Завтра.

Ветер выл за окнами, но это был лишь аккомпанемент к настоящей симфонии кошмара — протяжные стоны мертвецов разносились по опустевшим улицам, то нарастая до крещендо, то затихая до зловещего шёпота. Джейк застыл у заколоченного окна, его пальцы сжимали холодный ствол винтовки, пока он всматривался в щели между досками. Силуэты в лунном свете. Искажённые, изломанные тени, что когда-то были людьми. Трое… нет, четверо. Они волочили свои изуродованные тела по асфальту с тем характерным шарканьем, которое преследовало его кошмары. Джейк выдохнул только когда последняя тень растворилась в чернильной темноте ночи, словно призрак, вернувшийся в преисподнюю. Полгода. Месяцы бесконечного марафона со смертью, где сон был роскошью богачей, а завтрашний рассвет — призрачной мечтой, которую не смели загадывать вслух. Этот дом — заброшенный охотничий домик на задворках того, что когда-то было сонным городком с белыми заборами и американскими флагами на крыльцах — стал первым настоящим убежищем за всё это время. Первым местом, где можно было остановиться больше чем на пару часов украденного сна с оружием в руках. Шим подбросил последнее полено в камин, наблюдая, как алчущие языки пламени жадно обвили сухую древесину. Искры взметнулись к закопчённому дымосборнику, танцуя в воздухе как крошечные падающие звёзды. Дров оставалось на ночь, может на две, если экономить тепло. Потом придётся снова бежать. Всегда приходилось бежать. Это стало единственным законом нового мира. — Они близко? Голос Сонхуна — тихий, хрипловатый от пережитого — заставил Джейка обернуться, и на мгновение мир перестал разваливаться по швам. Пак стоял в дверном проёме, опираясь плечом о косяк, и выглядел как видение из другой жизни. Его волосы всё ещё были влажными после душа — первого нормального, горячего душа за почти месяц грязи и крови. Капли воды стекали по шее, исчезая под воротом старой фланелевой рубашки в красно-чёрную клетку, явно оставшейся от прежнего хозяина дома. Рубашка была велика — полы едва доставали до середины бёдер, открывая вид на длинные ноги. В свете камина капли воды на его коже переливались как жидкое золото, а сам он казался эфемерным, словно мираж, который исчезнет, стоит только моргнуть. — Прошли мимо, — Джейк с трудом нашёл свой голос, который прозвучал слишком грубо в тишине. — Но их становится больше. Сонхун кивнул, и в его глазах — тёмных, бездонных в отблесках огня — промелькнуло что-то первобытное. Отголоски страха, да. Усталость, накопившаяся за бессонные ночи. Но ещё там было что-то другое — отчаянная, почти животная решимость прожить эту ночь так, будто она последняя. Потому что, если быть честным с самим собой, она вполне могла ею стать. Он прошёл по холодному деревянному полу босыми ногами — абсолютно бесшумно, как научились двигаться они оба — и опустился на персидский ковёр перед камином. Единственное мягкое место в этом обветшалом доме с облупившимися обоями и призраками чужой жизни в рамках на стенах. Устроился рядом с Джейком так близко, что их плечи соприкоснулись, и это простое, целомудренное касание отозвалось где-то в груди электрическим разрядом. — Ты помнишь, как это было? — тихо спросил Сонхун, его взгляд завороженно следил за танцем пламени, за тем, как языки огня сплетались в гипнотическом вальсе. — До всего этого дерьма. Когда мы строили планы на будущее, выбирали, куда поехать в отпуск… думали, что впереди целая жизнь, что времени полно. — Не надо, — голос Джейка дрогнул, и он сжал руку Пака с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Воспоминания о мире до апокалипсиса все еще были открытой раной. — Сейчас есть только это. Ты. Я. Эта ночь. Больше ничего не существует. Сонхун повернулся к нему, и в отблесках огня его лицо казалось выточенным из янтаря и теней — резкие скулы, полные губы, глаза, полные такого отчаяния, что перехватывало дыхание. Отчаянные. Голодные. Живые. — Тогда я не хочу тратить её на страх, — прошептал он, — Я устал бояться, Джейк. Хочу хоть раз почувствовать что-то кроме леденящего ужаса. Шим видел, как бьётся пульс на его шее — быстро, лихорадочно — как дрожат губы, но не от холода, а от сдерживаемого желания. Снаружи вой мертвецов поднялся волной, стал громче, ближе, но это только заставило что-то внутри сжаться тугой пружиной, готовой распрямиться. Он притянул Сонхуна к себе резко, почти грубо, как тонущий хватается за спасательный круг. Их губы столкнулись в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью — это было голодное, отчаянное столкновение, полное всей той безнадёжности, что окружала их со всех сторон. Это был не поцелуй влюблённых — это была яростная борьба за жизнь, за последнюю возможность почувствовать себя человеком, а не загнанным зверем. Сонхун ответил с той же первобытной яростью, его пальцы впились в