OUBAITORI

В кабинете пахло чистотой, а уши ласкал негромкий джаз из колонки. Сону, всё ещё всхлипывая, сидел на кушетке, уставившись в пол. На его коленях лежали смятые бумажные салфетки. — Успокоились немножко? — парень лет двадцати, мастер, склонился над ним. Его поза была спокойной, но лёгкое подрагивание медицинской маски выдавало нервозность — он кусал губы. Сону кивнул, смахивая остатки влаги с ресниц, и принял из чужих рук бумажный стаканчик. Вода была прохладной и какой-то горькой. — Порядок, простите, я просто… — голос срывался. Он неосознанно теребил кольца на пальцах, двигая холодный металл туда-сюда. В горле встал ком. Идеально. Рыдать как ребёнок на первом же сеансе, чтобы этот обаятельный пирсер вспоминал Сону как сопливого дурачка. Удвоить и передать другому. — Просто очень хотел именно бровь. Он рискнул поднять взгляд и встретил тёмные глаза мастера. В них читалось лёгкое недоверие вперемешку с вынужденной вежливостью. Оба понимали, что дело далеко не в брови, и оба заключили молчаливое согласие притвориться, будто это именно так. Мастер был ходячим олицетворением слова «шарм»: чёрные волосы с осветлёнными прядями, собранные в небрежный хвостик, блеск металла на переносице, губе и брови. Уши и вовсе напоминали витрину ювелирного магазина. Сону читал о таких загадочных парнях в книгах, но всегда смеялся с подобных описаний. Когда кругом все как один обычные, такие люди, как этот мастер, кажутся игроками среди NPC. Только татуировок не хватало для полноты образа, — но мысль была оборвана низким, бархатным голосом. — Я, честно говоря, удивлён. Обычно с анатомией брови проблемы бывают у девушек — маловато мягких тканей. Вы мой первый парень с такой проблемой, — глаза пирсера чуть сощурились, превратившись в узкие полоски. Улыбку скрывала маска, но она чувствовалась в голосе, хоть и с ноткой неискренности. Он взял со столика глянцевый журнал и протянул Сону. — Может, посмотрите другие варианты? Вдруг что-то приглянется. «О да, харизматичный парень, надави на мою неспособность отказывать и выдои с меня денег» — пронеслось в голове Сону. В ответ он растянул губы в «искренней» улыбке и взял в руки портфолио. Листал его без интереса: нос, язык, микродермалы… Всё это было не то. Хотелось чего-то простого, лаконичного. Он уже собирался мысленно занести этот салон в чёрный список, как на последней странице его взгляд зацепился за сверкающее кольцо в губе. Подпись гласила: «Боковой лабрет», а рядом красовался «Вертикальный». Ключевое различие было в том, что первый был проколом как бы под губой, сбоку, а второй пронзал ткань нижней губы насквозь, сверху вниз. Мастер уловил его заинтересованность и оживился. — Вертикальный приглянулся? — Не, это как-то стремновато, — Сону поморщился. От мысли пробития нижней губы насквозь было тревожно, да и выглядело это дело больновато. Да и не в его вкусе. Пирсер же странно улыбнулся, Сону не понял, как это расценивать, но не подал виду. — А какой тогда? — Вот этот, — его палец ткнул в страницу. — Такой нравится. — А, боковой лабрет! — в голосе мастера послышалось одобрение. — И знаете, у вас для него идеальная анатомия. Губы пухлые. Можно?.. Сону кивнул, и пальцы пирсера, уверенные и осторожные, коснулись его нижней губы. Прикосновение было профессиональным, но затянулось на секунду дольше необходимого. Даже сквозь винил перчаток пальцы казались тёплыми, а взгляд слишком сосредоточенным. По спине Сону пробежал лёгкий озноб. Мастер отстранился и на его лице расцвела безмятежная улыбка. — Потрясающие губы! Я бы вас даже в своё портфолио взял. Сону улыбнулся смущённо и поблагодарил, согласившись на прокол. Он и сам не был до конца уверен, хочет ли лабрет. Как, впрочем, и пирсинг брови. Да Сону уже ни в чём не был уверен в своей жизни. Истинная причина — глухое, тлеющее желание причинить себе боль и хоть как-то позлить парня — пылала внутри огнём бунта. В этом он не признался бы себе, не то, что мастеру. Пусть будет «самовыражением». Хотя отчасти оно таковым и являлось. Не в первую очередь, конечно, но Сону всё же хотелось изменений во внешности, некой остринки. Потрясающий повод убить всех зайцев одним выстрелом. Процедура прошла быстро: стерилизация, разметка, укол, резкая боль и длинная металлическая штанга в губе. Мастер установил всё быстро, протянув украшение через дуло иглы. Сону попытался что-то сказать и сразу укусил зубами холодное железо, скорчившись от неприятного ощущения. Он подошёл к зеркалу. Из отражения на него смотрел взволнованный парень с бледным лицом и нелепым прямым стержнем, торчащим из-под губы. Это было не то колечко, которое он видел в портфолио. Лёгкое разочарование укололо куда-то