Зов бездны

Год спустя. Минхо сидел на том же камне, где они с Джисоном когда-то мечтали о будущем. Весна снова вступила в свои права — снег почти сошёл, обнажив бурую, ещё мёрзлую землю, но кое-где уже пробивалась робкая зелень. Воздух пах талой водой и чем-то живым. Внизу раскинулась долина, которую теперь называли просто Поселением. От «Ковчега» осталось название — сам комплекс давно перестал быть изолированным бункером. Люди построили дома снаружи, используя старые стены как защиту, но открывшись солнцу и небу. Поля, засеянные в прошлом году, дали первый урожай. Стада коз и овец, найденных в горах, паслись на склонах. Дети бегали по улицам, не боясь ни тварей, ни людей. Твари… они никуда не делись. Но теперь люди знали, как с ними бороться. Патрули, вышки, системы раннего оповещения — Поселение научилось защищать себя. Иногда приходили вести о других группах выживших, и Минхо с группой отправлялись на поиски, устанавливая контакт, предлагая союз. Мир медленно, но верно срастался из осколков. — Опять здесь? — раздался знакомый голос сзади. Минхо обернулся. Джисон поднимался по тропинке, в руках у него была корзина, накрытая тканью. — Люблю это место, — ответил Минхо. — Здесь хорошо думается. — Думается ему, — фыркнул Джисон, усаживаясь рядом. — С твоей-то вечной занятостью. Совет, стройка, патрули… когда ты успеваешь думать? — По ночам, — усмехнулся Минхо. — Когда ты храпишь. — Я не храплю! — Храпишь. Но мило. Джисон шутливо толкнул его в плечо, потом открыл корзину. Там оказались лепёшки, сыр и фляга с водой. — Обед, — объявил он. — Феликс испёк. Сказал, что у него теперь новая страсть — пекарское дело. — Феликс — пекарь — покачал головой Минхо. — Кто бы мог подумать ещё год назад. — Мир меняется, — философски заметил Джисон, отламывая кусок лепёшки. — Хёнджин теперь командует патрулями, и у него это отлично получается. Чанбин с Миной собираются строить дом у реки. Юн и доктор Пак запустили новую систему очистки воды. — А мы? — Джисон посмотрел на него. — Мы когда-нибудь построим свой дом? — Может быть, — сказал Минхо. — Может быть, когда-нибудь. — Ты всегда говоришь «может быть», — надул губы Джисон. — Ты не умеешь мечтать, кот. — Я умею, — возразил Минхо. — Просто мои мечты скромнее твоих. — Скромнее? — Джисон рассмеялся. — Ты мечтал о собаке, Минхо. О маленькой, лохматой, уродливой дворняге. Это не скромно. Это… это по-доброму. Они замолчали. Солнце поднялось выше, пригревая их замёрзшие за зиму лица. Внизу, в Поселении, кипела жизнь — люди работали, дети играли, кто-то спорил, кто-то смеялся. — Минхо, — вдруг тихо сказал Джисон. — М? — Можно спросить? — Спрашивай. Джисон повернулся к нему. Его глаза — такие живые, такие настоящие — смотрели прямо в душу. — Ты всё ещё не можешь отпустить? Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, как свинец. Минхо смотрел на Джисона. На его улыбку. На его светлые волосы, которые шевелил ветер. На родинку на щеке, которую он целовал сотни раз. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, хотя знал ответ. — Ты знаешь... — мягко сказал Джисон. — Ты знаешь, о чём я. Минхо закрыл глаза.

