперёд, словно гончая, уловившая след, и в этом движении было так мало от «леди» и так много от голодного зверя, что выглядело это комично и пугающе одновременно.       Марта, расставлявшая тарелки, бросила быстрый взгляд на подругу и поперхнулась воздухом. Вид взлохмаченной Розы, гипнотизирующей завтрак с интенсивностью, достойной шекспировской трагедии, был выше её сил. Уголки губ Марты предательски поползли вверх, грозя превратиться в откровенную ухмылку.       Она поспешно прикусила щёку и опустила голову. Мистер Смит, при всей его доброте, очень серьёзно относился к субординации. Получить выговор за неуместное веселье с утра пораньше в её планы не входило.       — Спасибо, Марта, — донёсся голос Джона. Он старательно отводил взгляд от Розы в ночной сорочке, с преувеличенным интересом уткнувшись в газету. — Можешь идти.       — Да, сэр, — голос Марты прозвучал подозрительно пискляво. — Приятного аппетита.       Взгляд Розы медленно отклеился от подноса и переполз на Джона, который всё ещё держал газету вверх ногами. Кажется, только сейчас до её затуманенного сознания дошло, что она сидит посреди комнаты, напоминая голодного пса перед миской.       — Еда? — хрипло спросила она.       — Завтрак, — подтвердил Джон с улыбкой в голосе. — И он весь твой, Роза. Если ты, конечно, пообещаешь смотреть на него чуть менее кровожадно.       Роза уставилась на тост. Тост смотрел на Розу своим румяным, маслянистым боком.       — Ничего не обещаю, — буркнула она и потянулась к тарелке.       

***

      Прошёл месяц. Целая вечность в ритме размеренной школьной жизни 1913 года и одновременно — лишь миг в масштабах бесконечной охоты, что шла за её стенами. Роза вжилась в роль миссис Смит с пугающей лёгкостью. Её дни делились надвое: она либо была тенью Джона, его молчаливым стражем в коридорах и классах, либо исчезала в тишине библиотеки, пока он вёл уроки.       Старая мисс Клэрис, библиотекарша, оказалась не гоблинихой, как рисовала Марта, а скорее затворницей-аскетом, чьим истинным божеством был порядок. Её «храм знаний» нельзя было осквернять небрежностью. И главным грешником в её глазах был, конечно, рассеянный мистер Смит, вечно забывавший вернуть книги. Спасением и негласным посредником стала его «добросовестная жена» Роза, которая не только возвращала тома, но и по собственной инициативе предложила помощь. Сидеть без дела в четырёх стенах было невыносимо, а механическая, упорядочивающая работа успокаивала её собственный, бурлящий внутри хаос.       Воскресные походы в церковь стали рутиной. Роза сидела рядом с Джоном на жёсткой скамье, слушая проповеди, и ловила себя на мысли, что ощущает нелепое, почти домашнее спокойствие от этого ритуала. А субботы… субботы были их временем. Пикники на холме с видом на унылую, но живописную долину. Прогулки по деревне, где Джон вежливо раскланивался с местными, а она держалась подле него, чувствуя на себе любопытные взгляды. Или просто долгие бесцельные блуждания по окрестным полям.       Именно на этих прогулках Джон любил вспоминать. Его воспоминания были странной, волшебной мозаикой, сложенной из осколков её настоящей жизни с Доктором, но увиденных под другим, мягким, человеческим углом.       Он помнил, как они познакомились, когда она «работала на базаре» (Роза едва не подавилась воздухом, представив прилавок в «Хенриксе»). Он с теплотой рассказывал, как впервые получил пощёчину от её матери, когда пришёл просить её руки (этот эпизод, столь ярко пересказанный, заставил Розу рассмеяться до слёз — она живо представила лицо Джеки Тайлер, встретившей на пороге мужчину, который был намного старше её дочери). Он «вспоминал» их совместные поездки в «удивительные места» (тут его описания становились смутными, больше похожими на сны о чужих городах под незнакомыми солнцами), их споры и их примирения.       Роза слушала. Сначала из вежливости, потом — с нарастающим, щемящим интересом. Детали были слишком точными. Слишком про них. Это не была просто случайная подстановка её имени в чужой шаблон. Это было так, словно кто-то взял саму суть её отношений с Доктором, всю их сложность, боль и восторг, и пропустил через фильтр невинности, лишив космического масштаба, но оставив эмоциональную сердцевину.       Сомнение начало точить её изнутри. А точно ли Доктор просто «спит»? А точно ли Джон Смит — всего лишь искусственная личность, марионетка, созданная аркой-хамелеон? Он был так… целостен. В его доброте не было расчёта, в его рассеянности — притворства, в его взгляде на неё — той самой глубины, которую она узнавала. Он был Доктором, но лишённым бремени веков и войн. Доктором, который мог позволить себе быть просто Джоном: влюблённым, немного смешным, беззащитно преданным мужем, искренне верившим, что его жена вернулась.       Каждый раз, когда он брал её руку, помогая перейти через ручей, или тихо смеялся над её шуткой, или смотрел на неё тем взглядом, в котором читалась вся вселенная их вымышленного прошлого, Роза чувствовала, как граница между ролью и реальностью становится всё тоньше. Она больше не просто охраняла сон Повелителя Времени в человеческой оболочке — она жила с человеком, который, возможно, и был Доктором, просто на время забывшим, кто он.       На удивление, страх Розы оказался сильнее самой угрозы. Тот первый, позорный всплеск ревности так и остался единичным случаем. Больше никаких взрывов, никакого золотого свечения, сжимающихся кулаков или потребности в дыхательных упражнениях. Внутренний зверь, казалось, уснул, и Роза не понимала почему.       