ниже сердца, подступая тошнотой к горлу. — А где кольцо? — спросил Сону, сдерживая голос от дрожи. — Всему своё время. Сначала ставим прямую штангу, чтобы сформировать канал. Полностью прокол заживёт через семь-девять месяцев. Тогда уже придёте ко мне, и я вставлю вам любое кольцо, какое захотите. Но да, вам придётся помучиться месяц с длинным лабретом. Старайтесь не кусать его, не понаслышке знаю, неприятно. Потом придёте на даунсайз, — мастер упаковывал набор для первичного заживления с собой, пока Сону приходил в себя и внимательно разглядывал своё отражение. — Куда приду? — спросил он, с трудом шевеля онемевшими губами. — Даунсайз — замена украшения на короткое. Сейчас я установил вам длинное, чтобы оно не впивалось в отёк и не беспокоило вас. — Понял, — от волнения Сону был очень сдержан и в голосе звучали нотки неуверенности. — Вам не нравится, как выглядит? — мастер тут же уловил это напряжение. — Наверное, всё же не стоило на эмоциях… — Нет, мне очень нравится, спасибо, — поспешно перебил Сону, стараясь звучать убедительно и вдруг не сдержался: — Моему партнёру тоже очень понравится. Он не особо любит такое, а мне давно хотелось. Устал быть послушным. В воздухе повисла тишина. Сону тут же почувствовал, как по телу разливается тошнотворный жар. Опять. Снова не уследил за языком, стал откровенничать с незнакомцем, создавая эту дурацкую неловкость. Мастер прищурился и стянул медицинскую маску вместе с перчатками. Его хитрый, изучающий взгляд заставил Сону покраснеть; он физически ощущал, как кровь приливает к щекам. — Значит, ещё одна поссорившаяся парочка мне в копилку… Вы поэтому плакали? — Я не плакал! Просто всё сразу навалилось, эта анатомия стала последней каплей… надоело всё очень. — Что ж… — мастер смягчился, переводя тему. — Запишите мой номер. Назначим даунсайз сразу через меня, так дешевле. И, если будут проблемы, пишите, постараюсь ответить как можно скорее. Сону послушно вбил номер в телефон, благодарный, что мастер не стал говорить ванильные слова поддержки и сочувствия из вежливости. Равнодушие в таких ситуациях было в десять раз приятнее. — Как вас..? — спросил Сону, не глядя. — Нишимура Рики. Образ сложился. Лисьи глаза — скорее всего с севера Японии, плоские гласные вперемешку с слишком ровным ударением, и имя. Сону не мог объяснить, почему этот пирсер настолько сильно его притягивал. Вроде он был спокойным и не прям разговорчивым, но в этом будто не было негативного подтекста. Скорее игра «вызов принят», где в качестве миссии будет задание раскусить эту холодную личность, узнав, что же там внутри. Или Сону, просто как художнику, было интересно цепляться за всякие отличные от привычного мелочи, желая схватить музу за крылья. — У вас такое имя красивое, вы из Японии? — Сону снова проявил наилучшие навыки коммуникации, задав отнюдь не глупый и не очевидный вопрос, звучавший больше как утверждение. — Благодарю, — Рики даже подтверждать не стал. Уголки его губ поднялись лишь слегка, будто изображать эмоции было в тягость, а глаза щурились для пущего эффекта дружелюбия. Сону не успел особо об этом задуматься, как заметил кусочек металла, рассекающий чужую губу посередине. Тот поймал взгляд, и в его глазах мелькнула тень усмешки. Он чуть прикусил нижнюю губу и провёл языком изнутри, слегка выталкивая украшение наружу. Играл. Дразнился. Сону тут же отвёл взгляд. Это и был тот самый вертикальный лабрет. — Надо же, в портфолио так невзрачно выглядит этот… вертикальный?.. — Рики утвердительно кивнул на неуверенный вопрос, — …лабрет. А на вас отлично, будто вы с ним родились, — промурлыкал Сону, будто не назвал этот прокол стрёмным десять минут назад. — Где учились льстить старшим? — подмигнул Рики, убирая инструменты. — А вам сколько? — шутливо закатил глаза Сону, не желая принимать колкости. — Двадцать. — Тогда облом! Мне двадцать один. — Охотно верю, — фыркнул Рики. Сону сощурился и не поленился достать из сумки паспорт. — Серьёзно? Жесть, я думал, вы школьник… — Спасибо, конечно, — он вновь театрально состроил осуждающе-разочарованное лицо. Быть в чужих глазах школотой, будучи при этом старше, невероятно «приятно». Проглотить это, не уколов в ответ, Сону не мог. — А чего же ты тогда документов не спросил? Школьнику сделал прокол! Ужас. — Я делаю исключения очень обаятельным школьникам, — подмигнул Рики, вновь играя с лабретом в губе. Рики одержал победу в этой шутливой перепалке одним предложением. Сону вновь попытался скорчить что-то смешливо-недовольное, а внутри будто распустился непонятный бутон. Его лепестки щекотали изнутри, похлеще любых бабочек в животе. С этим необузданным чувством Сону обязательно разберётся позже.

