Глава пятая. Тёмный Соблазн
4 декабря 2025 г., 12:20
Неизменным в твоей жизни осталось и то, что Тёмный Соблазн так и не соизволил покинуть тебя.
Голоса Баала давно смолкли. Внутри больше нет этого тяжёлого, вязкого шёпота, который врастал в кости, как плесень в сырые стены. Твоим телом больше не овладевает ни одна из «твоих женщин» — ни та, что говорила сладко и обещала облегчение, ни та, что захлёбывалась смехом, когда ты рвала чьи-то глотки. Их нет. Их выжгли. Их выдавили, как гной из старой раны.
Но коварный, злобный зверёк остался.
Он не разговаривает. Не требует, не заявляет о своих правах вслух. Он просто есть. Существует у самого края зрения, идёт по пятам, сидит в тени, водит хвостом. Ты почти различаешь его боковым взглядом: белёсая, будто обескровленная туша, чьи очертания то напоминают маленького дракона, то расплываются в нелепую, лишнюю форму. Слишком мал, чтобы считаться настоящим чудовищем, и достаточно упорен, чтобы никогда не исчезать. Когда ты сворачиваешь за угол, он сворачивает следом. Когда ты садишься, устраивает своё подобие тела у твоих ног. Когда ты спишь, подползает ближе, чтобы согреться об твою ложную, мёртвую теплоту.
Иногда он требует кормления.
Не капризно, без крика и истерик. Просто начинает скрести изнутри, как мышь под гнилыми досками, которой давно пора сдохнуть, но она всё ещё шевелится. Кажется, будто зуд идёт от рёбер, от кости, но ты знаешь, откуда он на самом деле поднимается: глубже. Из того места, где когда-то сидел Баал.
Кстати о кормлении: ты чудовищно голодна.
Голод настоящий, телесный, честный. Внутри пусто. Пустота не холодная и не чёрная, а жёсткая, режущая, словно кто-то выскоблил нутро железной щёткой и перестарался. Живот не урчит — у тебя давно уже не тот организм для подобных мелочей, — но тяжёлое чувство нехватки чего-то существенного остаётся, давит изнутри, как если бы тебя забыли чем-то наполнить.
От города Королевы Воронов до Моста Имен — полтора дня пути. Так говорят по картам, составленным кем-то из тех, кто ещё верит в прямые дороги и отсутствие сбоев. Это при условии, что ничего не пойдёт наперекосяк, никто не попадётся, ничто не вылезет из трещин, а в Шэдоуфэлле не случится ничего из того, что здесь происходит каждые пару часов.
Здесь дорога не бывает тихой.
Ты стоишь у ворот и смотришь в серый провал впереди. Каменная арка, по которой лениво ползут тени, будто пытаются вскарабкаться вверх только для того, чтобы снова свалиться вниз. За ней — дорожная лента, уходящая в дымку, как струна, натянутая в ничто. Шрам сидит у тебя на плече, наклонив голову набок; он молчит, но его когти чуть глубже впиваются в ткань, когда ты делаешь первый шаг.
Внутри тонко и навязчиво скребётся голод, уговаривая покориться.
Первые часы тянутся ровно.
Камень под ногами меняется редко: местами гладкий, будто его слизнули языком ветров, которых здесь не бывает; местами треснувший, с полосами чёрного в разломах. Эти полосы иногда шевелятся, но без рвения, словно им всё равно, ступишь ты на них или нет. По сторонам тянутся стены какого-то покинутого поселения, постепенно разламываясь в нечто меньшее: обрывки домов, покосившиеся кварталы, обрубленные лестницы, ведущие в пустое, не обещающее ни высоты, ни выхода.
Сначала ты просто идёшь. Отмеряешь шаги, чувствуешь, как тело работает, будто чужой механизм: сухожилия тянутся, мышцы находят давно знакомый ритм, позвоночник безропотно держит нагрузку. Здесь легко забыть, что ты когда-то знала усталость. Здесь усталость не заканчивается, она лишь меняет форму, перетекает из ног в голову, из головы в нутро.
