Зов бездны

Они двигались как призраки в сером свете умирающего дня. Вернее, двигался Минхо, а тот, другой, чье имя он еще не знал, больше походил на куклу с оборванными нитями — его волочили, подталкивали, тянули, и он покорно, с потухшим взглядом, подчинялся каждому толчку. Его дыхание было хриплым, прерывистым, и от него пахло болезнью — не заразной, а той, что съедает человека изнутри, когда надежды нет. Минхо вел их окольными путями, петляя через разрушенные дворы, пролезая в разбитые окна первых этажей, перебираясь через завалы. Он избегал открытых пространств. Каждый звук — скрип ботинка по гравию, сдержанный стон его «спутника» — заставлял его замирать, прислушиваться, сканировать темноту. Вой стаи, услышанный у аптеки, постепенно удалился и стих, но расслабляться было нельзя. Тишина обманчива. Они прошли, наверное, километра три, когда юноша окончательно сдал. Его ноги подкосились, и он рухнул в грязный сугроб у стены какого-то гаража, даже не пытаясь удержаться. Он просто сидел там, обхватив голову руками, и тихо, бесконечно трясся. Не от холода — внутри него бушевала своя, личная буря. Минхо остановился в нескольких шагах, нетерпеливо оглядываясь. Сумерки сгущались стремительно. Нужно было найти укрытие. Его убежище, склад, было еще далеко, и идти туда с обузой в полном составе ночи — чистое самоубийство. Нужно было импровизировать. Он подошел к юноше, грубо встряхнул его за плечо. — Вставай. Тот не реагировал. Минхо сжал его плечо сильнее. — Я сказал, вставай. Сейчас. Медленно, будто сквозь толщу воды, юноша поднял на него взгляд. В его глазах не было ни осознания, ни страха — только пустота, усталость, выжженная земля. — Не… могу — прошептал он. Голос был хриплым, разбитым, едва слышным. «Не могу». Эти слова вызвали в Минхо вспышку холодного гнева. «Не могу» — это роскошь. «Не могу» — это смерть. Он наклонился, схватил юношу под мышки и силой поднял на ноги, прижав к стене гаража. — Слушай меня внимательно, — его шепот был острым, как лезвие. — Ты можешь. Потому что альтернатива — я оставляю тебя здесь. А через час сюда придут они. Или кто-то похуже. И они не будут так вежливы. Они просто убьют тебя. Понял? В глазах юноши что-то дрогнуло. Пустота наполнилась снова страхом, свежим, острым. Он кивнул, едва заметно. — Хорошо. Пошли. Минхо заметил впереди, в конце переулка, низкое здание, похожее на старую котельную. Одна из дверей была приоткрыта. Рискованно, но выбора не было. Он потащил юношу туда. Внутри пахло ржавчиной и мазутом. Помещение было одним большим цехом с потухшими, гигантскими котлами. В дальнем углу виднелась пристройка — бывшая комната отдыха для персонала. Дверь в нее была цела. Минхо толкнул юношу внутрь, сам зашел следом и запер дверь на засов, который, к его удивлению, оказался на месте. Комнатка была крошечной. Стол, пара сломанных стульев, разбитый шкафчик. И главное — небольшое, высоко расположенное окно, через которое лился последний свет заката. Света было достаточно, чтобы осмотреться. И чтобы увидеть своего пленника во всех подробностях. Юноша снова сидел на полу, прислонившись к стене. Теперь, при свете, Минхо разглядел его лучше. Очень молодой. Двадцать, двадцать два года, не больше. Черты лица тонкие, почти женственные, но искаженные истощением и грязью. Широко распахнутые глаза, которые сейчас казались огромными в исхудавшем лице. Он был худ не просто так — это была худоба долгого голодания, когда тело уже начало пожирать само себя. Его руки, длинные и изящные, с тонкими пальцами пианиста, лежали на коленях и слегка дрожали. «Артист, — подумал Минхо с холодным презрением. — Студент. Чей-то избалованный сынок. Совершенно бесполезный тип». Но в его кармане лежала бумага, которая перевешивала все это презрение. Минхо сбросил рюкзак, откинул куртку, но пистолет остался в кобуре на поясе. Он достал флягу с водой, отпил два глотка, ощущая, как ледяная влага обжигает пищевод. Затем он подошел к юноше и поставил флягу перед ним на пол. — Пей. Маленькими глотками. Если вырвешь — не получишь больше. Юноша посмотрел на флягу, потом на Минхо, будто не веря. Потом его руки, дрожа еще сильнее, потянулись к ней. Он с трудом открутил крышку, поднес