Возможно, виной была эта странная, размеренная жизнь с её чёткими ритмами: скучные будни, тишина библиотеки, субботние прогулки, воскресная служба. Монотонность обезвреживала. А может, дело было в Джоне. В том, как он существовал рядом с ней — не как Доктор, бросающий вызов вселенским угрозам, а как человек, который, казалось, всей своей сутью был настроен на её спокойствие. Он был внимателен, предупредителен, и в его заботе не было тревожной, всевидящей остроты Повелителя Времени. Это была простая, человеческая опека. Особенно в полнолуние — почему-то именно тогда он становился чрезмерно заботливым, то и дело поглядывая на неё, поправляя шаль, предлагая чай. Она не знала причины, но эта опека была приятной, как тёплая грелка для души.       И ещё одно чудо: её собственные кошмары исчезли. Больше не было бесконечных бетонных коридоров, погони, безответного зова к стае, от которого она просыпалась с солёным вкусом слёз на губах. Здесь, в этой мрачной школе 1913 года, её сон был глубоким и безмятежным, как у ребёнка.       Зато кошмары пришли к Джону. Не каждую ночь, но регулярно. Он просыпался с тихим стоном, дрожа, а лоб его покрывался испариной. Ему снились «невозможные вещи»: гул гигантских машин, скрежет материализации, огни чужих городов, крики на незнакомых языках, чувство падения с бесконечной высоты. Ужас был вселенским, но приходил он к обычному человеку.       Наутро, за завтраком или во время вечернего чая, он часто делился с ней этими видениями, записывая их потом в толстую кожаную тетрадь, которую в шутку называл «Дневником невозможных вещей». Он говорил о них с лёгким смущением, словно извиняясь за свою «богатую фантазию».       — Мне опять снилась эта синяя коробка, — мог сказать он, размазывая джем по тосту. — И она гудела, как живая. Странно, правда?       — Очень, — соглашалась Роза, притворно озабоченно качая головой.       Или он вздыхал, глядя в окно:       — А прошлой ночью мне снилось, будто я куда-то падаю. И падаю очень долго. А вокруг — звёзды. Смешно, да? Учитель истории, падающий среди звёзд.       — Смешно, — шептала она, зная, что это не сон, а память о тысячах падений сквозь время и пространство.       Слушая его, Роза чувствовала себя одновременно обманщицей и посвящённой. Она знала, что его «сны» — самые что ни на есть реальные воспоминания, прорывающиеся сквозь пелену человеческого сознания. И в этих тихих исповедях, в его доверчивом взгляде, когда он ждал её оценки своим «глупым снам», была особая, горькая близость. Она охраняла не просто его тело, а правду, которая для него самого была лишь игрой разума.       — Ты в беде, — как-то заявила Марта, отхлёбывая чай из толстой фарфоровой чашки во время одного из их секретных чаепитий с печеньем, «позаимствованным» из школьных запасов.       — Ты о чём? — Роза нахмурилась, отламывая кусочек печенья.       — Ты привязываешься к Джону Смиту. По-настоящему.       Роза фыркнула.       — Не неси чепухи. Это часть роли. Нужно же выглядеть правдоподобно.       — Правдоподобно — это да, — Марта прищурилась. — Но я видела, как ты смотрела на него сегодня утром, когда провожала на уроки. Вся такая при параде, хлопая ресничками… Бедный мистер Смит покраснел до корней волос и споткнулся о порог, уходя. Это уже не «правдоподобно», это личное.       — А, это, — Роза усмехнулась. — Это часть моего нового хобби. Лёгкий, совсем невинный флирт ещё никому не вредил. Мне просто интересно посмотреть, как потом Доктор будет корчиться от смущения, когда всё вспомнит.       Марта покачала головой, поставив чашку с лёгким стуком.       — Ну-ну. Играй-играй в свою игру. Только смотри, не заиграйся. А то твой бедный «муженёк» может неправильно понять все эти вздохи и томные взгляды. Решит, что его жена не просто вернулась, а готова возобновить… ну, всё. А потом проснётся Доктор, и что тогда? Скажешь ему, что это было всего лишь «хобби»?       Роза понимала, о чём говорит Марта. В её «хобби» уже не было прежней остроты. Она ловила себя на том, что ждёт этих утренних проводов, этих вечерних разговоров, его смущённой улыбки. И мысль о том, что это может закончиться, когда Доктор вернётся, вызывала уже не злорадное предвкушение, а смутную, щемящую тревогу.       — Он не поймёт, — тихо сказала она, больше себе, чем Марте. — Джон так искренне верит в эту жизнь…       — Вот именно, — кивнула Марта уже без насмешки, а с предостережением. — А ты начинаешь верить в то, во что играешь. Будь осторожна, Роза. Для нас он — Доктор в ловушке. Для себя же он — Джон Смит, и его чувства к «Розе Смит» самые что ни на есть настоящие. Не разбивай ему сердце, даже если оно временное. И своё тоже.       Слова Марты, как холодные капли, просочились сквозь тёплую дымку самообмана, в которой тонула Роза.       — Я всё контролирую, — наконец сказала она, но это прозвучало скорее как заклинание, чем как уверенность.       — Контролируешь? — Марта мягко подняла бровь. — Роза, ты смотришь на него как на… ну, как на него. Только без той стены, которую выстроила между вами твоя обида. Конечно, я буду только рада, если это поможет вашей стене рухнуть, но ты должна помнить, что он — не новая версия. Он — та же самая сложная, безумная сущность, просто временно лишённая памяти. Все его старые ошибки, страхи, его склонность убегать от сложных разговоров и прятаться за сарказмом… они никуда не делись. Они просто спят. И когда Доктор проснётся… — она запнулась, позволяя ей достроить мысль самой.       Роза молчала, глядя на тёмную поверхность чая в своей чашке. В ней отражалось её собственное лицо — лицо человека, который слишком охотно поверил в сказку. Марта была права. Она не тянулась к какому-то идеальному, безгрешному Джону. Она тосковала по нему, чьё отсутствие всё это время было открытой раной. И сейчас эта рана временно затянулась иллюзией близости, но под тонким слоем кожи всё ещё пульсировала инфекция старых обид и нерешённых вопросов.       — Он проснётся, — прошептала Роза, — и всё вернётся на круги своя.       — Может, и не всё, — осторожно заметила Марта. — Может, этот опыт что-то изменит. В нём или в тебе. Но рассчитывать на это… опасно. Особенно для тебя.       