Голод иногда стихает. Как сосед за стеной, который не шумит, но присутствует, и от этого стены кажутся тоньше.
На четвёртом часу он начинает шевелиться настойчивее.
Тёмный Соблазн выходит из своей угловой тени ближе к тебе. Не шагами, не рывком. Но ты чувствуешь, как он складывает лапы на твоём внимании, точно берёт его в ладони. Напоминает о себе, как напоминал всегда, когда дальше идти следовало не одной тебе.
Ты замечаешь, как начинаешь всматриваться в любые силуэты впереди: не в поисках опасности, а в оценке иного рода. Насколько они живые. Чем живее, тем лучше.
Шрам чует это так же безошибочно, как ты. Он переступает с лапы на лапу, тяжёлые пальцы с когтями смещают ткань на плече; время от времени он наклоняется и клювом едва слышно стукает тебя по шее. Лёгкое, почти ласковое касание, но в нём ощутимое напоминание: ты здесь. И голодна не одна.
— Знаю, — бормочешь ты, ощущая шершавость собственного голоса. — Знаю.
Местность постепенно редеет. Стены расползаются в сторону, уступая место изломанным плато, провалам и кривым, неестественным аркам, которые будто вывернули наизнанку чью-то цивилизацию и оставили торчать наружу её кости. Здесь Царство Теней открыто демонстрирует свой скелет: острые, незакрытые ничем края, голые выступы, за которые можно разве что пораниться.
Пустота в животе поднимается выше и сушит горло.
Теперь ты отмечаешь каждую тень, хоть отдалённо похожую на человеческую. На шестом часу пути одна из этих теней оборачивается человеком.
Он сидит у обломка стены, вжавшись спиной в камень, словно надеется в нём раствориться. Ничем не отличается от прочего здешнего людского мусора: худой, вытянутый, будто его тянули за ноги и забросили, не удосужившись вернуть обратно; лицо побелевшее, глаза провалились, губы потрескались и обветрились. Руки лежат на коленях, пальцы еле заметно шевелятся, как будто им всё ещё не сообщили, что можно остановиться.
Ты проходишь мимо, и он поднимает голову.
— Не… трогай… — выдыхает он хрипло.
Ни уверенности. Ни угрозы. Просто просьба, выскобленная из остатка дыхания.
Пустота внутри отзывается резким, злым уколом. Зверёк поднимает голову, как если бы учуял кровь даже там, где её почти не осталось.
Ты останавливаешься.
Этого достаточно, чтобы запах дошёл до тебя окончательно: застоявшийся, старый, с засохшей примесью страха, который давно выгорел, но въелся в ткань. Вены на шее почти пусты, но не до конца. В любом случае, перед тобой всё ещё теплокровная масса.
Шрам на плече расправляет крыло, заслоняя тебе половину обзора, как бы предлагая подумать ещё раз. Или хотя бы сделать вид.
— Я не за тобой, — произносишь ты и сама слышишь, насколько пусто звучит эта фраза.
Мужчина смеётся — коротко, рвано, словно воздух режет его изнутри.
— Здесь никогда… ни за кем… не приходят просто так, — отвечает он. — Всегда… за кем-то ещё.
Он смотрит на тебя мутнеющим взглядом, но в глубине всё ещё теплится крошечная искра. Жалкая и живая.
Голод цепляется за неё, как зубами.
Соблазн выходит ближе, стягивается, уплотняется рядом. Не телом, а присутствием. Ты почти видишь, как его белая, тусклая туша обретает очертания у ног несчастного, а тень от неё расползается серым, бесформенным пятном. Он склоняет голову и будто кладёт её ему на колени, а сам смотрит прямо на тебя, как собака, у которой отнимают миску.
«Кормить», — произносит он, не пользуясь словами.