***

Минхо и Джисон сидели на своём любимом камне, жуя очередной кулинарный шедевр от Феликса. Они ели молча, наслаждаясь солнцем и тишиной. Где-то внизу залаяла собака — настоящая собака, которую привели с собой военные полковника Ли. Жизнь налаживалась. — Кстати, — сказал Джисон, когда они закончили. — Ты слышал новость? К нам идут ещё одни. С юга. Группа большая, говорят, человек сто. — Слышал. Ким уже готовит встречу. — Ты пойдёшь? — Если нужно. — Нужно, — кивнул Джисон. — Ты — наше лицо. Лицо, которое внушает доверие. — Или страх, — усмехнулся Минхо. — Тоже полезно, — рассмеялся Джисон. — Иногда страх — хороший аргумент. Они спустились в Поселение, когда солнце начало клониться к закату. На главной площади уже собирались люди — готовились к вечернему костру, который стал традицией. Кто-то принёс инструменты, и вскоре зазвучала музыка. Джисон, не удержавшись, взял гитару у парня, который играл, и присоединился. Минхо стоял в стороне, наблюдая, как его любимый человек растворяется в мелодии, как светятся его глаза, как улыбаются люди вокруг. В этот момент к нему подошёл Чанбин. — Можно поговорить? — спросил он. Минхо кивнул, и они отошли в сторону, к стене старого «Ковчега». — Что случилось? — спросил Минхо, заметив напряжённое выражение лица Чанбина. — Ничего плохого, — поспешил успокоить тот. — Наоборот. Я… я хотел спросить твоего совета. — Моего? — удивился Минхо. — Ты всегда был самостоятельным. — Это другое. — Чанбин помялся. — Это про Мину. Я хочу сделать ей предложение. Минхо поднял бровь. — Предложение? В смысле… — В смысле жениться, — Чанбин слегка покраснел. — Знаю, звучит глупо. В мире, где нет ни законов, ни церквей, ни даже нормальных колец. Но я хочу, чтобы она знала. Чтобы мы были вместе. По-настоящему. Минхо долго смотрел на него. Перед ним стоял не тот сломленный человек, который молча сидел в пещере после смерти Сынмина. Перед ним стоял живой, любящий мужчина, готовый строить будущее. — Ты уверен? — спросил Минхо. — Да. Впервые в жизни — абсолютно уверен. — Тогда делай. — Минхо положил руку ему на плечо. — Сынмин гордился бы тобой. Чанбин сглотнул, в его глазах блеснула влага. — Спасибо, — прошептал он. — Ты… ты стал мне как брат, Минхо. Знаешь это? — Знаю, — ответил Минхо. — Иди. Лови своё счастье. Чанбин ушёл, а Минхо ещё долго стоял, глядя ему вслед. Потом вернулся к площади, где Джисон всё ещё играл. Люди подпевали, хлопали в ладоши, кто-то даже танцевал. Жизнь кипела. Ночью, когда костёр догорел и все разошлись, они лежали в своей маленькой комнате, прижавшись друг к другу. — Чанбин просил совета, — сказал Минхо в темноту. — Хочет жениться на Мине. — Ого, — Джисон повернулся к нему. — И что ты ему сказал? — Что Сынмин гордился бы им. — Это правильно. — Джисон помолчал. — А мы? — Что — мы? — Мы когда-нибудь… ну, тоже? Минхо не ответил сразу. Он смотрел в потолок, чувствуя тепло тела Джисона рядом. — Ты хочешь? — Не знаю. — Джисон вздохнул. — Иногда кажется, что мы и так уже всё, что можно пережили вместе. А иногда… хочется какого-то знака. Чтобы все знали. — Все и так знают, — усмехнулся Минхо. — Мы не скрываемся. — Знают, — согласился Джисон. — Но это другое. Минхо повернулся к нему и взял его лицо в ладони. — Слушай, — сказал он серьёзно. — Я никогда не думал, что доживу до этого дня. Что у меня будет дом, друзья, любимый человек. Если ты хочешь какого-то знака — давай придумаем. Свои клятвы. Свои традиции. Не важно, как это называется. Важно, что мы вместе. Джисон улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой Минхо готов был пойти в самое пекло. — Ты прав, — сказал он. — Мы вместе. Это главное. Они целовались долго, нежно, забывая о времени. А за окном вставала луна, освещая новорожденный мир, в котором у них было всё. На следующее утро пришли вести с юга. Группа выживших, о которой говорил Джисон, была уже в двух