Особенно для неё. Потому что она снова подставляла сердце под тот же самый, предсказуемый удар. Разница лишь в том, что на этот раз удар будет нанесён не отстранённостью, а исчезновением целой части того, к кому она успела привыкнуть. Джон Смит может просто перестать существовать. И что тогда останется от этих тихих вечеров и доверчивых взглядов? Только ещё одна, свежая боль.       — Я поняла, — сказала Роза. — Я буду осторожнее.       Но даже произнося эти слова, она знала, что лжёт. Осторожность была бесполезна, когда ты уже стоял на краю пропасти, глядя вниз и находя там не страх, а странное, манящее спокойствие.       Мысль об этом вызывала физическую боль где-то под рёбрами.       Вечером, когда Джон, уставший после уроков, сидел у камина с книгой, Роза наблюдала за ним украдкой. Он читал, изредка поправляя очки, и мягкий огонь играл на его лице. В этот момент он не был ни Доктором, ни просто маской. Он был здесь. Реальный, тёплый, живой. И её сердце, вопреки всем доводам разума, отзывалось на эту реальность тихим, болезненным ударом.       Разговор с Мартой не принёс покоя, а лишь обнажил пропасть, в которую Роза смотрела уже несколько недель. Осторожность стала её второй натурой: в словах, в прикосновениях, во взглядах. Она отступала на шаг, когда он делал два вперёд, смягчала свои улыбки, находила дела в библиотеке, когда чувствовала, что вечер у камина затягивается и становится слишком… домашним.       Джон это замечал. Он не говорил ничего, но в его глазах появлялась тень недоумения и тихой, ранящей тревоги. Он стал ещё более внимательным, ещё более робким, будто боясь спугнуть хрупкое существо, которое вернулось к нему, но так и не позволило приблизиться по-настоящему.       Однажды, в субботу, когда они шли по лесу, он вдруг остановился.       — Роза, — сказал он, не глядя на неё, а разглядывая узор мха на старом пне. — Я… Я сделал что-то не так?       Его голос был таким тихим, таким уязвимым, что у Розы сжалось сердце.       — Нет, Джон. Всё в порядке.       — Но ты… ты отдаляешься.       Роза замерла. Что можно было ответить? Сказать правду? «Я боюсь привязаться к тебе, потому что ты исчезнешь»? Или ещё горше: «Я помню, как больно быть рядом с настоящим Доктором, как мы умеем ранить друг друга, и я уже начинаю возводить стену снова, чтобы не пострадать ещё сильнее, когда ты вернёшься»? Это было невозможно. Солгать? Но ложь теперь давила на неё, как свинцовый плащ.       — Я просто… много думаю, — выдохнула она, и это была чистая правда.       Он посмотрел на неё, и в его глазах она увидела только смиренное, бесконечно печальное принятие. Он кивнул, как будто этого было достаточно. Как будто он уже привык к её мыслям, уходящим куда-то в недосягаемую для него даль. И это принятие, эта тихая готовность ждать у невидимой стены — ранили её сильнее любых упрёков.       

***

      Темноту комнаты разорвал не крик, а сдавленный стон. Роза проснулась мгновенно. Инстинкты давно отучили её от глубокого сна, поднимая по тревоге при малейшем намёке на опасность.       Рядом метался Джон: дыхание сбивалось, пальцы судорожно впивались в простыню.       — Нет… Роза… Не уходи…       Его голос был полон такого отчаяния, что её сердце заколотилось в ответ. Она осторожно коснулась его плеча.       — Джон. Джон, проснись. Это сон.       Он вздрогнул и дико распахнул глаза в темноте. Увидев её, он, не дав жене и слова сказать, резко рванул её к себе. В этих объятиях, стиснувших Розу до боли, не было ничего от робкого учителя.       Это была хватка утопающего. Его била крупная дрожь.       Роза замерла, а затем медленно, осторожно обняла его в ответ. Она положила ладонь ему на спину, чувствуя, как бешено колотится под рубашкой его единственное сердце.       — Всё хорошо, — тихо прошептала она ему в волосы. — Это просто кошмар. Я здесь. Я никуда не ушла.       Его дыхание постепенно выравнивалось, судорожная дрожь в плечах стихала, но руки, вцепившиеся в ткань её ночной сорочки, не разжимались. Она не пыталась высвободиться, давая ему время.       — Что тебе снилось? — спросила она наконец, когда его хватка стала чуть менее отчаянной.       — Ты ушла, — выдохнул он. — Ты развернулась и ушла. А я… я не мог догнать.       Зная природу его ночных видений, Роза не смогла сдержать горькой усмешки.       — Вообще-то, это ты ушёл, — тихо заметила она. — А не я.       Он замер. А потом его голос прозвучал глухо, сдавленно:       — Я не хотел… Клянусь, я не хотел…       Розу пробрал внезапный озноб. Ей нравилось слушать искажённые воспоминания Джона, находить в них знакомые очертания старой жизни, играть в эту странную, меланхоличную игру. Но это… признание, прорвавшееся сквозь сон, было слишком реальным. Слишком болезненным. Она попыталась отстраниться, но его руки вдруг сжались с новой силой, не отпуская.       — Я знал, что не справлюсь, — его слова лились теперь ровным, монотонным потоком, словно он зачитывал текст из чужой памяти. — Я перепробовал всё, но лекарства не было. Каждый день я видел в твоих глазах надежду… и укор. Ты ждала, что я спасу тебя, а я не мог. Этот взгляд… он был хуже любой боли. Я просто не выдержал. Я решил… что если уйду, то смогу искать свободно. Без этого давления. Перерыть всю Вселенную, заставить само время отступить, сделать что угодно… Я думал, что вернусь в ту же секунду, буквально через пять минут, с решением в руках. Но из-за одной ошибки… Всего из-за одной крошечной ошибки… всё рухнуло.       Ледяная волна прокатилась по спине Розы. Она резко, отбросив всякую осторожность, высвободилась из его объятий и приподнялась на кровати, вглядываясь в лицо мужа.       Лунный свет, пробивавшийся сквозь занавеску, позволил разглядеть его черты. Глаза были полуоткрыты, но взгляд затуманен и устремлён куда-то сквозь неё, в глубину ночи или веков. Он смотрел, но не видел её, словно говорил с призраком из своего сна.       Нет. Не из своего.       В этот момент Роза с абсолютной, сокрушительной ясностью поняла: это говорил не Джон Смит.       