Ты делаешь шаг вперёд. Совсем маленький. Достаточный, чтобы почувствовать, как тело само переходит в другой режим: пальцы чуть изгибаются, челюсть натыкается на старое напряжение, дыхание становится глубже и ровнее, словно ты готовишься к работе.
Ты протягиваешь руку.
Мужчина закрывает глаза. Можно было бы решить, что от ужаса. Но ты видишь: в этом жесте есть нечто иное. Усталость. Смирение. Здесь никто по-настоящему не верит, что голодные проходят мимо.
Твои пальцы ложатся ему на плечо.
Кожа под ладонью холодна, но ещё не затвердела в камень. Там, под нею, всё ещё живёт слабая дрожь.
Зверёк довольно приподнимает хвост, словно счёл это первым верным движением за день.
Ты сжимаешь пальцы. Очень легко могла бы вогнать его в камень, сломать ключицу, прижать, лишить даже возможности дёрнуться, пока будешь рвать ему горло. Быстро. Чисто. По здешним меркам почти милосердно. В Шэдоуфэлле такое зовут подарком.
Во рту поднимается тяжёлая слюна. Внутри голод поднимает голову и заглушает всё, что ещё пыталось говорить.
Ты чуть наклоняешься.
И отводишь ладонь.
— Не сегодня, — выдыхаешь.
Соблазн шевелится, беззвучно шипит, отступая на полшага, но не исчезает. Даже не прячется. Просто ждёт.
Мужчина молчит. Лишь открывает глаза и какое-то время всматривается в тебя, словно пытается осознать: что именно сейчас провалилось мимо него. Будто казнь ему не отменили, а просто переложили на другой день, не потрудившись объяснить, ради чего.
— Иди в сторону города, — добавляешь ты. — Там… проще затеряться.
Не потому, что веришь в его спасение. Просто знаешь: там достаточно рук, зубов и клинков, чтобы оборвать его остаточную жизнь быстрее, чем это сделаешь ты. Без твоего участия. Без твоих клыков.
Он кивает. Не поднимается. Ему ещё предстоит решить, хватит ли сил вообще встать. Это уже не ты будешь проверять.
Шрам щёлкает клювом у самого уха, сухо и недовольно. Вопрос звучит без слов.
— Потом, — шепчешь ты. — Нам нужен путь. Не еда.
Зверёк внутри временно притихает. Не сдаётся. Он просто меняет позу, укладывается, поджимая лапы, и продолжает ждать. Ненасытность не ушла. Ты лишь отодвинула её.
Дальше дорога портится.
К вечеру серость густеет и тяжелеет. Небо словно проседает ниже, как прогнивший потолок, который ещё держится, но каждый новый шаг под ним уже лишний. Тени на земле текут медленнее, но плотнее, будто их сделали вязкими. Под ногами всё чаще попадается не камень, а нечто мягкое, податливое, что слегка проминается и напоминает старый, набитый мусором ковёр, по которому давно ходили те, кого ты не хочешь вспоминать.
В одном месте ты проходишь вдоль провала, и там, внизу, шевелится масса. Не души. Не вода. Просто сгусток плотей и форм, бьющийся в медленном, безнадёжном ритме. Ты не задерживаешь взгляд. Тебе достаточно увидеть, как из этой неподъёмной каши поднимаются руки и тут же опадают, не дотягиваясь до края.
Внутри голод отзывается на каждый такой жест, как на обещание. Это напоминает собаку, которая видит мясо за решёткой и знает, что оно никогда не станет её.
— Замолчи, — рычишь ты уже себе, едва разжимая зубы.
Соблазн, разросшийся в тени твоего сознания, не умеет замолкать. Он только крепче жмётся к тебе, тяжелеет, как если бы его белая плоть набирала вес. Он трётся о твои ноги где-то в глубине головы, стучится мордой в то, что ты привыкла считать собой.
Ночь подступает без ясной границы. Свет не уходит, он просто перестаёт иметь смысл. Ты понимаешь, что нужно останавливаться: тело всё ещё помнит, что любой механизм ломается, если гнать его без остановки. Королева не оценит, если её посланница рассыплется по дороге.