днях пути. С ними были женщины, дети, старики, но также — вооружённые люди и несколько единиц техники. Ким собрал экстренный совет. — Мы не знаем, кто они, — сказал он, обводя взглядом присутствующих. — Могут быть друзьями. Могут быть врагами. — Я пойду, — вызвался Минхо. — С небольшой группой. Установим контакт, оценим обстановку. — Я с тобой, — сразу сказал Джисон. — И я, — добавил Хёнджин. — Возьмите Тэиля с дронами, — предложил Ким. — И пару человек из бывших военных, для солидности. — Хорошо. — Минхо встал. — Выступаем через час. Они встретили группу на второй день, у подножия перевала. Это были не мародёры и не военные — это были обычные люди, беженцы из крупного города на юге, которые чудом выжили и шли на север в поисках спасения. Их лидер, женщина лет сорока по имени Хе Джин, бывшая учительница, рассказала их историю. — Нас было больше трёхсот, когда мы вышли, — сказала она, и в её глазах стояли слёзы. — Теперь осталось сто двадцать. Болезни, голод, твари… мы потеряли стольких. Но мы не сдались. Мы шли, потому что слышали слухи. О месте, где можно жить. О «Ковчеге». — Это не совсем «Ковчег» уже, — мягко сказал Джисон. — Но место есть. И мы примем вас, если вы готовы работать и жить в мире. — Мы готовы на всё, — выдохнула Хе Джин. — Лишь бы дети перестали умирать. Минхо посмотрел на детей за её спиной — худых, грязных, но с живыми, любопытными глазами. Они смотрели на него с надеждой, от которой у него сжималось сердце. — Идёмте, — сказал он. — Домой. Обратный путь занял три дня. Люди были измождены, шли медленно, но никто не жаловался. Они несли своих раненых, тащили скудные пожитки и просто шли, глядя на горы с надеждой. Когда они наконец вошли в Поселение, их встретили хлебом и тёплой водой. Дети сразу нашли общий язык с местными, женщины помогали раненым, мужчины разгружали повозки. Интеграция началась сама собой, естественно, как будто эти люди всегда были здесь. Минхо стоял у ворот, наблюдая за этим потоком жизни, и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое. — Сто двадцать, — тихо сказал он. — Плюс наши. Плюс те, кто придёт завтра. Поселение растёт. — Да, — ответил Минхо. — И нам нужно думать о будущем. О законах, об управлении, о том, как не допустить хаоса. — Ты уже думаешь как лидер, — улыбнулся Джисон. — Не как лидер. Как человек, который не хочет снова видеть смерть. — Тогда давай строить новым мир с нуля. Вместе. Вечером того же дня, когда новые поселенцы устроились на ночлег, а старые жители делились с ними едой и историями, Минхо и Джисон поднялись на свой любимый камень. Луна только всходила, заливая долину серебристым светом. — Смотри, — сказал Джисон, указывая вниз. — Огни. Как звёзды, только на земле. В Поселении зажигались огни — костры, свечи, самодельные лампы. Они мерцали в темноте, создавая узор жизни. — Мы сделали это, — тихо сказал Минхо. — Мы построили мир. — Не мы одни, — поправил Джисон. — Все, кто выжил. Все, кто не сдался. Чан, Сынмин, Чонин, твоя сестра… они тоже часть этого. Без них ничего бы не было. Минхо кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я часто думаю о ней, — признался он. — О Соён. Что бы она сказала, увидев всё это? — Сказала бы, что ты молодец, — улыбнулся Джисон. — И что она гордится тобой. — Ты не знал её. — Я знаю тебя. А ты — её продолжение. Минхо обнял его, прижимая к себе так крепко, как будто боялся потерять. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Знаешь это? — Знаю, — ответил Джисон. — И я тебя. Всегда. Они сидели так до глубокой ночи, глядя на огни внизу, слушая далёкие звуки жизни — лай собаки, плач ребёнка, обрывки песен. Мир был жив. Мир дышал. Мир продолжался. Прошло ещё несколько недель. Поселение жило своей размеренной жизнью, и Минхо начал привыкать к тому, что опасность осталась позади. Слишком привыкать. Он перестал просыпаться от каждого шороха, перестал носить оружие за пазухой, перестал проверять все выходы перед сном. Джисон заметил это и однажды вечером, когда они сидели у костра, сказал: — Ты расслабился, кот. — Может быть, — ответил Минхо. — Может быть, я просто устал быть на взводе двадцать четыре на семь. — Это хорошо, — Джисон взял его за руку. — Значит, мы построили мир, в котором можно расслабляться. — Не говори гоп, — усмехнулся Минхо. — Пока не перепрыгнешь. — Ты слишком мрачный. — А ты слишком оптимистичный. — Мы уравновешиваем друг друга, — рассмеялся Джисон. — Идеальная пара. Они смотрели на звёзды, и Минхо думал о том, что, возможно, Джисон прав. Возможно, они действительно построили что-то настоящее. Возможно, опасность действительно осталась в прошлом. Возможно. Это была его последняя ошибка. Всё случилось через три месяца после прибытия группы Хе Джин. Обычное утро. Солнце только вставало, когда на вышке наблюдателя зазвучал сигнал тревоги. Минхо выскочил из комнаты, на ходу застёгивая куртку. Джисон спал, свернувшись калачиком под одеялом, и Минхо не стал его будить — пусть отдохнёт. Накануне они допоздна сидели у костра, и Джисон играл почти до рассвета. На вышке его встретил Хёнджин, бледный, с перекошенным от ужаса лицом. — Минхо, — сказал он дрожащим голосом. — Там… на юге… их сотни. Может, тысячи. Я никогда не видел столько. Минхо поднёс бинокль к глазам. Долина на юге была заполнена тварями. Они шли стеной. Не те одиночные, с которыми патрули справлялись легко. Это было нечто иное. Они двигались организованно, как стая, как армия. Впереди — огромные особи, каких Минхо никогда не видел, сзади — мелкие, быстрые, и все они направлялись прямо к Поселению. — Как это возможно? — прошептал Хёнджин. — Кто-то ведёт их, — ответил Минхо, чувствуя, как холодок страха ползёт по спине. — Или что-то. Неважно. Поднимай всех. Эвакуация в «Ковчег». Женщины, дети, старики — в первую очередь. Бойцы — к стенам. — У нас нет шансов. — У нас есть шанс, — жёстко ответил Минхо. — Мы дадим людям время уйти. И мы выживем. Понял? — Понял. Дальше всё было как в тумане. Минхо бегал, отдавал приказы, помогал грузить припасы, тащил на себе детей, чьи матери не могли идти. Он не думал о Джисоне — он не мог думать о Джисоне, потому что если бы он позволил себе подумать о нём, то всё рухнуло бы. Джисон нашёл его сам, когда Минхо загружал последнюю телегу с медикаментами. — Я с тобой, — сказал Джисон, и в его голосе не было вопроса. Только утверждение. — Нет, — Минхо даже не обернулся. — Ты идёшь с эвакуацией. — Я боец, Минхо. Я не брошу тебя. — Ты не боец!, — Минхо наконец повернулся к нему. — Ты не должен умирать. Иди. Пожалуйста. — А ты? — глаза Джисона были огромными, полными слёз. — Я не собираюсь умирать. — Минхо взял его лицо в ладони. — Я обещаю тебе, Хани. Я вернусь. Я всегда возвращаюсь, ты же знаешь... — Не обещай того, чего не можешь исполнить, — прошептал Джисон. — Я исполню. Иди. Пожалуйста. Ради нас. Джисон колебался секунду, другую, третью. Потом кивнул, быстро поцеловал Минхо в губы — солёными от слёз губами — и побежал к колонне, которая уже выдвигалась в сторону «Ковчега». Минхо смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась из виду. Битва была жестокой. Твари накатывали волнами, и каждый раз, когда Минхо казалось, что они отбились, приходила новая волна. Люди падали, кричали, умирали. Воздух пропитался запахом крови и страха. Чанбин сражался рядом, его лицо было залито чужой кровью, но он не отступал. Хёнджин руководил обороной с восточной стены, где твари было прорвались, но его люди отбросили их ценой невероятных усилий. Даже Феликс, взял в руки оружие и стрелял, стрелял, стрелял, пока не кончились патроны. Им удалось удержать стены. Когда последняя тварь упала, пронзённая пулей, Минхо рухнул на колени. Вокруг лежали тела — и тварей, и людей. Много людей. Слишком