***

      Роза пробиралась сквозь рождественскую толчею, прижимая к уху телефон. Из динамика прорывался настойчивый голос Шарин:       — Ну, Ро-о-за-а-а! Ты не имеешь права сидеть в одиночестве в Рождество! Это уголовное преступление против веселья! У нас будет просто небольшая тусовка, пара друзей, глинтвейн… Ты даже не представляешь, как вкусно я начала готовить!       Мысль о «небольшой тусовке» в тесной квартире Шарин, полной шума, смеха, запахов еды и алкоголя, заставила её внутреннюю сигнализацию взвыть от тревоги.       — Шар, спасибо, но я пас. Я… не в праздничном настроении.       — А это как раз то, что нужно, чтобы его поднять! Развеяться! Отвлечься от всех этих твоих… заморочек!       «Заморочек». Слишком лёгкое слово для того кошмара, который стал её новой реальностью. Огни гирлянд резали глаза, громкая музыка из магазинов давила на перепонки, а коктейль запахов — хвои, сладостей, пота — вызывал дурноту. Сейчас, в праздники, эта смесь стала настолько густой, что Роза с трудом её выносила.       — Нет, — сказала она твёрже, отворачиваясь от людского потока. — Правда, не могу. Мне ещё… нужно время.       В трубке послышалось разочарованное фырканье, и Роза поняла, что придётся пустить в ход тяжёлую артиллерию. Она понизила голос, вложив в него искусственную, дрожащую ноту:       — Шар… Мне просто… ещё тяжело без мамы. В такие дни особенно. Я пока не готова.       На другом конце провода повисла оглушительная тишина, полная раскаяния.       — Ой, Роза, прости, я совсем… Я идиотка! Конечно, я всё понимаю! Я просто хотела… ну, чтобы тебе не было одиноко.       — Всё хорошо, — поспешно ответила Роза, чувствуя, как щёки горят от стыда за эту дешёвую манипуляцию. — И слушай, чтобы ты не думала, что я совсем погрузилась в тоску… я как раз ищу тебе подарок.       — Какой? Где? Ты же помнишь, что я люблю всё миленькое? — мгновенно повеселела подруга.       — Обещаю, ты будешь в восторге. До завтра! — пропела она, сбросив вызов и сунув телефон в карман.       Пройдя ещё несколько шагов, Роза остановилась у сверкающей витрины. Взгляд скользил по рядам безделушек, пока внимание не привлекла подвеска в форме снежинки, искрящаяся в свете прожектора холодным, неземным блеском. Она на секунду задумалась: какая странная красота может быть у чего-то столь хрупкого и столь временного…       И в этот момент кто-то резко толкнул её плечом, проносясь мимо.       — Эй! — окликнула Роза на автомате.       Внутри тут же встрепенулось нечто опасное, но она мгновенно подавила этот порыв, привычно усмиряя бурю в крови. Она справлялась. Долгие месяцы работы над собой, последние недели относительно мирных выходов в люди… Она не позволит какому-то невеже в толпе всё испортить.       — Простите, тысячу извинений! — раздался знакомый, запыхавшийся голос. — Я ужасно спешу!..       Человек обернулся, и их взгляды встретились.       Мир вокруг Розы остановился. Она узнала его мгновенно: все её обострившиеся чувства, инстинкты, сама искажённая сущность — всё это взвыло от узнавания.       Доктор.       Он стоял, пытаясь отдышаться, в своём коричневом костюме, но без привычного пальто. В глазах, которых она так давно не видела, горел тот самый безумный блеск приключений, лихорадочная, сфокусированная энергия, какую она помнила по дням, когда он что-то отчаянно чинил или вычислял. Тот самый блеск, что исчез, когда он начал смотреть на неё как на проблему, требующую решения.       Он был цел. Невредим. Не пленник, не жертва катастрофы. Он просто… был. Здесь. В Лондоне. В день, когда она отказывалась от глинтвейна с подругой, потому что боялась себя.       Вся её боль, всё ожидание, все оправдания, придуманные для него («он ищет способ», «он в беде», «он не мог вернуться»), — всё это рухнуло в одно мгновение, скомкавшись в шар горькой, удушающей правды.       Он её бросил. Именно так, как она и подозревала в самые тёмные ночи. Бросил и… жил дальше: спешил по своим делам сквозь праздничную суету, вернувшись к привычным приключениям.       — Роза? — его голос был тихим, полным чистого, немого изумления. Не радости встречи. Не ужаса. Просто шока. Словно он наткнулся на призрака там, где меньше всего ожидал.       И это — это отсутствие ожидания — ранило сильнее любого слова, сильнее любого объяснения.       Зверь внутри неё рванулся на свободу. Предательские слёзы хлынули сами, застилая взор. Она чувствовала, как чешутся пальцы, как по коже пробегают разряды знакомой энергии.       — Рождество… Сегодня Рождество, — прошептал Доктор, словно вспомнив о чём-то важном. Затем его глаза расширились, и в них наконец плеснулась настоящая, леденящая паника. — Нет… Нет, нет, нет, нет…       Но его страх уже ничего не менял. Его паника была лишь спичкой, брошенной в бензин её ярости и горя. Если она останется здесь ещё на секунду, эта улица, эти гирлянды, этот праздник — всё окрасится в один цвет. Кровавый.       Выработанный инстинкт сработал быстрее разума. Роза, не вытирая слёз, резко развернулась и бросилась бежать. Не думая куда — просто прочь. От него. От этого места. От себя самой, готовой вот-вот вырваться наружу. Её контроль трещал по швам, держась на одной-единственной нити воли. И она боялась лишь одного — что он побежит за ней. Что его голос, его шаги настигнут её и окончательно перережут эту нить.       Она мчалась, налетая на прохожих, не слыша возмущённых возгласов и ни разу не оглянувшись. Но где-то на грани слуха, сквозь гул крови в ушах, она ждала. Ждала, что вот-вот его пальцы вцепятся ей в плечо, а голос позовёт по имени.       Но этого не случилось. Шаги за спиной не раздались.       Когда она наконец влетела в тёмный, безлюдный переулок и прислонилась к холодной кирпичной стене, давясь рыданиями и пытаясь загнать обратно своё чудовище, до неё дошла горькая, окончательная истина.       Доктор не побежал за ней.       Он её отпустил. Бросил на произвол судьбы. Снова.       