Ты находишь место, где камень образует подобие ниши. Не укрытие, но хоть что-то, отличное от открытой площадки. Прислоняешь спину к стене, позволяешь ногам согнуться, даёшь себе опуститься вниз. Шрам перескакивает с плеча на колено и смотрит прямо в лицо, чёрными бусинами глаз высматривая, где именно ты трескаешься.
Внутри голод уже не шепчет. Воет. Без приличий и без стыда.
Вместе с этим воем поднимается Тёмный Соблазн. Ты чувствуешь его ближе, чем прежде: как будто он, выбеленный и бесформенный, выбрался из угла и устроился рядом, почти вплотную. Контур дракона дрожит, расплывается, обрастает лишними углами.
Ты почти слышишь его шаги.
— Хочешь поиграть? — спрашиваешь ты в темноту.
Ответа не следует. Только плотное, липкое ощущение чужого присутствия. В узкой каменной нише вас становится больше: кроме ворона здесь есть ещё кто-то. Не Королева. Не Баал. Не Астарион. Ты сама, разобранная на детали, и одна из этих деталей смотрит на другую с хищным, изучающим любопытством.
— Голодаешь, значит, — продолжаешь ты тихо. — Хорошо. Терпи.
Голод царапает рёбра изнутри, словно кто-то отыскал ногти специально для твоих костей. Зверёк шевелит хвостом, невидимый и настойчивый; в какой-то миг у тебя возникает слишком ясное ощущение, что стоит лишь взглянуть на собственную тень — и там, в чёрной прорези под ногами, на тебя уставится пара глаз.
Ты не смотришь.
Вместо этого закрываешь глаза и тихо считаешь вдохи. Не для того, чтобы успокоиться; спокойствие здесь уже ни к чему. Ты считаешь лишь затем, чтобы не слушать, как изнутри скребут по костям, как голод обживает твой скелет, примеряет его на себя.
Ночь тянется вязко и бесстыдно долго. Ни сна, ни забвения, ни передышки. Только липкая, густая тишина, в которой жажда плоти и Тёмный Соблазн постепенно сливаются во что-то единое, не требующее имени и оправданий.
***
К утру ты поднимаешься не потому, что отдохнула, а потому, что дальнейшее сидение теряет смысл. Тело не ломит — оно просто стало жёстче, скупее на лишние движения. Ты двигаешься, как нож, который ночь пролежал в холодной воде: острота на месте, но блеска больше нет. Шрам снова занимает привычное место на плече. Он молчит, но время от времени наклоняется к твоему горлу, будто проверяет, не прорезалась ли изнутри чужая рука, не тянется ли кто-то ещё к тому, что осталось твоим. Зверёк шагает рядом. Ты не видишь его, но ощущаешь, как он стелется вдоль твоего пути, как тень белого, искажённого дракона, потерявшего форму. Он, похоже, согласился сопровождать тебя до самого Моста. Ему тоже любопытно, чем промышляет торговец именами. Кто знает, вдруг тому вздумается предложить ему новое, более удобное обозначение. Ты скрипишь зубами, отгоняя эту мысль. — Моста ещё не видно, — произносишь ты себе, будто сообщаешь факт кому-то постороннему. — Значит, жить пока что следует. Пустота внутри прислушивается. Тёмный Соблазн терпеливо ждёт. Ему безразлично, дойдёшь ли ты до Моста или рассыплешься по дороге. Его интересует лишь одно: когда именно прольётся кровь — до, на самом Мосту или уже после. Ты идёшь вперёд. Камень под ногами подстраивается под шаг, тени нехотя расступаются, и где-то впереди, за изгибами серой дороги, лежит Мост Имен, который уже включил тебя в свой немой счёт. Внутри тебя живут два голода: один честный, телесный, тот, что скребётся в рёбра и просится в горло; второй — прежний, тот самый, что некогда тянулся убить того, кого ты любила сильнее всего на свете. Сейчас оба молчат. Пока ты шагаешь. Пока ты удерживаешь поводья в руках и не позволяешь им вырваться. Вопрос лишь в том, кто раньше поймёт, что именно ведут уже тебя.***