много. — Мы выстояли, — прохрипел Чанбин, опускаясь рядом. — Мы сделали это. — Да, — ответил Минхо. — Сделали. Они не пошли в «Ковчег» сразу — нужно было перевязать раненых, похоронить мёртвых, разобрать завалы. Только через два дня Минхо смог собрать небольшую группу и отправиться к комплексу. Дорога заняла несколько часов. Когда они подошли к главному входу, Минхо почувствовал неладное. Ворота были открыты. — Что-то не так, — сказал он, поднимая руку, останавливая группу. Они вошли внутрь с оружием наготове. Первое, что он увидел — это была Хару. Девочка, которую Джисон учил играть на гитаре. Она сидела на полу, прижавшись к стене, с пустыми, невидящими глазами. Вся в чужой крови. — Хару, — Минхо опустился перед ней на корточки. — Хару, что случилось? Где все? Девочка подняла на него глаза. В них не было ничего. Только пустота. — Они пришли, — прошептала она. — Люди. Они пришли из темноты. Они… они убивали всех. Мир остановился. — Где Джисон? — спросил Минхо, хотя уже знал ответ. Он чувствовал его нутром, каждой клеткой своего тела. Хару заплакала. Беззвучно, как-то по-взрослому, не размазывая слёзы по лицу. — Он защищал нас, — сказала она. — Он сказал: «Бегите». И остался. А мы побежали. А он… он… — Где он? — голос Минхо был чужим, не своим. Хару указала рукой вглубь коридора. — Там. В музыкальной комнате. Минхо не помнил, как бежал. Не помнил, как отталкивал Чанбина, который пытался его остановить. Не помнил, как спотыкался, падал, вставал снова. Дверь в музыкальную комнату была открыта. Изнутри пахло кровью — так сильно, что тошнило. Минхо шагнул внутрь. Сначала он ничего не видел. Глаза отказывались верить тому, что они видели. Потом картинка сложилась, и Минхо захотелось умереть. Джисон лежал на полу, среди разбитых инструментов. Его гитара — та самая, старая, которую он нашёл в библиотеке — валялась рядом, разбитая вдребезги. Но это было неважно. Всё было неважно. На лице Джисона застыло удивительно спокойное выражение. Почти умиротворённое. Как будто он смотрел на что-то прекрасное, что видел только он. Но всё остальное… его одежда была пропитана кровью. Темно-красной, почти чёрной. Его руки — те самые руки, которые когда-то перебирали струны гитары, которые обнимали Минхо по ночам, которые гладили детей по головам — были неподвижны. Холодны. Мертвы. Минхо рухнул на колени. Он подполз к Джисону, взял его за руку — холодную, уже неживую — и прижался к ней лбом. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Ты обещал. Ты обещал, что будешь со мной. Ты обещал, Хани. Слёзы текли по его лицу, капали на лицо Джисона, смешиваясь с его кровью. — Вернись, — Минхо тряс его за плечи, будто надеялся разбудить. — Вернись, слышишь?! Ты не можешь… ты не можешь оставить меня одного. Не после всего. Не сейчас. Чанбин застыл в дверях. Он видел много смертей. Он видел смерть Сынмина, которую не мог забыть. Но он был не готов потерять ещё одного друга. — Минхо… — начал он, но не нашёл слов. — Выйди, — прошептал Минхо. — Пожалуйста. Оставь нас. Чанбин вышел. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и плакал. Плакал беззвучно, как ребёнок, у которого отняли всё. А Минхо сидел рядом с Джисоном и говорил, говорил, говорил. Он говорил ему, как сильно любит его. Как боялся признаться в этом в первый раз. Как благодарен за то, что Джисон появился в его жизни. Как жалеет, что не провёл с ним больше времени. Как хотел бы предложить ему построить дом у реки. Как хотел бы найти собаку и смотреть, как Джисон возится с ней. Как хотел бы состариться рядом с ним, увидеть его седым, морщинистым, но всё таким же улыбающимся. — Ты не услышишь, — сказал он наконец, утирая слёзы. — Ты никогда меня не услышишь. Но я всё равно буду говорить. Каждый день. Каждую ночь. Пока сам не умру. Он наклонился и поцеловал Джисона в лоб. Холодный. Бледный. Такой красивый, даже