***

      — Так вот как всё было… — с жалостью в голосе протянула Марта. Они, как обычно, сидели за тайным чаепитием, но чай давно остыл, превратившись в мутную коричневую жидкость, к которой ни одна из них так и не притронулась.       — Ага, — коротко кивнула Роза, сжимая ладони на коленях. Пальцы всё ещё слегка дрожали. — И теперь я весь день хожу и боюсь к чему-либо прикоснуться, чтобы не сломать.       — Ну, это… объяснимо, — осторожно заметила Марта. — А Джон? Он помнит что-нибудь? Как он вёл себя утром?       — Ты же сама видела, — Роза махнула рукой. — Улыбался, говорил о погоде, спрашивал, понравился ли мне завтрак. Как обычно. Будто ничего и не было.       — А ты уверена, что это… был Доктор? — Марта нахмурилась, обхватив ладонями холодную чашку. — Может, ваша ссора с Джоном, из-за которой он ушёл… может, она тоже случилась как-то… ну, похожим образом? Вдруг ТАРДИС продумала и это заранее?       Роза закрыла глаза, чувствуя, как в висках начинает стучать.       — Я не знаю, Марта. Честно. И не то чтобы мне страшно хотелось докапываться. Ты представь: я, его примерная, только что вернувшаяся супруга, подхожу к нему за вечерним чаем и говорю: «Дорогой, а напомни-ка, с чего это ты решил однажды взять да сбежать от своей благоверной?». Думаешь, это прозвучало бы нормально?       Марта задумалась, медленно покачивая головой.       — Ну… может быть… — начала она, но тут же осеклась. — Нет, ты права. Ты спросить не можешь. А если спрошу я — преданная горничная, которая якобы служит в семействе Смитов с малолетства, — она закатила глаза, живо представляя себе эту нелепицу, — это вызовет больше вопросов, чем даст ответов. Да и не дело это — прислуге совать нос в господские ссоры.       Марта с раздражением стукнула пальцем по столу:       — Это классовое неравенство начинает действовать мне на нервы сильнее, чем вечно недосоленная бурда, которую они называют супом.       Роза её понимала. Ей, в статусе «миссис Смит», было проще. Ей прощали лёгкие странности: сдержанные манеры, необходимые, чтобы не распугать учеников одним лишь взглядом; немногословность, выручающую от случайных срывов; и даже «образованность», которую она успешно имитировала, штудируя книги в библиотеке. Местные дамы, особенно Джоан, упали бы в обморок, узнав, что жена учителя даже школу не окончила.       Роза находилась в привилегированном, пусть и тесном, пузыре. Марта же каждый день принимала на себя полный, неразбавленный удар эпохи: снисходительные взгляды, пренебрежительные окрики, абсолютное бесправие. Её роль была куда опаснее и унизительнее.       — Хотя есть один способ это прояснить… — задумчиво протянула Марта, подперев щёку рукой.       — Что прояснить?       — Кто это говорил вчера — призрак Доктора в его голове или же «придуманные» воспоминания Джона Смита.       — И каким же чудом? — Роза скептически приподняла бровь. — Прямо спросить нельзя. Натравливать кого-то другого — опасно и глупо. Остаётся только гадание на кофейной гуще.       — Не совсем. Завтра ночью полнолуние.       — И что? — Роза пожала плечами. — Я же сто раз говорила: луна на меня никак не влияет. Я не «классический» оборотень, Марта. Максимум, что может случиться: если она вдруг приблизится к Земле, я, наверное, вздрогну. Как и все нормальные люди.       — Я не о твоей трансформации, — терпеливо пояснила Марта. — Я о Джоне. Вспомни, как он вёл себя в прошлое полнолуние.       Роза вспомнила. Слишком хорошо вспомнила. Его почти физическое беспокойство, навязчивые взгляды, гиперопеку — будто он инстинктивно чувствовал приближение… чего-то. Её глаза медленно расширились.       — Ты хочешь сказать… он знает? Догадывается обо мне? — её голос упал до недоверчивого шёпота.       — Это могло бы многое объяснить, — кивнула Марта. — В своём сне он говорил о поисках лекарства. Если в голове Джона Смита живёт знание о твоей… проблеме, то он вполне мог иметь в виду именно это. Своими силами, как обычный человек, он пытался найти способ помочь тебе.       Мысль была одновременно безумной и пугающе логичной. Но практическая сторона приводила в ступор.       — И как ты предлагаешь это проверить? — Роза смотрела на подругу, будто та окончательно рехнулась. — Я должна перед ним… превратиться? «Дорогой, не принесёшь чаю? А, кстати, сейчас я стану огромным волкоподобным существом, не пугайся, ладно»? А если он НЕ знает, что тогда? — в её голосе прорезался настоящий страх. — Мне придётся выпрыгнуть в окно и бежать, пока он не поднял на ноги всю школу с вилами и факелами. А то и хуже — пока он сам не попытается меня остановить. По-джентльменски.       Марта помолчала, обдумывая препятствие. Практицизм будущего врача боролся в ней с авантюризмом спутницы Доктора.       — Хорошо, — наконец сказала она. — Рисковать твоей безопасностью и нашим прикрытием — последнее дело. Но просто понаблюдать мы можем. Завтра вечером устроим всё так, чтобы он оказался рядом, когда… ну, когда твоё состояние станет более заметным. Без всяких превращений, — она подняла руку, упреждая протест Розы. — Просто сымитируем те моменты, когда контроль даётся тебе труднее. Когда ты более… чувствительна. Мы создадим такую ситуацию и посмотрим на его реакцию. Если он знает, он проявит не просто заботу, а целенаправленное понимание. Попытается помочь как-то специфически. Если нет… ну, тогда он просто испугается за жену, у которой, по его мнению, мигрень или истерия.       Роза с сомнением покачала головой.       — Это опасно. Для всех. Если я потеряю контроль даже на секунду…       — Не потеряешь, — твёрдо сказала Марта. — Потому что я буду рядом. И мы подготовимся. Это будет контролируемый эксперимент. Как в медицине. Только вместо пациента — твой муж, а вместо болезни… твоя сверхъестественная сущность.       Звучало это всё ещё безумно. Но в безумии крылось рациональное зерно. Пассивное наблюдение. Без прыжков в окно. И шанс получить ответ, не разбивая хрупкую иллюзию их жизни.       — Ладно, — сдалась Роза, чувствуя, как в животе завязывается тугой узел из тревоги и болезненного любопытства. — Но если что-то пойдёт не так…       — Если что-то пойдёт не так, — перебила её Марта, — у нас будет только один выход. Притворишься, что это обычная женская слабость, припадок, или что ты отравилась здешним «супом» — что угодно. А я, как верная служанка, брошусь на помощь и уберу тебя с его глаз. Никакой «особой» власти у меня нет, но сыграть роль растерянной девушки, суетящейся вокруг хозяйки, я смогу.       Она улыбнулась, но улыбка вышла напряжённой. Они обе понимали, на что идут. Это была игра с огнём, где пламенем была сама Роза, а Марта могла лишь стоять рядом с вёдрами песка, которые в 1913 году назывались «приличиями». Но альтернатива — жить в неизвестности, терзаясь гнетущей догадкой и снова качаясь на эмоциональных качелях, — была, возможно, ещё опаснее.       