ко рту и сделал крошечный глоток. Потом еще. И еще. Казалось, он хотел выпить все сразу, но какая-то осторожность, инстинкт, удерживали его. Он выпил, наверное, четверть, потом остановился, тяжело дыша, и снова посмотрел на Минхо, словно спрашивая разрешения. — Пока хватит — Минхо забрал флягу. — Как тебя зовут?. Юноша опустил глаза. — Хан… — голос сорвался. Он сглотнул. — Хан Джисон. «Джисон». Минхо запомнил. Просто факт. Пока что ничего не значило. — Откуда у тебя эта бумага? — спросил он, опускаясь на корточки перед ним, чтобы быть на одном уровне. Не для дружелюбия. Для давления. Джисон снова сжался. Его пальцы вцепились в ткань брюк. — Нашел… — Где? — Там… В аптеке. В сейфе. Он был взломан, но это… лежало под ним. В щели. Ложь. Слишком гладко. Слишком просто. Минхо молча достал из кармана бумагу, аккуратно развернул и показал Джисону. — Это военный документ. С грифом. Ты знаешь, что такое гриф? Джисон молчал. — Это значит, за обладание им в мирное время давали лет десять. А сейчас… — Минхо медленно сложил бумагу. — Сейчас это может стоить жизни. Твоей. Или ты сожешь спасти ее. Ты хочешь спасти свою жизнь, Джисон? Тот кивнул, почти незаметно. — Тогда перестань врать. Кто ты? Почему ты был в той аптеке? И почему у тебя ЭТО? Джисон закрыл глаза. Казалось, он собирается с силами. Когда он заговорил, голос его был чуть тверже, но все так же разбитым. — Я… искал лекарства. Для отца. Он… Он заболел еще до всего. Рак. Ему нужны были сильные обезболивающие. Аптека «Панацея»… была единственным местом, где их можно было достать без миллиона вопросов. За деньги. — Где твой отец сейчас? — Умер. За неделю до… до того, как все началось. — В голосе Джисона не было эмоций. Констатация факта. — Я пришел в аптеку, чтобы… не знаю, вернуть? Отдать? У меня оставались рецепты, деньги… А там уже был хаос. Люди ломали витрины. Я спрятался в подсобке, потом в подвал. Потом… пришли те люди. Военные. — Какие военные? Опиши. — В черной форме. Без опознавательных знаков. С оружием, которого я никогда не видел. Они… они не грабили. Они просто все обыскивали. Смотрели бумаги. Выбрасывали все, что не нужно. И говорили по рации… про «зачистку данных» и «эвакуацию образцов». Один из них нашел в офисе папку. Забрал. А этот лист… он выпал. Его не заметили. Я… я подобрал. Потом они ушли. А я остался. Я боялся выходить. История звучала правдоподобнее. Страх был настоящим. Но что-то не сходилось. — Почему ты не ушел потом? Через день? Неделю? Почему сидел там, как крыса, всё это время? Джисон наконец поднял на него взгляд. И в его глазах Минхо увидел нечто помимо страха. Стыд. Глубокий, разъедающий стыд. — Я… Я не знал, куда идти. Все было разрушено. По улицам ходили они… эти мертвые. А по радио… сначала что-то говорили, потом кричали, потом… тишина. Я просто… сидел. Ждал. Может, помощи. Может… конца. Слабость. Чистейшая, беспомощная слабость. Минхо почувствовал отвращение, острое и знакомое. Такие, как он, выжили потому, что действовали. Дрались. Бежали. А такие, как этот… они просто ждали, когда их съедят. Или спасут. И Джисон — ждал. И чудом не умер. — И что ты собирался делать с этой бумагой? — спросил Минхо, постукивая сложенным листом по ладони. — Не знаю… Думал, может, это важно. Может, если найду этих военных… они помогут. — Джисон опустил голову. — Это была глупость. «Глупость» — это самое точное слово, которое тот сказал за все время. Минхо спрятал бумагу. — «Ковчег». Ты слышал это слово от них? Джисон задумался, потом медленно покачал головой. — Нет. Только… в документах. Они говорили про «точку сбора» и «альфа-контингент». Альфа-контингент. Значит, приоритет «Альфа» — высшее общество. Для избранных. Другими словами самые сливки общества. Кем был его отец? Богатым бизнесменом? Ученым? Чиновником? Может, Джисон и был частью этого «альфа-контингента» по наследству? Но тогда почему его бросили? Вопросов было больше, чем ответов. И главный вопрос — можно ли верить хоть слову из того, что говорит этот испуганный щенок? Снаружи окончательно стемнело. В комнате стало холодно. Минхо достал из рюкзака тонкое одеяло, которое он использовал как подстилку, и бросил его Джисону. — Спи. Завтра рано