мёртвый. — Прощай, Хани. Моя любовь. Моя жизнь. Моя надежда. Потом Минхо встал. Он взял разбитую гитару, вытащил из неё струны — те самые, на которых Джисон играл в последний раз — и намотал их на запястье. Как браслет. Как память. Ли вышел из комнаты и никогда больше туда не возвращался. После похорон Минхо стал другим. Он больше не плакал — по крайней мере, при людях. Он выполнял свою работу, командовал патрулями, участвовал в советах, помогал восстанавливать разрушенное. Но внутри него была пустота. Такая огромная, что она, казалось, поглотила всё, что когда-то было живым. Чанбин пытался говорить с ним. — Ты не виноват, — сказал он однажды. — Ты не мог знать, что люди нападут на «Ковчег». Ты же защищал стены. — Я должен был быть с ним, — ответил Минхо без всякого выражения. — Я обещал. Я всегда возвращался. А он… он не вернулся. — Он умер как герой. Он защищал детей. — Он умер, потому что я оставил его одного. Чанбин не знал, что ответить. Феликс приносил ему еду, но Минхо не ел. Хёнджин пытался заставить его спать, но Минхо не спал. Он просто существовал — механически, автоматически, как заводная кукла, у которой кончился завод. Люди в Поселении смотрели на него с жалостью, и эта жалость была хуже любой боли. Хуже всего было то, что никто не знал, кто напал на «Ковчег». Группа появилась из ниоткуда и исчезла так же внезапно. Они убили почти всех, кто укрылся внутри — женщин, детей, стариков. Выжили только те, кто успел спрятаться или убежать. Хару выжила, потому что Джисон закрыл её своим телом. — Он смотрел на меня, — рассказывала Хару потом. — И улыбался. Даже когда они… даже когда… он улыбался. И прошептал: «Не бойся. Всё будет хорошо». Это были его последние слова. «Не бойся. Всё будет хорошо». Минхо повторял их про себя каждый день, пытаясь поверить. Но не мог. Прошли месяцы. Медленные, тягучие, полные боли и отчаяния. Минхо не хотел жить, но не мог умереть — слишком многие зависели от него. Слишком много людей смотрели на него с надеждой. Слишком много обещаний нужно было выполнить. Он вставал каждое утро, заставлял себя есть, заставлял себя работать, заставлял себя разговаривать с людьми. А по ночам он сидел в темноте и смотрел на струны, намотанные на запястье, и вспоминал. Вспоминал, как Джисон смеялся, запрокинув голову. Как он играл на гитаре, прикрыв глаза. Как он говорил «я люблю тебя» шёпотом, когда думал, что Минхо спит. Как он мёрз по ночам и прижимался всем телом. Как он пах — хлебом, почему-то хлебом, хотя они давно не ели свежего хлеба. Вспоминал и плакал. Плакал, пока не кончались слёзы. Плакал, пока не засыпал от истощения. А утром вставал и снова делал вид, что жив. Однажды, через полгода после смерти Джисона, Минхо сидел на их камне. Солнце садилось, окрашивая горы в багровый цвет. Он смотрел на закат и думал о том, что Джисон любил закаты. «В них есть что-то утешительное, — говорил он. — День заканчивается, но завтра начнётся новый. Всегда». Минхо тогда не ответил. А сейчас подумал: «А если не хочется нового дня?» Ли снова и снова возвращался в тот день. Он снова сидел в музыкальной комнате. Кровь. Гитара. Холодные руки. Мёртвые глаза. Он снова стоял на коленях и тряс безжизненное тело, умоляя, чтобы оно ожило. Он снова кричал, плакал, бился головой о стену. Он снова хоронил Джисона под старым дубом у реки, куда они любили ходить вдвоём. Он снова сидел у окна в пустой комнате и смотрел на струны, намотанные на запястье. Он снова не ел, не спал, не говорил. Он снова хотел умереть, но не мог. Он снова учился жить заново. Он снова разговаривал с пустотой. Он снова видел Джисона там, где его не было. Он снова верил в то, во что верить нельзя. Он снова…