плечи Джейка с силой, которая оставит на смуглой коже синяки. Он притягивал его ближе, ещё ближе, словно пытался слиться в одно целое, раствориться в этом прикосновении. Его влажные волосы холодили лицо Шима, создавая острый контраст с обжигающим жаром их губ. Где-то совсем рядом — может быть, в десяти метрах от окна — раздался протяжный стон, который заставил кровь застыть в венах. Они замерли мгновенно. Тренированный рефлекс выживших. Джейк молниеносно зажал ладонью рот Сонхуна, их распахнутые от ужаса глаза встретились в свете камина. Тяжёлое шарканье прямо под окном. Царапанье когтей — или того, что от них осталось — по деревянным доскам, закрывающим окно. Каждая секунда растягивалась в вечность. Сердце Шима колотилось так громко, что казалось, это слышно снаружи. Царапанье продолжалось. Потом — удар. Ещё один. Доски скрипнули, но выдержали. Потом звук стих. Шаги — неровные, волочащиеся — начали отдаляться. Но что-то сломалось в них обоих в эти секунды на грани. Когда опасность отступила, вместо облегчения пришло что-то другое — дикая, почти животная потребность утвердить свою живость. Джейк медленно убрал руку ото рта Сонхуна, но не отстранился. Их лица были в сантиметрах друг от друга, дыхание смешивалось, взгляды сцепились намертво. Опасность всё ещё рядом. Смерть всегда рядом. И это делало каждое прикосновение острее, нужнее, отчаяннее. — Мы должны быть тихими, — прошептал Джейк прямо в припухшие губы Сонхуна, его голос был низким, хриплым. — Ни единого звука. Понимаешь? Пак кивнул, и в его глазах плясали оранжевые отблески пламени вперемешку с чем-то гораздо более жарким. Его руки потянулись к пуговицам рубашки, и он стянул её через голову одним плавным движением, обнажая тело — чистое, впервые за недели действительно чистое, кожа розовая от горячей воды и всё ещё влажная. В свете камина он выглядел неземным — как последнее прекрасное творение в музее, который горит дотла. Джейк опустил его на ковёр, накрывая своим телом, целуя так, будто мог поглотить его целиком, спрятать внутри себя от всего ужаса снаружи. Его руки скользили по влажной коже — по острым ключицам, рёбрам, изгибу талии, бёдрам — жадно, отчаянно, как слепой, запоминающий тело возлюбленного на ощупь. Сонхун выгнулся под ним дугой, его рот открылся в беззвучном стоне наслаждения. Джейк мгновенно накрыл его губы своими, заглушая звук. Они не могли позволить себе даже вздоха погромче. Снаружи бродила смерть с гниющими руками и мёртвыми глазами, и единственное, что у них осталось — это молчаливая страсть, немое отчаяние двух тел, сплетённых на самом краю бездны. Джейк сбросил с себя одежду — рваная футболка, забрызганные грязью джинсы полетели на пол бесформенной кучей. Их обнажённые тела прижались друг к другу на мягком ворсе персидского ковра, и жар камина окутал их, создавая золотой кокон тепла в ледяном умирающем мире. Его губы начали путешествие по телу Пака — шея, где пульс бился как крылья пойманной птицы, ключицы, грудь. Он чувствовал, как сердце колотится под губами, как вздрагивает каждая мышца. Сонхун запустил пальцы в тёмные волосы Джейка, пытаясь направить его ниже, нужда читалась в каждом движении его тела. Шим медленно скользил вниз, оставляя влажные поцелуи на животе, внутренней стороне бёдер. Сонхун закусил губу так сильно, что выступила кровь, сдерживая крик, когда горячий рот накрыл его. Его спина выгнулась, словно от разряда электричества, пальцы впились в ворс ковра, но он не издал ни звука — только его грудь судорожно вздымалась, а глаза закатились от наслаждения, которое граничило с болью. Джейк не торопился, растягивая каждое мгновение, наслаждаясь каждой дрожью, каждым беззвучным вздохом. Он смотрел снизу вверх, как Сонхун борется с желанием закричать его имя, как зубы впиваются в собственную руку, заглушая стоны, как слёзы отчаяния катятся по вискам. Это было прекрасно и трагично одновременно — так много страсти, так много жизни, заточённой в абсолютную, смертоносную тишину. Когда Пак был уже на самом краю, его тело натянулось словно струна, Джейк поднялся, целуя следы от зубов на его руке, на израненных губах, слизывая солёный вкус крови и слёз. Их взгляды встретились — в глазах Пака плясали огненные блики, смешиваясь со слезами желания и отчаяния. — Сейчас, — беззвучно прошептал Сонхун одними губами, и это было похоже на молитву. — Мне нужно почувствовать, что я всё ещё жив. Что мы живы. Джейк осторожно подготовил его, медленно и тщательно, несмотря на яростную потребность, что ревела в его венах, требуя действия. Сонхун покусывал его плечо, шею, ключицы — сдерживая звуки любой ценой, его ногти оставляли кровавые полумесяцы на спине Джейка. Когда Шим наконец вошёл в него — медленно, давая время привыкнуть к вторжению — они оба замерли, теряясь в бездонности глаз друг друга. Это было