вставать. Сам он устроился у двери, спиной к стене, пистолет на коленях. Он не собирался спать. Он будет дежурить. Доверять этому мальчишке — все равно что доверять змее. Но пока что тот был слишком слаб, чтобы представлять угрозу. Физически. Джисон молча завернулся в одеяло и лег на бок, лицом к стене. Его плечи первое время вздрагивали, потом дыхание выровнялось, стало глубже. Он уснул. От истощения, от шока, от всего. Минхо сидел в темноте, слушая. Снаружи доносились ночные звуки нового мира: скрежет металла на ветру, далекий, непонятный стук, вой где-то за горизонтом. И тишина. Всегда эта давящая тишина. Он думал о «Ковчеге». Координаты у него были. Но что их ждет там? Заброшенная база? Ловушка? Или действительно спасение? И как туда добраться? Сотни километров по территории, кишащей мертвецами и отщепенцами похуже мертвецов. Одному это было бы сложно, но возможно. С этим… этим балластом… Его взгляд упал на сгорбленную фигуру под одеялом. Балласт. Но балласт, который, возможно, знал пароль. Ключ. Что-то. Его нужно было «обработать». Выжать информацию, как губку. И для этого нужны были ресурсы. Еда. Вода. Относительная безопасность. Нужно было вернуться на склад. План начал выстраиваться в его голове, холодный и четкий, как схема атаки. Первый этап: доставить груз в пункт А. Второй этап: стабилизировать груз, сделать его более… податливым. Третий этап: допрос. Затем — решение. Оставить, если информация иссякла. Взять с собой, если он действительно полезен. Или избавиться. Он провел так несколько часов, в полудреме, когда сознание отдыхало, но слух и инстинкты бодрствовали. Под утро, когда зарешеченное окно начало сереть, он услышал звук. Не снаружи. Изнутри. Тихий, сдавленный звук. Почти стон. Он исходил от Джисона. Минхо мгновенно пришел в себя, пальцы легли на рукоять пистолета. Он прислушался. Звук повторился. Это не был крик. Это было… рыдание. Глухое, отчаянное, забитое в подушку из собственного рукава рыдание. Парень не спал. Он лежал, отвернувшись, и его тело сотрясали беззвучные, но яростные спазмы горя. Минхо смотрел на него без эмоций. Слезы. Еще одна бесполезная трата ресурсов. Вода, соль, энергия — все на ветер. Он ненавидел это. Ненавидел проявление слабости, которое напоминало ему о его собственной, глубоко запрятанной человечности. Он отвернулся, снова уставившись в темноту перед дверью. Пусть ревет. Лишь бы тихо. Но рыдания не стихали. Они становились лишь более отчаянными, более надрывными. И вместе с ними приходил другой звук — скрежет зубов, сдавленное бормотание. Слова. Минхо нахмурился, пытаясь разобрать. «…прости… папа… прости… я не смог… я не…» И дальше, яснее, с леденящей душу интонацией полного краха: «…я боюсь… я так боюсь… не хочу умирать… не хочу… как они…» Минхо сжал челюсти. Страх был понятен. Он сам жил с ним каждый день. Но он его контролировал. Загонял глубоко внутрь, превращал в топливо для ярости, в осторожность, в хладнокровие. А этот… этот позволял страху съедать себя заживо. Это было отвратительно. Рыдания продолжались еще минут десять, потом постепенно стихли, сменившись прерывистыми всхлипами, а затем — тяжелым, неспокойным сном. Минхо вздохнул. Первая ночь. Она показала ему груз во всей его неприглядной полноте. Хрупкий, сломленный, эмоционально нестабильный. Работа предстояла долгая. С рассветом они снова двинулись в путь. Джисон выглядел еще более разбитым, чем вчера. Его глаза были красными и опухшими, движения — заторможенными. Но он шел. Молча, покорно, глядя себе под ноги. Минхо вел их другим маршрутом, более долгим, но безопасным. Они пересекли замерзшую речушку по остаткам моста, прошли через длинный, темный тоннель, где пришлось зажигать фонарик и Минхо все время держал руку на пистолете, ожидая нападения из темноты. Но тоннель был пуст, если не считать раздавленного трупа в каске, над которым уже поработали падальщики. К полудню они вышли на знакомую Минхо территорию — промзону на окраине, где стоял его склад. Последний километр они преодолевали ползком, по канализационной трубе, потому что на поверхности показалась небольшая группа ходячих — человек пять, медленно бредущих по дороге. Джисон, когда увидел их вдалеке, замер