Запах крови ты улавливаешь раньше, чем что-либо видишь. Не свежей, бьющей из артерии струёй, а уже остывшей, чуть загустевшей, с примесью пыли и камня. Он ложится тонкой плёнкой на нёбо и язык, и голод, до того лишь тихо скребшийся под рёбрами, медленно поднимает голову. Ты замедляешь шаг. Под ногами камень сменяется на более неровное месиво: обломки, битый щебень, куски того, что когда-то было стеной или телом, а теперь утратило различие. Впереди улица расползается вширь, превращаясь в подобие площади, пережёванной временем и чужими ногами. На краю зияет провал, тёмная пасть, откуда тянет сыростью. И трое. Двое стоят, один присел на корточки. Их силуэты чётко вырезаны на фоне серого неба, без мягкости, без тумана. Не тени — живые. У их ног на камне что-то распластано; ты уже знаешь, что именно. Ближе — яснее. Тело. Лицо повернуто в сторону, глазницы пустые не от огня, а от того, что глаза аккуратно выдавили. Грудь разрезана грубо, как мясо на дурной кухне. Внутри пусто. Кровь размазана по плитам широкими полосами, будто кто-то пытался нарисовать на полу карту, пока это «что-то» ещё дёргалось. Трое мародёров одеты как попало: обрывки брони, лоскуты кожи, чужие старые плащи. В руке у одного ещё влажный нож, у второго — короткий топор, третий всё ещё копается в карманах убитого, шурша тканью. Ты останавливаешься на краю площади. Шрам на плече приподнимает крыло, перья чуть распушаются. Белое воронье пятно режет серый фон. — Ещё одна идёт, — бросает тот, что с ножом, не трудясь оборачиваться. Голос у него хриплый, измотанный. — День урожайный. Тот, что на корточках, поднимает голову. Лицо у него в брызгах крови, будто он только что выдернул руку из грудной клетки и не удосужился оттереть. В глазах — тусклый, цепкий свет. Он оценивает тебя так, как оценивают тушу: вес, скорость, вероятность сопротивления. — Оставь, — говорит третий, с топором. — Видишь птицу? Это не наш разряд. — Шадар-кай, — усмехается кровавый. — Им что, не всё равно, кто в тенях валяется? Запах крови сгущается, делается плотнее, почти осязаемым. Голод внутри резко дёргает за нутро, будто на поводке. Тёмный Соблазн поднимается рядом, встаёт на четыре лапы, и его немое присутствие давит в виски, как тесный обруч. Ты делаешь шаг вперёд. — Этот тоже был не ваш, — говоришь ты. Голос выходит ровным. Слишком ровным. Троица поворачивается к тебе. Теперь ты видишь убитого чётче: шадар-кай, как и ты. Вытянутое лицо, серая кожа, на шее — старый, выцветший шрам от петли. Кожа на груди надрезана, грудная клетка раскрыта. Внутри нет ни сердца, ни лёгких. Всё, что должно было быть твёрдым и живым, исчезло, оставив пустой, замызганный колодец. — Этот был ничей, — отвечает тот, что с ножом. Он неторопливо вытирает клинок о штанину. — Лежал на краю. Дышал. Мы помогли ему закончить, и кое-что себе забрали. Мир не обеднеет. По позвоночнику поднимается холод, но не от страха. От чужого безразличия, столь знакомого. В голове сухо щёлкают невидимые счётчики: убитый шадар-кай, не в бою, не по воле Королевы, растащенный по частям для чьей-то мелкой выгоды. — Убийства совершаются по Её приказу, — произносишь ты. — Или в Её честь. А не ради вашего кармана. — А её тут нет, — ухмыляется кровавый. — Здесь только мы. И ты. Он медленно поднимается, распрямляясь, будто лениво разминая затёкшие