слишком. Близость. Тепло. Жизнь, пульсирующая посреди океана смерти. Слёзы скатывались по щекам Сонхуна непрерывным потоком, но он улыбался — такой яркой, отчаянной улыбкой — беззвучно шепча имя Джейка снова и снова, повторяя как мантру. Они начали двигаться в мучительно медленном ритме — не потому что хотели нежности, а потому что быстрые движения могли выдать их с головой. Каждый толчок был глубоким, размеренным, наполненным всей яростью, которую они не могли выразить вслух. Ковёр под ними постепенно сминался, пот выступал на их телах, смешиваясь там, где соприкасалась их кожа, но они оставались смертельно, жизненно необходимо тихими. Джейк целовал его постоянно — заглушал каждый звук, который пытался вырваться из горла Сонхуна, ловил каждый стон губами. Их дыхание сбивалось, становилось рваным, сердца колотились в бешеном ритме, мир сузился до размеров этого маленького пространства перед камином, где два человека цеплялись друг за друга, как утопающие за обломки корабля. Снаружи раздался вой — долгий, протяжный, нечеловеческий. Близко. Слишком, невыносимо близко. Они замерли, всё ещё переплетённые, превратившись в живые статуи. Ни вдоха. Ни движения. Шарканье у крыльца. Царапанье в дверь — настойчивое, методичное. Джейк приложил палец к распухшим губам Пака. Секунды тянулись, каждая длиннее предыдущей. Ужас скручивал внутренности. Царапанье продолжалось, усиливалось. Потом — тишина. Звук начал отдаляться. Шаркающие шаги удалялись. И что-то окончательно сломалось в обоих. Выжившие на грани, балансирующие на лезвии ножа между жизнью и смертью. Джейк начал двигаться снова — быстрее, жёстче, отчаяннее, забывая об осторожности. Сонхун обхватил его ногами за талию, притягивая глубже, впиваясь зубами в плечо Шима так сильно, что оставались следы,— всё, чтобы не закричать. Это была ярость против неизбежности, страсть против смерти, жизнь, судорожно вцепившаяся в последний момент существования. Их тела двигались в идеальной тишине, но внутри бушевала буря апокалиптических масштабов. Джейк видел в глазах Сонхуна всё — весь спектр человеческих эмоций — страх, желание, любовь, отчаяние, надежду, безнадёжность. Он чувствовал, как тело Пака сжимается вокруг него, приближаясь к краю. Сонхун кончил первым, абсолютно беззвучно, его тело выгнулось невозможной дугой, рот открылся в немом крике, который мог бы разорвать глотку, пальцы оставили глубокие кровавые борозды на спине Джейка. Это зрелище — эта немая, сдерживаемая страсть, эта красота на грани разрушения — толкнула Шима за грань следом. Он зарылся лицом в шею Сонхуна, кусая кожу до ярких отметин, глуша собственный стон, пока волны удовольствия, граничащего с агонией, накрывали его с головой. Они лежали после, всё ещё переплетённые, дрожа от остаточных разрядов наслаждения, пытаясь отдышаться абсолютно беззвучно. Слёзы скатывались по лицу Сонхуна непрерывным потоком — от переполнивших эмоций, от физического облегчения, от ужаса реальности, которая неумолимо ждала их за этими тонкими стенами. Джейк осторожно выскользнул и притянул Пака к себе, укрывая их обоих найденным в шкафу шерстяным пледом, пахнущим нафталином и чужой жизнью. Сонхун прижался к его груди, устроив голову на сгибе плеча, его тело всё ещё вздрагивало от остаточных волн. — Обещай мне, — беззвучно прошептал Сонхун в полумрак, его пальцы чертили невидимые узоры на груди Джейка, — Что если... если завтра мы не… — его голос сорвался, растворился в тишине. — Тише, — Джейк крепче сжал его, как будто мог защитить силой объятия. — Мы проживём завтра. И послезавтра. И все дни после. Я найду место, где мы будем в безопасности. Где у нас будет дом. Где ты сможешь кричать моё имя так громко, как захочешь, и никто не услышит, кроме меня. Сонхун тихо всхлипнул, уткнувшись лицом в грудь Джейка, его слёзы оставляли мокрые следы на коже. Они оба знали, что это, скорее всего, сладкая ложь. Утешительная сказка на ночь для взрослых, которые пережили слишком много за эти полгода. Но сейчас, в угасающем тепле камина, со вкусом крови и страсти на губах, с отметинами друг друга на коже, они позволили себе роскошь — поверить. Огонь в камине потихоньку угасал, превращаясь в тлеющие угли, отбрасывая последние, умирающие тени на их переплетённые тела. Снаружи ветер продолжал завывать, мертвецы стонали свою бесконечную песню, мир разваливался по кускам. Но здесь, в этом крошечном пространстве, отвоёванном у хаоса, два человека держались друг за друга — последний оплот человечности в бушующем океане смерти и распада. И пока их сердца бились в унисон, пока их дыхание смешивались в одно, пока их руки цеплялись друг за друга с силой отчаяния — они были живы. Отчаянно, яростно, трагически, прекрасно живы. А в мире, где завтра могло не наступить, это было единственной победой, на которую они могли надеяться.