и побледнел так, что Минхо подумал, что тот упадет в обморок. Пришлось грубо толкнуть его в люк и заставить ползти первым. Наконец, они оказались у заднего входа в склад. Минхо быстро отодвинул приваленный к нему лист железа, втолкнул Джисона внутрь и задвинул преграду на место. Они были на территории. Склад был огромным, полутемным, заполненным тенями от высоких стеллажей, на которых когда-то хранились запчасти для сельхозтехники. Теперь они были пусты. Воздух был холодным и неподвижным. — Не двигайся, — приказал Минхо и исчез в темноте, чтобы проверить периметр. Он обошел все свои ловушки — натянутые лески с пустыми банками, расставленные на полу гвозди острием вверх — все было нетронуто. Никто не заходил. Он вернулся к Джисону, который стоял на том же месте, будто врос в бетонный пол, и повел его в дальний угол склада, за гору пустых деревянных поддонов. Там, в нише между стеной и стеллажом, было его логово. Небольшое пространство, отгороженное сверху брезентом, на полу — несколько слоев картона и то самое одеяло. Маленькая печка-буржуйка, сложенная из старой бочки, рядом — аккуратная поленница сухих досок. На ящике вместо стола стояли фляга с водой, консервы, оружие и боеприпасы. Порядок. Аскетизм. Функциональность. — Садись, — сказал Минхо, указывая на угол под брезентом. Джисон послушно опустился на картон, поджав ноги. Он оглядывал убежище широко открытыми глазами, как будто видел не лагерь выжившего, а космический корабль. Минхо разжег в буржуйке небольшую щепу. Пламя затрещало, озарив пространство неровным, танцующим светом. Тепло стало медленно растекаться по закутку. Он достал банку тушенки, открыл ее своим мультитулом и поставил на буржуйку греться. Запах мяса и жира заполнил воздух. Джисон невольно облизнул потрескавшиеся губы. Минхо заметил это. Хорошо. Голод — это рычаг. Жажда — тоже. Боль — самый эффективный. А надежда… надежда была самым опасным и самым мощным инструментом. Когда тушенка начала пузыриться, Минхо снял ее с огня, достал единственную ложку и протянул банку Джисону. — Ешь. Но только половину. Джисон взял банку дрожащими руками. Он смотрел на нее, потом на Минхо. — А вы?.. — Я поем потом, — отрезал Минхо. На самом деле он отдавал половину своих скудных запасов. Но это была инвестиция. Нужно было поддерживать этого парня в рабочем состоянии. Хотя бы пока. Джисон начал есть. Сначала медленно, осторожно, потом, когда вкус горячей пищи ударил в мозг, он стал есть жадно, жадно, заглатывая большие куски, почти не жуя. Он съел ровно половину и остановился, хотя по его глазам было видно, что он готов проглотить все до последней капли. Он протянул банку обратно. Минхо кивнул, взял банку и доел оставшееся. Еда была невкусной, жирной, но она давала калории. Он чувствовал, как тепло растекается по желудку. — Спасибо, — тихо сказал Джисон, глядя в пол. Минхо проигнорировал благодарность. Она ничего не стоила. — Теперь поговорим серьезно, — сказал он, вытирая ложку об штанину. — У меня есть бумага. У меня есть координаты. У меня есть оружие, немного еды и это убежище. У тебя нет ничего. Ты — обуза. Джисон сжался, но молчал. — Но ты можешь перестать быть обузой, — продолжил Минхо. — Если докажешь, что ты полезен. Ты что-нибудь умеешь? Стрелять? Охотиться? Разводить огонь без спичек? Чинить вещи? Водить машину? Джисон медленно покачал головой на каждый вопрос. Его лицо становилось все более несчастным. — Я… Я учился музыке, — наконец выдохнул он. — Играл на гитаре. Писал песни. Минхо выдавил короткий, беззвучный смешок. Музыка. В мире, где главный звук — это рык голодной гнили. Идеально. — Замечательно. Значит, практических навыков ноль. Что ж, будем учить. Сначала — основы. Как не умереть в первую же ночь. Он встал и подошел к стеллажу, достал оттуда длинную, заточенную с одного конца металлическую трубу — самодельное копье. — Держи, — бросил он его Джисону. Тот едва успел поймать. — Это твое оружие на ближайшее время. Пистолет тебе не доверю. Винтовку — тем более. Копьем можно колоть и тыкать. Главное — держаться на расстоянии. Сильнее всего они — вблизи. У них нет боли, нет страха. Только голод. Но они медленные, тупые и хрупкие. А человеческий череп — не