мышцы. В его руке — не сердце: слишком сухо, слишком компактно. Сверток с чем-то тёмным и плотным, вырванным и сохранённым. Может быть, чья-то память, законсервированная в мясе. Может быть, кусок того, что называли душой. — Ты хочешь забрать свою долю? — спрашивает он. — Или твоей госпоже что-то причитается? Шрам низко шипит по-вороньему у твоего уха. Голод внутри выравнивается, делается тяжёлым и спокойным, как принятый приговор. Тело отзывается на это: пальцы чуть выгибаются, уподобляясь когтям, клыки ноют в десне. — Я возьму своё, — бросаешь ты. Двое переглядываются. Тот, что с топором, фыркает и качает головой. — Одна против троих, — тянет он. Он делает шаг. И всё смещается разом. Первым ты бьёшь не его. Ты оставляешь топорника на одну короткую, выверенную секунду в стороне и бросаешься на того, что с ножом. Он ближе, и в нём таится подлинная опасность: клинок уже поднят наполовину, глаза сузились, и двигается он не как обычный падальщик, а как человек, много раз и без промедления пускавший плоть в расход. Твой шаг превращается в рывок. Камень под ногами отзывается сухим ударом. Ты не зовёшь магию, не растворяешься в тени, просто сокращаешь расстояние с нечеловеческой скоростью, слишком резкой для любого обычного тела. Он всё же успевает взмахнуть. Лезвие чиркает по твоему плечу, вырезая полоску ткани и кожи. Жжёт. Узкая линия алого проступает на серой коже. Боль вспыхивает острой, чистой искрой. Ты хватаешься за неё. Шадар-кай держится за боль, как за гвоздь в стене, чтобы не соскользнуть в небытие. Она прибивает тебя к этому месту, к этому мгновению. Ты перехватываешь его запястье, резко, всей доступной мощью, и кость под пальцами хрустит, как сухая ветка, попавшая под каблук. — А-а! — он даже не успевает собрать крик. Ты разворачиваешь его руку, разворачиваешь всего его, подставляя под удар второму. Топорник уже в движении. Ветеран дешёвых засад, он не ждёт, не приглядывается. Он просто бьёт. Топор входит под лопатку не тебе, а ему. Не в ту цель, которую он выбирал. Тёплая жидкость брызжет резким толчком, обдаёт тебе лицо, губы, язык. Ты чувствуешь её вкус. Не здешний, не затхлый, не выдохшийся. Живая, плотная, с ясным металлическим отзвуком. Голод внутри взвывает. Тёмный Соблазн довольно дёргает хвостом где-то у самого края сознания. Тело мародёра у тебя в руках подрагивает, лёгкие выпускают воздух сухим, скомканным хрипом. Ты разжимаешь пальцы, он оседает вперёд, цепляя камень пальцами, словно надеется ухватиться за твёрдь. — Дурак! — рявкает топорник, но поздно. Ты уже в его круге. Ты входишь ему под руку, сокращая дистанцию до предела. Лезвие, которое только что заносилось, теперь становится обузой; ему тесно, ему негде размахнуться. Ты бьёшь ладонью в горло. Звук — глухой, тяжёлый. Хрящ под пальцами прогибается и ломается, как мягкий хрупкий сустав. Он ловит воздух широко раскрытым ртом, но вместо воздуха в горле у него сплющенная, раздавленная масса. Глаза выползают чуть вперёд, взгляд становится стеклянным. Вторая рука уже на его поясе. Ты дёргаешь, выворачивая корпус, ломая стойку. Коленом — в пах. Пяткой — по голени. Всё просто, старо, доведено до автоматизма. Он оседает на колени. Топор выскальзывает из его пальцев, звенит и вонзается в камень у твоих ног. — Су… — пытается он выдавить. Ты наклоняешься. Твоё лицо оказывается совсем рядом с его. — Не в Её имя, — говоришь тихо. — Значит, в моё. И вгрызаешься ему в шею. Кожа сперва сопротивляется, натягивается, как