***

      Всё утро Роза провела в размышлениях, ища способ подтвердить свою догадку к вечеру. Ей нужен был стресс-тест, но контролируемый. Ситуация, где Джон проявил бы себя, но никто не пострадал бы физически.       Сумбурная идея с «голодным пайком» и куском мяса была, конечно, логичной с точки зрения проверки инстинктов, но Роза отмела её сразу. Рисковать детьми? Превращать школу в охотничьи угодья, если она потеряет контроль от голода? Нет. Она не была настолько безумна.       Решив проветрить голову, она вышла на прогулку по школьному двору. Роза брела вдоль живой изгороди, погружённая в мысли, когда впереди показалась знакомая строгая фигура в сером.       Джоан Редфёрн.       Первым порывом Розы было свернуть на боковую тропинку. За прошедший месяц она довела искусство избегания сестры-хозяйки до совершенства. Их встречи всегда оставляли после себя неприятный осадок: смесь ревности и классового высокомерия. Но свернуть сейчас значило бы показать слабость.       Роза опустила голову, изображая глубокую задумчивость, и попыталась просто пройти мимо, ограничившись коротким кивком.       — Миссис Смит, — голос Джоан прозвучал негромко, но хлёстко, как удар линейкой по столу. — Разве вас не учили, что проходить мимо знакомых, не поприветствовав их должным образом, — верх невоспитанности?       Роза остановилась. Внутри мгновенно всколыхнулось глухое раздражение. Она не любила, когда её отчитывали, а зверь внутри — и подавно.       — Простите, сестра Редфёрн, — ответила она, оборачиваясь и натягивая вежливую улыбку. — Я задумалась. Добрый день.       Джоан не улыбнулась в ответ. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на Розу своим фирменным сканирующим взглядом — тем самым, от которого, казалось, даже пуговицы на одежде чувствовали себя виноватыми.       — «Задумалась», — повторила она с лёгкой иронией. — Вы часто бываете… рассеяны. Я наблюдаю за вами, миссис Смит.       — Надеюсь, шоу вам нравится, — не удержалась Роза.       Уголок губ Джоан дёрнулся.       — Вы держитесь вызывающе. Не как подобает супруге уважаемого учителя. Ваша походка, ваша манера говорить… — она сделала шаг ближе. — Даже брак с таким джентльменом, как мистер Смит, не может скрыть отсутствия должного воспитания. Истинная леди видна по осанке, а не по штампу в документах.       Роза почувствовала, как ногти впиваются в ладони. Кровь прилила к лицу.       — Вы переходите границы, — процедила она.       — Я лишь констатирую факты, — холодно парировала Джоан. — То, как вы общаетесь с прислугой… С этой Мартой. Вы шепчетесь по углам, смеётесь, ведёте себя с ней как с равной. Это недопустимо. Это подрывает авторитет мистера Смита. Вы тянете его вниз, милая моя. Туда, откуда вы сами родом.       — Я просто проявляю дружелюбие, — фыркнула Роза, — или вам не знакомо такое понятие? Или вы способны проявлять его только к людям высокого статуса? Или… к чужим мужьям?       Джоан замерла, густо покраснев от гнева. Она медленно выпрямилась, становясь, казалось, ещё выше и неприступнее.       — Вульгарность, миссис Смит, — язвительно произнесла она. — Это единственное, в чём вы действительно преуспели. Ваша попытка оскорбить меня столь низким намёком лишь подтверждает мою правоту. Вы не ровня ему. И никогда ею не были.       Она сделала ещё шаг вперёд, вынуждая Розу, вопреки желанию, отступить.       — Вы думаете, я не вижу? — продолжила Джоан, понизив голос до змеиного шёпота. — Вы думаете, никто не замечает? То, как он смотрит на вас. Не с любовью, милая моя, а с тревогой. Словно он ждёт, что вы вот-вот разобьёте что-то ценное или скажете какую-нибудь глупость, за которую ему будет стыдно.       Слова ударили Розу под дых. Это была ложь — она знала, что Джон никогда так не думал, — но в устах Джоан это звучало как страшная, искажённая правда.       — Мистер Смит — человек науки, культуры и глубокой души, — безжалостно продолжала медсестра. — А вы… Вы для него — загадка, которую он по своей доброте пытается разгадать, но которая лишь тяготит его. Вы чужая здесь. Вы дикая, необразованная и… — она брезгливо сморщила нос, словно уловив неприятный запах, — …вульгарная.       Роза почувствовала, как внутри поднимается горячая волна. Сердце застучало в горле.       — Вы ничего о нас не знаете, — прохрипела она.       — Я знаю достаточно, — оборвала её Джоан. — Я видела его до вашего приезда. Он был одинок, да. Но он был спокоен. А с вами… С вами он похож на человека, который несёт чемодан без ручки. Тяжело, неудобно, но бросить воспитание не позволяет. Вы не его жена. Вы — его крест. И рано или поздно его спина сломается.       Это был финал. Джоан безжалостно ударила по самым уязвимым местам: по страху быть обузой, по ужасу стать той, кто сломает Доктору жизнь.       В ушах Розы зазвенело. Мир вокруг накренился, окрашиваясь в багровые тона ярости и боли. Она почувствовала, как зверь внутри взревел, требуя разорвать эту чопорную, жестокую женщину на куски.       Она не могла ответить. Если она сейчас откроет рот, оттуда вырвется не человеческая речь, а рык.       Не говоря ни слова, Роза резко развернулась, чувствуя спиной победный взгляд Джоан, и, едва не переходя на бег, устремилась к зданию школы. Ей нужно было успокоиться. И во всём здании было только одно место, которое успокаивало её за секунды.       Она ворвалась в их комнату и захлопнула дверь, привалившись к ней спиной. Грудь ходила ходуном. Она зажмурилась, пытаясь подавить рёв, рвущийся из горла.       — Роза?       Тихий голос заставил её открыть глаза.       Джон сидел за своим письменным столом с пером в руке. Его лицо было спокойным, но стоило ему взглянуть на неё, как выражение мгновенно изменилось.       Джон не задал ни единого вопроса. Он отбросил перо, резко поднялся, опрокинув стул, и в два больших шага преодолел расстояние между ними. Он не отшатнулся, как она думала. Наоборот, он подошёл вплотную, мягко, но настойчиво взял её за плечи и повёл к креслу у камина.       — Садись, — скомандовал он тихо. — Вот так. Дыши, Роза. Просто дыши.       Он усадил её, а сам опустился перед ней на колени, перехватив её руки.       — Всё хорошо, — шептал он, глядя ей прямо в лицо. — Ты здесь. Ты в безопасности. Просто расслабься.       Роза смотрела на него, тяжело дыша. Его спокойствие действовало как якорь. Зверь, встретив не страх, а уверенную заботу, начал отступать, ворча и огрызаясь.       — Со мной всё в порядке, — прохрипела она, пытаясь выдернуть руки. — Просто… пробежалась по лестнице.       — Не лги мне, — мягко, но твёрдо оборвал её Джон. — Я же вижу.       — И что же ты видишь?       — Твои глаза. Они светятся.       Роза замерла. Сердце пропустило удар. Вот он, момент истины. Момент, когда он должен испугаться, назвать её монстром и схватить ружьё.       — Не говори глупостей, тебе показалось, — выдавила она жалкую, бесполезную ложь. — Это… Это просто свет от окна. Или игра теней. Ты устал, Джон…       Он покачал головой. В его взгляде была такая грустная, всепонимающая мудрость, что Розе стало стыдно за свои попытки выкрутиться.       — Мне не показалось, Роза. Я уже видел это раньше. Много раз.       Роза уставилась на него, забыв, как дышать.       — Ты знаешь, — выдохнула она.       Джон слегка нахмурился, посмотрев на неё так, словно она сказала глупость.       — Конечно, я знаю. Ты что, думала, я мог забыть из-за нашей разлуки? — он покачал головой, и его пальцы слегка сжали её ладони. — Я просто… не говорил. Боялся причинить ещё больше боли. Словно любым упоминанием об этом я лишь снова бережу ту рану.       Значит, те слова, тот ночной поток сознания о лекарстве и ошибке действительно прозвучали от Джона Смита, как и предполагала Марта?       Если так подумать, это было логично. Не было ничего удивительного в том, что ТАРДИС не только подготовила всё для его жизни в 1913-м, но и вплела в ткань ложных воспоминаний Джона ключевые знания. Не из холодного расчёта, а из инстинктивной, почти материнской заботы. Она дала Джону понимание, что Роза — не просто жена (хотя Роза до сих пор не могла понять, почему старушка выбрала для неё именно такую роль), а что она ранена, что её природа хрупка и опасна и за ней нужен особый уход. Она вложила в него не инструкцию по обращению с угрозой, а инстинкт защитника, заточенный под её конкретную уязвимость.       — Всё в порядке, Джон, — сказала Роза на этот раз мягче. Она даже сумела улыбнуться. — Просто… немного переволновалась. Спасибо, что ты рядом.       — Ты уверена? Может, принести чаю?       — Нет. Всё в порядке, правда.       Его лицо осветилось облегчением, и он нежно потёр её ладони большими пальцами.       «Какой естественный отклик, — подумала она уже без едкого сарказма. — Видимо, таким старушка и видит идеального мужа».       

***

      Первым порывом было бежать. Унестись прочь из этого города, от этих гирлянд, от самой памяти о его лице в толпе. Может, к Саре Джейн? У неё на чердаке было тихо, пахло пылью и старой бумагой, и там можно было спрятаться, как в берлоге.       Но эта мысль угасла, едва возникнув. Она не может. Не может прийти к Саре Джейн с опущенной головой и сказать: «Всё, что ты для меня сделала, всё, чему учила, — зря. Я сломалась. Увидела его и рассыпалась, как хрупкая игрушка». Сара Джейн, которая выстояла после стольких испытаний, которая научила её дышать и держать строй… Она не вынесет, если Роза предаст её надежды.       Но ведь это правда. Она — слабачка. Жалкая, никудышная слабачка. Иначе она не сбежала бы с той улицы, как загнанный зверь. Иначе она стояла бы сейчас у прилавка, выбирая дурацкий блестящий подарок для Шарин, а не сидела бы, прижавшись спиной к голой стене своей квартиры, размазывая по лицу злые, солёные слёзы. Она заперлась, забаррикадировав дверь тяжёлым диваном, а единственное окно в гостиной загородила массивным шкафом, словно боялась не его, а саму себя. Боялась, что внутренний зверь, разбуженный этой встречей, вырвется на свободу и пойдёт по следу. Или, что ещё хуже, просто сметёт всё на своём пути в бессильной, слепой ярости.       Она обхватила колени руками, вжалась в угол, будто стараясь стать меньше, незаметнее, раствориться в штукатурке. Слёзы текли сами по себе. Она проиграла, и теперь её крепость — эти четыре стены, которые она так ненавидела и так боялась покинуть, — снова стала её единственным убежищем.       Его шаги она уловила задолго до того, как их расслышало бы человеческое ухо. Они не были похожи на шаги соседей — слишком быстрые, слишком решительные, слишком… знакомые. Он не пытался красться. Он бежал прямо к ней.       И когда его кулак обрушился на дверь, она даже не вздрогнула. Вся нервная энергия ушла внутрь, сжалась в тугой, раскалённый шар где-то под ложечкой. Роза лишь сильнее вцепилась в собственную руку, и её клыки сошлись так плотно, что эмаль заскрипела.       — Роза! — его голос пробился сквозь дерево. — Роза, я знаю, что ты там! Открой, пожалуйста!       Она зажмурилась. Тише. Нужно быть тише. Не дышать. Не думать. Просто сидеть в темноте и надеяться, что он уйдёт. Как ушёл тогда, на улице.       Но стук повторился, на этот раз громче.       — Прошу тебя, Роза! Дай мне шанс… Я могу всё объяснить!       Из её горла вырвался сдавленный звук — не то стон, не то рычание, — заглушённый стиснутыми зубами. Внутри бушевала гражданская война. Часть её — та самая, что бежала в панике, — хотела, чтобы он исчез. Другая, более глубокая и страшная, отзывалась на его голос, как на зов своей стаи, требуя впустить, выбить ответы, обрушить на него весь шквал боли и ярости, что клокотал в ней все эти месяцы.       Но «слабачка», прижавшаяся спиной к стене, знала, что не выдержит этого столкновения. Поэтому она просто сидела и молчала, слушая, как он штурмует дверь её крепости и её собственного страха.       — Роза, прости… Мне очень жаль, — его голос стал тише, полным муки. — Я не хотел… этого. Пожалуйста, открой. Давай просто поговорим.       Почему он не уйдёт? Что ему даст её прощение? Облегчит его бессмертную совесть? Позволит с чистой душой продолжить вечные скитания?       — Роза, прошу тебя…       Правда была в том, что этот приглушённый, жалобный тон рвал душу на части. Она ненавидела его за уход, но в ней жило и другое, неугасимое чувство, которое разделяла с ней Омега. И теперь Роза не знала, кому принадлежит эта боль и эта тяга больше — ей или чудовищу внутри.       — Просто уйди, — её голос прозвучал не по-человечески, с рокочущей угрозой. Ей не нужно было зеркало, чтобы знать: её глаза сейчас горят золотом. Она слышала это в своём тембре, чувствовала, как костяшки на руках заострились, натягивая кожу.       — Роза…       — Уйди! — закричала она. — Ты бросил меня! А теперь явился… Зачем? Чтобы успокоить свою совесть?!       — Я не бросал тебя! — крикнул он в ответ, но тут же сменил тон на усталую мольбу. — Дай мне всё объяснить…       — Я не хочу твоих объяснений! Никаких оправданий, никаких «высоких» причин! Убирайся! Я не хочу тебя видеть!..       Голос сорвался на сдавленный всхлип, и она зажмурилась, пытаясь остановить поток слёз. Она ждала, что услышит удаляющиеся шаги.       Но вместо этого раздался шорох, а затем глухой стук — звук, словно кто-то сполз спиной по двери и опустился на пол. Он сел прямо там, на пороге. Роза не знала, злило ли её это ещё сильнее или, наоборот, заставляло сердце болезненно сжиматься.       Она не знала, сколько времени прошло. Они сидели так, разделённые тонкой преградой из дерева и боли: она — запертая в своей тюрьме-убежище, он — упрямо ждущий на холодном полу лестничной клетки.       — …Я просто опоздал, — его голос прозвучал тихо, без надежды быть услышанным, но до неё донеслось каждое слово. — Я не оправдываюсь, — поспешил добавить он, словно боясь её гнева даже сейчас. — Просто… хочу, чтобы ты знала. Я не бросал тебя. Я просто… не успел.       Затем послышался шорох и скрип половиц. Он поднялся и, пробормотав ещё одно, почти неразборчивое «прости», ушёл. Как она и просила.       Тишина, воцарившаяся после, была в тысячу раз громче и невыносимее, чем его стук в дверь.       