***

— Ты всё ещё не можешь отпустить? — повторил голос. Минхо открыл глаза. Джисон сидел рядом, такой же живой, такой же настоящий. Улыбался. Но в его улыбке было что-то другое — грустное, понимающее, прощающее. — Не могу... — прошептал Минхо. — Не могу, Хани. Прости. Я не могу тебя отпустить. Я пытался. Я правда пытался. Я делал всё, что мог. Я жил. Я работал. Я улыбался. Я даже смеялся иногда. Но отпустить… отпустить тебя… я не могу. Слёзы текли по его лицу. Тихо, беззвучно, как талая вода по камням. — Ты был моим всем, — сказал он. — Моим светом. Моей надеждой. Моим мёдом в этом проклятом мире. Как я могу тебя отпустить? Как? Джисон смотрел на него. Его глаза блестели — то ли от солнца, то ли от слёз. — Ты должен, — тихо сказал он. — Ты должен жить дальше, Минхо. По-настоящему. Не просто существовать. А жить. — Я не могу без тебя, — прошептал Минхо. — Можешь, — ответил Джисон. — Ты уже живёшь. Ты просто не замечаешь этого. Ты встаёшь по утрам. Ты помогаешь людям. Ты улыбаешься. Ты даже шутишь иногда. Это и есть жизнь, Минхо. Не идеальная. Не такая, как мы мечтали. Но жизнь. — Но тебя в ней нет, — всхлипнул Ли. — Я всегда с тобой, — сказал Джисон. — В твоей памяти. В твоём сердце. В этих струнах на твоей руке. В каждой ноте, которую ты слышишь. Я не ушёл. Я просто стал другим. Минхо протянул руку, чтобы коснуться его лица. И его рука прошла сквозь него. Джисон улыбнулся. Но его улыбка стала прозрачной, как утренний туман. — Прощай, кот, — сказал он. — Не грусти. Я люблю тебя. Всегда любил. Всегда буду. — НЕТ! — Минхо рванулся к нему, пытаясь обнять, удержать, спасти. — Нет, пожалуйста, не уходи. Не оставляй меня. Я не выдержу. Я не… Но Джисон уже растворялся. Сначала его руки стали прозрачными, потом тело, потом лицо. Только улыбка оставалась дольше всего — та самая улыбка, ради которой Минхо готов был пойти в самое пекло. — Я люблю тебя — донёсся последний шёпот. И всё исчезло. Минхо сидел на камне один. Вокруг была весна. Солнце светило. Внизу, в Поселении, кипела жизнь. Собака, которая прибежала утром, сидела у его ног и смотрела на него снизу вверх. Тоторо. Минхо посмотрел на пса, потом на свои руки — пустые, дрожащие. Струны на запястье блестели на солнце. — Я люблю тебя, — прошептал он в пустоту. — Я всегда буду любить тебя, Хани. Всегда. Слёзы капали на камни. Тоторо лизнул его ладонь и тихонько заскулил. Минхо обнял собаку, прижал к себе и закрыл глаза. — Я буду жить, — сказал он, уже не зная, кому — Джисону, себе, этому миру. — Я обещаю. Я буду жить. Для тебя. Для нас. Для всего, что мы построили. Он сидел так долго, пока солнце не начало клониться к закату. Потом встал, вытер слёзы, погладил Тоторо по голове и пошёл вниз, в Поселение. Люди ждали его. Дела ждали его. Жизнь ждала его. И он шёл. Не потому, что хотел. А потому, что обещал. А обещания, данные тем, кого любишь, нужно выполнять. Даже если они больше никогда не узнают об этом. Даже если ты выполняешь их в одиночку. Особенно тогда. Минхо шёл вперёд, чувствуя за спиной чей-то тёплый взгляд. Он не оборачивался. Он знал — там никого нет. Только память. Только любовь. Только надежда. Но иногда этого достаточно. Иногда — это всё, что у тебя есть. Минхо улыбнулся — той самой улыбкой, которую никто не видел почти год. Не вежливой, ничего не значащей. А другой — новой, тихой, спокойной. Улыбкой человека, который потерял всё, но нашёл в себе силы идти дальше. Тоторо бежал рядом, радостно виляя хвостом. — Пошли, — сказал Минхо. — Пора домой. Солнце садилось за горами, окрашивая небо в розовато-золотистые тона. Красота, которую он перестал замечать много месяцев назад, вдруг снова стала видимой. — Спасибо, Хани, — прошептал Минхо. — За всё. Ветер донёс запах цветов — первые подснежники пробивались из-под земли у подножия скалы. Белые, хрупкие, нежные. Как надежда. Как любовь. Как память о том, кого никогда не вернуть, но кто всегда будет рядом. Минхо закрыл глаза на секунду, вдохнул полной грудью и пошёл дальше. Жить. По-настоящему жить. Как они и мечтали.

the and.........