старая кожа на барабане, потом рвётся. Алое бьёт толчком, вырывается наружу. Тёплая, густая, жадная к земле, но достаётся тебе. Она почти вваливается в рот, на язык, по горлу вниз; ты глотаешь её, не задумываясь, так, как дышат после долгого удушья. Тело отвечает мгновенно: спина прогибается дугой, пальцы впиваются ему в плечи, будто ты в самом деле боишься, что он сможет вырваться в последний миг. Голод внутри визжит от восторга, и ты отчётливо чувствуешь, как с каждой новой порцией в мышцы возвращается плотность, в кости — тяжесть, в мысли — режущая ясность. Шэдоуфэлльский холод отступает, словно делает шаг назад, давая место горячему, звериному теплу, которое не нуждается ни в чьём благословении. Мужчина подрагивает, слабеет, становится вдруг почти лёгким. Ты отталкиваешь его. Голова запрокидывается, взгляд пустеет, стекленеет, тёмная полоса, струящаяся по его груди, уходит в трещину в камне, исчезая там, где больше никто уже не станет её учитывать. Третий всё это время не стоял праздно. Кровавый, тот, что держал добычу, успевает вытащить ещё одно орудие. Короткий клинок обычным ножом назвать нельзя: лезвие чуть изогнуто, по металлу тянутся тусклые линии, словно по нему когда-то провели чьи-то имена и так и не сумели стереть до конца. Он бросается на тебя почти бесшумно. Ты слышишь только свист воздуха. Инстинкт работает быстрее мысли. Ты уходишь в сторону, но не до конца: лезвие скользит вдоль рёбер, оставляя длинный, рваный след. Жгучая боль вспыхивает полосой по боку, заставляет всё тело напрячься, будто его стянули ремнём. Кровь проступает, пропитывает ткань, та липнет к коже. Зверёк внутри довольно урчит: боль для него тоже пища. — Вижу, тебе по вкусу кровь, — произносит он. Голос мародёра совсем близко, неприятно близко. — Тогда посмотрим, чья окажется лучше. Он атакует снова. Быстро. Уверенно. Ты понимаешь, что перед тобой не просто падальщик. Это тот, кто долго и методично жил за чужой счёт, снимал с других всё, что могло пригодиться. Вы обмениваетесь ударами, как дети, играющие костями, только кости здесь настоящие: рука, клинок, шаг, сближение, уход. Ты ощущаешь, как Царство Теней вокруг будто отступает, сжимая всё происходящее до круга боя. Внутри этого круга остались только вы двое. И те, кто уже лежит. — Ты из их собак, да? — выдыхает он, скалясь. — Из тех, что бегут, едва Королева щёлкнет пальцами? Он ловит твой удар, отводит руку в сторону, пытается второй схватить тебя за ворот. — Из тех, кого кидают в провалы, а если вылезут — сшивают обратно? Его слова летят в лицо, как грязные тряпки, брошенные в чужой шрам. — Из тех, кто не режет своих ради мешка тряпья, — отвечаешь ты. Он смеётся коротко, хрипло. Удар ногой. Ты принимаешь его голенью, чувствуя тупой стук по кости. Вас обоих чуть сносит с линии. Вы кружите по заляпанному кровью камню, как два зверя, которые долго ходили вокруг одной и той же добычи и, наконец, решили, что второй лишний. Тёмный Соблазн внутри распахивает глаза и не мигает. Ему одинаково приятно наблюдать, чья кровь сегодня прольётся, лишь бы её было побольше.***