такая уж крепкая штука. Он взял со стеллажа еще один предмет — старую, потрепанную куклу, которую нашел когда-то в развалинах. Он привязал ее к стойке стеллажа так, чтобы она висела на уровне головы. — Это — твоя цель. Покажи мне, как ты будешь атаковать. Джисон смотрел на куклу, потом на копье в своих руках. Он встал, неуверенно взял копье, как держал бы, наверное, гитару. — Не так, — резко сказал Минхо. Ли подошел, выхватил у него копье и встал в стойку — ноги расставлены для устойчивости, одна вперед, копье зажато в обеих руках, острие направлено на цель. — Удар должен быть резким, от всего плеча. Целься в голову. В глазницу, в висок, в основание черепа. Не махай, как дубиной. Толкай. Понял? Джисон кивнул, снова взял копье и попытался скопировать стойку. Вышло коряво, неуклюже. Он сделал несколько робких тычков в сторону куклы, не попадая. — Сильнее! — рявкнул Минхо. — Ты не бумажку толкаешь! Ты пробиваешь кость! Джисон вздрогнул, стиснул зубы и нанес удар сильнее. Копье соскользнуло с плеча куклы, едва не вырвавшись у него из рук. — Контролируй оружие! Если выронишь — ты мертв! Тренировка продолжалась минут двадцать. Джисон вспотел, дышал тяжело, руки его дрожали от непривычного усилия. Он был слаб. Очень слаб. Но он старался. В этом, по крайней мере, нельзя было отказать. Он слушался каждого приказа, каждое замечание, пытался повторить. Не было ни ропота, ни нытья. Только покорное, отчаянное старание. «Хочет выжить, — констатировал про себя Минхо. — Сильно хочет. Это можно использовать». — Ладно, хватит, — наконец сказал он. — Завтра продолжим. Сейчас другая задача. — Он указал на небольшую, закопченную кастрюльку и пустую пластиковую бутылку. — В углу склада есть дыра в полу, туда стекает вода с крыши. Не питьевая, но для других нужд сойдет. Принеси полную кастрюлю. И набери в бутылку снега, чистого. Через заднюю дверь, два шага, не дальше. Если увидишь что-то двигающееся — немедленно внутрь. Тише, чем мышь. Джисон послушно взял кастрюлю и бутылку и поплелся в указанном направлении. Минхо следил за ним взглядом. Первое задание на доверие. Минимум риска, но достаточно, чтобы проверить, не попытается ли он сбежать или наделать глупостей Через пять минут Джисон вернулся, неся полную кастрюлю ржавой воды и бутылку, набитую снегом. Он поставил их у буржуйки. — Молодец, — бросил Минхо без особой интонации. Поощрение тоже было инструментом. — Теперь можешь отдохнуть. Ли сам занялся хозяйством: растопил снег в бутылке, получив около литра относительно чистой воды, пополнил запасы дров. Все действия были выверены, экономичны. Он жил как швейцарские часы в мире, который превратился в груду битого стекла. Вечером, когда снаружи окончательно стемнело и в буржуйке потрескивали последние поленья, Минхо снова достал ту самую бумагу. Он развернул ее и положил на ящик между ними. — Посмотри на координаты, — сказал он. — Знаешь, где это? Джисон наклонился, всматриваясь в цифры. Потом покачал головой. — Нет. Но… — он немного помедлил. — Это где-то на севере. В горах, наверное. — Почему ты так думаешь? — Последняя цифра в широте… и префикс… я как-то видел похожие на туристических картах для альпинистов. Там, где заповедники. Мыслить он умел. Это было неожиданно и… полезно. — Горы, — задумчиво повторил Минхо. — Логично. Легко оборонять. Возможно, есть пещеры, естественные укрытия. Или заброшенные шахты. — Он посмотрел на Джисона. — Твой отец… он имел какое-то отношение к науке? К медицине? К чему-то, что могло бы быть ценным для такого проекта? Джисон помрачнел. — Он был… бизнесменом. Инвестировал в разные проекты. В том числе… в биотехнологии. Говорил что-то про «перспективные исследования в области продления жизни». — Он горько усмехнулся. — Ирония. Биотехнологии. Исследования. Да, это могло заинтересовать государство в преддверии катастрофы. Или тех, кто эту катастрофу готовил. — А ты? Учился на кого? — На композитора, — снова это странное, неловкое признание. — Но отец настаивал, чтобы я получил еще и техническое образование. «На черный день». Я… отучился пару семестров на биоинформатика. Но бросил. Было скучно. Биоинформатика. Не специалист, но основы, наверное, знал. Может, этого