***

      На этот раз во время их ежедневных посиделок в голосе и позе Розы не было прежней лихорадочной неуверенности. Внутри воцарилось странное, почти холодное спокойствие.       — Так что… как-то так, — закончила свой рассказ Роза.       — М-да уж. Наверное, я должна радоваться, что ты прояснила всё до того, как мы приступили к моему плану, — сказала Марта. — И всё же я была права: ТАРДИС вложила в его голову знания о твоей биологии. Тебе удалось выяснить, откуда именно он это знает?       — Как ты себе это представляешь? — скептически посмотрела на неё Роза. — Мне достаточно и того, что я знаю: он в курсе.       — И что это меняет для тебя?       — Всё, — просто ответила Роза. — Раньше я смотрела на него и не знала, кого вижу: тень Доктора, его неудачную копию или просто несчастного человека в ловушке. Теперь я знаю. Он — Джон Смит. Его забота реальна, но её источник… иной. И это снимает с меня груз ненужных ожиданий и обид. Я больше не жду, что в нём проснётся Доктор. И не злюсь на него за то, что он не просыпается. Я просто принимаю его таким, какой он есть.       Она говорила это с такой отстранённой ясностью, что Марта невольно прониклась её спокойствием.       — Значит, мне не ждать «малыша Смита»? — с театральной досадой в голосе протянула она.       Роза фыркнула.       — Ха, ха. Но знаешь… «малыш Смит» был бы, наверное, самым спокойным ребёнком в истории, — парировала она. — С отцовскими генами заботы и материнской… э-э-э… «энергичностью», он бы с пелёнок читал лекции о том, почему не стоит дразнить волков, а в полнолуние сам укладывал бы себя спать в самую тёмную комнату.       Марта рассмеялась.       — Согласна, звучит как идеальный наследник. Но если серьёзно… тебе легче теперь?       Роза задумалась, глядя на пар, поднимающийся от чашки.       — Да, — сказала она наконец. — И знаешь что? Мне с этим даже… спокойнее. Появились чёткие правила.       — Правила вроде «не дразни Розу, не буди по утрам и вовремя приноси чай»? — уточнила Марта, приподняв бровь.       — Что-то вроде того, — Роза улыбнулась. — В общем, стандартный супружеский этикет начала двадцатого века, только с поправкой на то, что жена может случайно согнуть кочергу в бараний рог.       Они снова замолчали, допивая чай.       — Но знаешь что? Это, может, и к лучшему, — задумчиво произнесла Марта. — Смотри. Если бы тебя что-то… ну, спровоцировало, когда ты была одна, или, скорее, кто-то, — она сделала многозначительную паузу, — я мало чем могла бы помочь. Разве что влететь и под каким-нибудь предлогом утащить тебя прочь. Но у твоего мужа больше власти. Забавно получилось, правда? Ты присматриваешь за ним, а он присматривает за тобой. Двойная защита. И, честно говоря, мне так спокойнее. Я не могу вечно следовать за вами по пятам на этих ваших романтичных прогулках, делая вид, что подметаю листья на всём пути от школы до холма.       — Хотела бы я посмотреть, как ты выкрутилась бы, — усмехнулась Роза, представив картину: Марта в рабочем платье и фартуке, яростно сметающая несуществующий мусор через всё поле.       — Сказала бы, что я патологически чистоплотна и не выношу вида опавшей листвы, — пожала плечами Марта с деланной серьёзностью. — Или что у меня навязчивая идея преследовать влюблённые пары, чтобы подбирать оброненные ими платочки. В этом времени и не такое сойдёт за чудачество служанки.       Обе на мгновение представили эту абсурдную сцену и рассмеялись. В этой шутке была горькая правда — их положение было настолько нелепым и опасным, что иногда оставалось только смеяться, чтобы не сойти с ума.       — Ладно, чистюля, — Роза покачала головой, с лёгкой улыбкой глядя на подругу. — Разве тебе не нужно работать? Директор и так уже косится на меня так, будто я злой рок, разлагающий дисциплину в его штате. Ещё подумает, что я отбиваю у него лучшую служанку для своих коварных целей.       — За комплимент спасибо, конечно, но наш блюститель порядка явно с тобой не согласится, — парировала Марта, уже направляясь к выходу. — А ты чем будешь убивать время, пока твой благоверный просвещает неугомонных мальчишек?       — А чем ещё заняться примерной жене, пока муж в трудах? — Роза развела руками с преувеличенной невинностью. — Разве что книжку какую-нибудь умную почитать. Для поддержания образа. Чтобы некоторые не думали, что я совсем уж необразованна.       — Иногда я так завидую твоей беззаботной жизни, — с театральным вздохом бросила Марта на прощание, исчезая за дверью.       — Поверь, иногда я и сама ей завидую, — тихо, уже себе, ответила Роза.       Потом она глубоко вздохнула и направилась в библиотеку — в своё тихое книжное убежище, где можно было притвориться просто читающей дамой.