Клинок почти находит твою шею. Ты уходишь вниз, чувствуешь, как металл скользит по волосам, едва их задевая. Поднимаясь, бьёшь локтем ему в солнечное сплетение. Воздух вылетает из него рывком, с коротким сдавленным звуком. Он складывается пополам. Ты вкладываешь колено в его грудь, чувствуя, как внутри что-то хрустит, смещается, ломается. Он всё ещё жив. Жив настолько, чтобы ухмыльнуться окровавленным ртом. — Ты не лучше нас, — хрипит он. — Тебя тоже держат на цепи. Ты тоже грызёшь всё, что дают. Он пытается вслепую вогнать клинок тебе в бок ещё раз, действуя уже не умением, а упрямством. Ты перехватываешь его запястье. Кость под пальцами горячая, скользкая от крови, будто её только что вынули из живого тела. — Разница в том, — произносишь ты, — что мою цепь держит не убийца с помойки. Ты разворачиваешь его руку, неспешно, но неумолимо. Лезвие, которое ещё миг назад искало твои внутренности, очень плавно входит ему под подбородок. Снизу вверх. Сквозь язык. Сквозь нёбо. Звук выходит странный. Не крик и не хрип. Скорее хлопок, будто кто-то пробил старую, пересохшую крышку. Глаза расширяются. На один краткий миг в них появляется ясность. Без хмырской ухмылки, без грязной бравады. Он смотрит на тебя, как человек, который внезапно понимает, что все его попытки посмеяться над судьбой никогда не были шуткой. — Её имя здесь не звучало, — добавляешь ты негромко. Ты выдёргиваешь клинок. Кровь вырывается наружу густыми толчками — изо рта, из носа, из пробитого нёба. Он валится вперёд, бесформенным движением, как сломанная кукла, у которой перерезали последний шнур. Камень принимает его без любопытства и без жалости. Тишина обрушивается резко, как если бы кто-то накрыл кипящий котёл тяжёлой крышкой. Тела лежат безобразными мешками, лишёнными содержания. Кровь медленно расползается по камню, растекается вязкими лужами; Шэдоуфэлл охотно пьёт её, затягивая в трещины, будто заливает ими старые, безымянные пустоты. Голод внутри на какое-то время замолкает. Не исчезает, но отступает, сытный и ленивый. Зверёк неторопливо «чистит» лапы, облизывая воображаемую кровь; ему этого достаточно. На час. На полдня. До следующего запаха. Шрам слетает с твоего плеча и опускается рядом с одним из мёртвых. Когтями переворачивает ладонь, словно проверяет, не спрятано ли там ещё что-то стоящее внимания. Потом поднимает голову и смотрит на тебя. — Всё, — говоришь ты. — Хватит. Внутри стоит странное спокойствие. Не умиротворение и не облегчение. Скорее тишина в давно шумевшем помещении. Голод стих. Боль от порезов и удара в плечо отзывается мерной пульсацией, как аккуратный, безэмоциональный метроном. Ты наклоняешься над убитым шадар-каем. Его лицо застыло с той же изжитой усталостью, которую ты узнаёшь по памяти — словно смотрела в зеркало, которого здесь не существует. Ты закрываешь ему глаза пальцами. Не в память, не как жест, достойный хроник. Просто потому, что открытые пустые орбиты раздражают, как плохо зашитая рана. — Не в Её имя, — повторяешь. — Не здесь. Три трупа были бы внушительным подношением. Но Королева их не требовала. Это твоя маленькая, частная чистка, не внесённая ни в один её список. Ты выпрямляешься. — Пойдём, — бросаешь Шраму. Он взлетает на плечо с привычной лёгкостью, словно ничего не произошло. Когти вжимаются в кожу поверх свежей раны, находя боль безошибочно. Хорошо. Ты цепляешься за эту боль, как за гвоздь, к которому можно привязать себя, чтобы не разлететься. Ты уходишь, не оглядываясь. Шэдоуфэлл сам разберётся с тем, что от них осталось. В этом месте всегда найдётся кто-то, кто доест. Мост Имен всё ещё впереди. Во рту стоит вкус чужой крови; под рёбрами — густая, почти приятная тяжесть; в боку — саднящая, упрямая линия раны. Тёмный Соблазн шагает рядом, довольный, но настороже. Ты только что исполнила то, чего он добивался. И всё равно сделала это не для Него.