было достаточно для «альфа-контингента»? Сын важного инвестора, с базовыми знаниями в перспективной области… Да, он мог быть в списке. — Твоя фамилия в том списке была? — прямо спросил Минхо. Джисон покачал головой. — Не знаю. Я не успел прочитать. Там было много фамилий. И я… я не искал свою. Он мог врать. Но в его глазах Минхо не увидел обмана. Только усталость и ту же пустоту. — Ладно, — Минхо убрал бумагу. — Завтра начнем готовиться к дороге. А сейчас спать. Ты будешь дежурить первую половину ночи. Джисон удивленно поднял брови. — Я? Но я… я не умею… — Научишься. Сиди тут, слушай. Никакого огня. Если услышишь что-то — любое движение, любой звук, кроме ветра — сразу буди меня. Понял? Джисон кивнул, но по его лицу было видно, что он в ужасе от этой перспективы. Минхо лег, завернулся в куртку и почти мгновенно провалился в поверхностный, чуткий сон солдата. Он доверил Джисону самую легкую вахту, в самое тихое время. Это был еще один тест. Справляется ли с простейшей задачей? Может ли быть хоть немного полезным? Сон Минхо длился, наверное, пару часов, когда его разбудил легкий толчок в плечо. Он мгновенно открыл глаза, рука уже на пистолете. В темноте он видел только силуэт Джисона, склонившегося над ним. — Что? — прошептал он. — Звук, — еле слышно прошептал в ответ Джисон. Его голос дрожал. — Снаружи… как будто что-то упало. Металлическое. Минхо прислушался. Да, доносился глухой, отдаленный лязг. Как будто лист железа сорвало ветром. Но ветра сегодня почти не было. — Хорошо, — сказал он. — Молодец. Спи теперь ты. Я покараулю. Джисон беззвучно кивнул и отполз на свое место. Минхо сел у буржуйки, погасшие угли которой еще слабо тлели, и натянул на уши капюшон, чтобы лучше слышать. Он просидел так до самого утра, но звук не повторился. Возможно, это и правда был просто кусок крыши. Но Джисон его услышал. И правильно среагировал. Маленький, но плюс. Утром Минхо разбудил его на рассвете. — Вставай. Сегодня день уборки. Он отвел Джисона в дальний конец склада, к груде хлама, и показал ему, как разбирать старые ящики на доски, как сортировать металлолом — что можно использовать для оружия или инструментов, что нет. Работа была монотонной, физически тяжелой. Джисон работал молча, с тем же отчаянным старанием, что и на тренировке с копьем. Через час его руки были в занозах и царапинах, одежда покрылась пылью и ржавчиной, но он не жаловался. В полдень Минхо устроил перерыв. Они ели ту же тушенку, поделенную пополам, запивая талым снегом. — Почему вы мне помогаете? — неожиданно спросил Джисон, глядя в свою банку. — Вы могли бы просто забрать бумагу и… оставить меня там. Или убить. Зачем все это? Минхо посмотрел на него. Прямой вопрос. Интересно. — Потому что ты можешь быть полезен, — честно ответил он. — Бумага — это ключ. Но ключ может не подойти. А ты… ты можешь знать что-то, чего нет на бумаге. Какой-то пароль. Имя человека. Деталь. Или… ты можешь быть этим ключом сам. Если твоя фамилия в том списке, тебя могут пропустить туда, куда меня — нет. Джисон слушал, и выражение его лица менялось от надежды к страху и снова к пустоте. — А если… если я ничего не знаю? Если я не в списке? — Тогда твоя полезность закончится, — холодно констатировал Минхо. — И нам придется расстаться. Он не уточнил, каким будет это расставание. Но Джисон понял. Он понял по тону, по взгляду. Он сглотнул и снова уставился в свою банку. — Я… я постараюсь вспомнить, — прошептал он. — Все, что могу. — Вот и хорошо, — Минхо закончил есть и встал. — Теперь иди отдохни. Через час тренировка с копьем. Дни потекли по новому, установленному ритму. Подъем на рассвете. Скудный завтрак. Тренировка — сначала только с копьем, потом Минхо начал учить его основам рукопашного боя, как вырываться из захватов, как бить по уязвимым местам. Потом — работа: сбор дров, поиск полезных вещей в грудах хлама на складе, они нашли еще несколько банок с едой, ржавый, но рабочий топор, рулон изоленты. Обед. Еще работа. Ужин. Дежурство. Сон. Джисон менялся. Медленно, почти незаметно. Его движения стали увереннее, хотя он все еще был слабым. Он научился разводить огонь, кипятить воду, чистить и точить копье. Хан почти перестал вздрагивать от каждого шороха. А главное — он начал говорить. Не только отвечать на вопросы, а говорить. Вечерами, сидя у буржуйки, он иногда начинал рассказывать о прошлом. О своей жизни, которая теперь казалась нереальной, как сказка. О консерватории, о своих одногруппниках, о первой любви, о сложных отношениях с отцом. Минхо слушал молча, редко задавая вопросы. Это была не ностальгия. Это был сбор данных. По рассказам Джисона он выстраивал его психологический портрет: чувствительный, творческий, зависимый от одобрения, привыкший к комфорту, нерешительный. И глубоко травмированный смертью отца и крахом всего мира. Как-то раз Джисон спросил: — А вы… у вас была семья? Минхо замер на секунду. Потом кивнул, один раз. — Была. Сестра. — Она… — Джисон не решился закончить. — Не знаю, — коротко ответил Минхо. И больше на эту тему не говорил. Он сам почти ничего не рассказывал о себе. Он был тенью, функцией, машиной для выживания. И ему нужно было, чтобы Джисон видел в нем именно это — силу, контроль, единственный шанс на спасение. Зависимость — это клей, который удержит его рядом, когда станет по-настоящему трудно. Через неделю таких «будней» Минхо понял, что запасы еды критически низки. Три банки тушенки и пачка сухарей. Воды, благодаря растопленному снегу, было достаточно, но голод становился реальностью. Нужно было идти на вылазку. Рисковать. — Завтра мы идем за припасами, — объявил он вечером. — Недалеко. Есть небольшой супермаркет. Его, наверное, уже сто раз обчистили, но могут остаться консервы в глубине склада, или что-то на верхних полках. Джисон побледнел, но кивнул. — Я… я пойду с вами? — Да. Ты будешь нести сумку. И смотреть в оба. Это не тренировка. Там может быть кто угодно. Ночь перед вылазкой Джисон почти не спал. Минхо слышал, как тот ворочается, как его дыхание срывается. Страх был жив и здоров. И это было хорошо. Страх заставит его быть осторожным. Утром они вышли затемно. Минхо вооружился винтовкой и пистолетом. Джисону он дал копье и короткий, тяжелый ломик — на случай близкого боя. Сам он нес рюкзак для добычи. Дорога до супермаркета заняла около часа. Здание стояло на окраине небольшого жилого массива. Витрины были выбиты, двери сорваны с петель. Перед входом валялись скелеты — не ходячие, а настоящие, обглоданные скелеты. Людей или животных — было не разобрать. Минхо приказал Джисону ждать в тени у стены, а сам бесшумно скользнул внутрь. Он проверил первый зал — пусто. Запах тления и разлитых напитков. Пол был покрыт липкой, засохшей грязью. Он вернулся за Джисоном. — Идем тихо. Не отставай. Они прокрались между пустых стеллажей к дверям, ведущим в подсобные помещения и на склад. Дверь в склад была приоткрыта. Минхо прислушался. Тишина. Он толкнул дверь плечом. Склад был огромным и темным. Только с потолка кое-где пробивались лучи света через разбитые светильники. Стеллажи здесь стояли высокие, до самого потолка, заваленные коробками. Многие были опрокинуты, содержимое рассыпалось по полу. Минхо жестом показал Джисону идти за ним. Они начали обыскивать ближайшие стеллажи. Большинство коробок были пусты или содержали бесполезный хлам — упаковки, рекламные буклеты. Но на третьем стеллаже, в самом углу, за грудой пустых ящиков, Минхо нашел нетронутую картонную коробку. Вскрыв ее ножом, он увидел аккуратные ряды жестяных банок. Фасоль. Кукуруза. Не ахти, но еда. Он начал грузить их в рюкзак. Джисон в это время копался у соседнего стеллажа. Вдруг Минхо услышал его сдавленный вскрик. Он мгновенно обернулся, винтовка наготове. Хан стоял, прижавшись к стеллажу, и указывал дрожащим пальцем вглубь прохода между полками. Минхо подошел и посмотрел в направление, куда указывал мальчишка. В десяти метрах от них, в луже засохшей слизи, лежало тело. Не скелет. Тело. Одетое в рваную одежду. И оно шевелилось. Медленно, еле заметно, но шевелилось. Голова была повернута к ним, и в тусклом свете Минхо увидел мутные, белесые глаза, уставившиеся в пустоту. Ходячий. Но не обычный. Он был сильно поврежден. Обе ноги были переломаны и торчали под неестественным углом, одна рука отсутствовала по локоть. Он не мог встать. Он просто лежал и тихо шипел, открывая и закрывая рот с гнилыми, почерневшими зубами. — Спокойно, — тихо сказал Минхо Джисону. — Он не опасен. Не может встать. Но Джисон не отрывал от него взгляда. Его лицо было искажено ужасом и… чем-то еще. Омерзением? Жалостью? Минхо не мог разобрать. — Он… он был человеком, — прошептал Джисон. — Был, — сухо согласился Минхо. — Теперь это мясо с инстинктами. И если бы он мог встать, он бы сожрал тебя, не моргнув. — Он поднял винтовку, собираясь прикончить его выстрелом в голову. Оставлять его здесь, как маяк для других, было неразумно. — Подождите! — вдруг вырвалось у Джисона. Он схватил Минхо за рукав. — Не надо… выстрела. Шум… Минхо посмотрел на него с удивлением. Рациональный аргумент. От этого парня? Он опустил винтовку. — Хорошо. Тогда сделай это ты. Копьем. Джисон замер. Он посмотрел на копье в своей руке, потом на шипящее существо на полу. — Я… я не… — Это приказ, — голос Минхо стал ледяным. — Или ты хочешь, чтобы он так и лежал здесь, страдая? Это и есть твоя жалость? Джисон сглотнул. Его пальцы побелели, сжимая древко копья. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Он подошел к ходячему на расстояние нескольких метров. Тот зашипел громче, беспомощно зашевелил своей единственной рукой, пытаясь дотянуться. Джисон поднял копье. Его руки тряслись. Он целился, но не решался ударить. — Давай! — прошипел Минхо. — В глаз! Или в висок! Быстрее! Джисон зажмурился и с силой, с каким-то отчаянным, сдавленным криком, рванул копье вперед. Удар пришелся в шею. Острие глубоко вошло в гниющую плоть, но не задело позвоночник. Ходячий затрепыхался сильнее, из раны хлынула черная, густая жидкость. Джисон в ужасе отпрянул, выронив копье. Оно торчало в шее существа, которое теперь билось в предсмертных конвульсиях. — Идиот! — рявкнул Минхо. Он в два шага оказался рядом, выхватил свой нож и одним точным ударом вонзил его в висок ходячего. Конвульсии прекратились. Тело обмякло. Минхо вытащил нож, вытер лезвие о штанину, потом выдернул копье из шеи и бросил его к ногам Джисона. — Убивать нужно с первого раза. Иначе это не милосердие, а пытка. Запомни. Джисон стоял, глядя на мертвое тело, на лужу черной крови. Он дышал часто-часто, и его всего трясло. Потом он наклонился и его вырвало. Скудное содержимое желудка выплеснулось на пол. Он стоял, согнувшись, опираясь руками о колени, и рыдал — уже не тихо, а громко, надрывно. Минхо подождал, пока приступ пройдет. Потом грубо толкнул его к рюкзаку. — Собирайся. Мы уходим. Джисон, все еще всхлипывая, послушно закинул рюкзак на спину. Минхо взял винтовку наизготовку и повел их к выходу. Им повезло — путь назад был чист. Они выскользнули из супермаркета и быстро затерялись в переулках. Вернувшись на склад, Джисон молча отдал рюкзак и ушел в свой угол, свернулся калачиком и лежал, отвернувшись к стене. Минхо не стал его трогать. Первое убийство — даже такого — всегда шок. Нужно было время. Он разложил добычу: двенадцать банок фасоли и кукурузы. Неплохо. Хватит на неделю, если экономить. Он поставил одну банку греться на буржуйку. Через час Джисон сам подошел к огню. Он выглядел уставшим до смерти, но слез больше не было. — Простите, — тихо сказал он. — Я подвел вас. — Да, подвел, — согласился Минхо. — Но в следующий раз сделаешь лучше. Есть будешь? Джисон кивнул. Они ели молча. После еды Минхо сказал: — Завтра выходной. Отдыхай. Послезавтра — снова тренировка. Удар нужно отработать. Джисон снова кивнул. В его глазах что-то изменилось. Страх никуда не делся, но к нему добавилась решимость. И пустота после шока начала заполняться чем-то другим. Недостающим звеном. Пониманием. «Хорошо, — подумал Минхо, наблюдая за ним. — Урок усвоен. Цена одного слова, одной ошибки, одной слабости — смерть. Теперь он это знает не только умом, а кожей. Процесс пошел». Он посмотрел на потрескавшиеся, грязные стены склада, за которыми скрывался бесконечный, голодный мир. До «Ковчега» — сотни километров ада. И ему предстояло провести через этот ад хрупкий, только что научившийся делать первый смертельный удар сосуд с тайной. Он не знал, выживет ли Джисон. Не знал, выживет ли он сам. Но теперь у него был план. И инструмент для его исполнения. Инструмент, который нужно было продолжать затачивать.