***

На улице уже был поздний зимний вечер. Город затянулся в холодную мглу. Фонари отбрасывали на снег растянутые оранжевые тени, а дыхание тут же застывало в воздухе паром. Сону уже топал домой, кутаясь в шарф так, что виднелись только глаза. Он прятал под вязаными складками не только лицо от колючего ветра, но и свою новую тайну, пульсирующую ноющей болью в губе. Холод пробирался даже сквозь плотную ткань пальто, заставляя его ускорить шаг, но внутри было странно тепло. Слова мастера — «Я делаю исключения очень обаятельным школьникам» — жгли щёки хлеще любой метели. Эта кокетливая, почти собственническая нотка в голосе Рики не давала покоя всю дорогу. Со всеми ли он так вежливо-игрив? Сердце упрямо подсказывало обратное, и Сону ловил себя на сладких, запретных фантазиях, в которых не было места ни промозглой слякоти, ни гнетущему чувству долга. Он представлял, как их знакомство перерастает во что-то большее: совместные прогулки, разговоры до рассвета, случайные прикосновения… Эти мысли были глотком свежего воздуха в мире, где один единственный близкий друг вечно занят, и собеседником оставался лишь партнёр, который априори не мог заменить собой круг друзей. В бой с фантазиями вступала рациональность. Рики мог сказать это, как плюнуть, и забыть. Не у всех чердак течёт до такой степени, что каждое слово в голове прокручивается, пока к нему не подберутся подходящие образы и варианты интересных сценариев. Люди не придают такое значение мелочам. А Сону думал об этом вертикальном лабрете. Или о его владельце. Войдя в подъезд, отряхнул с обуви снег, с наслаждением ощущая разливаемое батареями тепло. В этом разнеженном, мечтательном состоянии он и переступил порог квартиры, которую снимал вместе с Сонхуном. Воздух в прихожей пах привычно: чай, чистота и уют — такой контраст после уличного холода. Точно возвращаешься с долгой зимней прогулки в детстве, когда мама ждёт с тазом кипятка для отпаривания ног, а на кухне уже стынет горячий суп с чаем. — Сону, это ты? Где тебя носило? Такая метель на улице, — донёсся с кухни ровный, уставший голос Сонхуна. Он вышел в коридор, и его взгляд, привычно скользнувший по Сону, вдруг замер, наткнувшись на инородный металлический блеск. — Что это? Сону почувствовал, как по спине пробежал холодок, куда более пронзительный, чем уличный ветер. Он видел, как лицо Сонхуна меняется в реальном времени: сначала недоумение, потом медленное, леденящее осознание, и наконец — густая, тёмная волна разочарования. Сонхун чуть нахмурился и поджал губы. — Это что, пирсинг? — его голос стал тихим и острым, как лезвие. — Ты серьёзно, Сону? После всех наших разговоров? Сонхун звучал усталым. Наверное, пришёл после работы чуть раньше, вновь беря кучу отчётов на дом. В такие вечера даже особо времени вместе не проведёшь — кухня оккупирована документами, графиками и усталым экономистом. — Хён, послушай… — начал было Сону, снимая шарф и пальто, пытаясь вставить хоть слово в эту нарастающую бурю. — Нет, Сону, ну правда, — Сонхун впился взглядом с такой силой, что хотелось отступить, закрыться, спрятаться. — Мы же столько раз это обсуждали? Я же столько раз объяснял, что это уродование себя, это делают… — он замялся, подбирая мягкое слово, но не нашёл, — неадекватные люди! Я думал, ты взрослый и способен понять такие простые вещи. Каждое слово ударяло Сону в больное место — чувство вины и вечное «несоответствие». Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Ему так хотелось сохранить в себе тот хрупкий, мечтательный покой, что он принёс с улицы. — Бровь не подошла по анатомии, — тихо, почти шёпотом, пробормотал он, глядя на капли талого снега на своём рукаве. — Мастер сказал, что у меня идеальные губы для лабрета… мы просто… нашли другой вариант. — «Мастер сказал», — язвительно повторил Сонхун, и в его голосе зазвучала насмешка. — А мастер, конечно, знает лучше. Ему лишь бы денег с тебя содрать, а ты, как обычно, ничего сказать не смог против, да? Нельзя было развернуться и уйти? Мне позвонить, на худой конец? Обязательно нужно было воткнуть в себя этот кусок железа мне назло! — тон Сонхуна напоминал родительский. Сону уже не помнил голос матери, но эти лекции про «язык в одном месте» и уступчивость вспыхнули триггером в сознании. Неприятно было выслушивать подобное от своего парня, при том будучи не ребёнком. — Это не тебе назло! — вспыхнул наконец Сону, поднимая взгляд. В его глазах стояли слёзы обиды и бессилия, которые он отчаянно хотел сдержать. — Я просто хотел что-то изменить в себе, каких-то перемен! — он уже сам запутался в своих чувствах. Позлить Сонхуна изначально было в планах, но столкнувшись с его очередным шквалом обвинений, уже не хотелось ничего. — Изменить? — Сонхун горько усмехнулся, проводя рукой по волосам. — Хорошо, ладно… Наиграешься и вытащишь эту… штуку, — он махнул рукой, и в этом жесте была такая усталая покорность, что стало ещё больнее. Любимое обесценивание. Сонхун глубоко вздохнул, собираясь с мыслями и переключился на главный, уже избитый и заезженный до дыр источник их бесконечных разногласий. — А что с учёбой, Сону? Ты вообще к сессии готовиться собираешься? Или теперь все твои мысли только о новых «изменениях» в виде дырок на лице? Тишина. Сону почувствовал, что его восторженность и тихое, мимолётное счастье исчезли без следа, будто их засыпало песком. Все недавние мечты о сценариях с Рики, какой-то иной, более простой жизнью, разбились о суровую, привычную обыденность. — Хён, ну какая сессия… ты же знаешь. Я думаю об отчислении. Эти слова неизбежно вырвались наружу, возвращая их к самой большой боли. Когда у Сону, ещё мелкого и неокрепшего психикой, умерла мама, Сонхун стал его якорем. Они только-только начали встречаться, когда это случилось. Не позволив Сону сойти с ума от горя, Сонхун забрал его к себе из родительской квартиры, где каждая мелочь напоминала о ней. Было тяжело, страшно и казалось, что светлой полосы уже не будет. Однако Сонхун стал не только первой любовью, но и опорой, наставником, мотивацией продолжать учиться и не сдаваться. И в этом заключалась трагедия. Сону, с его мечущейся творческой душой, тысячу раз хотел бросить ненавистную экономику. Он не окончил последний класс художественной школы, но мечтал о чём-то связанном с искусством — дизайн, реставрация, что угодно, лишь бы не забивать голову сухими цифрами и аналитикой. Мама, желая сыну «стабильное будущее» накопила на обучение в университете. Эти деньги ушли на оплату трёх курсов. Оставалась ещё половина — последние два. Сону отчаянно хотел отчислиться, забрать остаток и вложить в коммерческое обучение, в своё настоящее призвание. Но Сонхун был непреклонен. «Твоя мама хотела, чтобы ты был экономистом», — твердил он, и долгое время это работало. Пока Сону не понял, что это манипуляция чистой воды, пускай и из добрых побуждений. Они вечно ссорились. Сону боролся за право на самореализацию, Сонхун за «успешное будущее» для своего младшего, любимого, но такого несознательного парня. Они могли грызться до слёз, но вечером, примирившись, нежно целовались. Сону прижимался, желая раствориться в родном тепле, а Сонхун обнимал так, будто боялся потерять своего возлюбленного, упустить его. Отчаянная любовь пробивалась сквозь частую злость и непонимание, как цветок прорезается в трещинки асфальта. — Хён, ладно… Давай не сейчас, — тихо, почти умоляюще, сказал Сону и потянулся к ручке двери в спальню. — Я немного устал. Он прошёл в комнату, оставив Сонхуна в прихожей одного, наедине с немыми упрёками и витавшей в воздухе раздражённостью. Дверь прикрылась, отгородив его от мира долгов, учёбы и претензий. Сону переоделся, потом уже помыл руки и рухнул на кровать, зарывшись лицом в подушку. Щёки были ещё холодными, а на ресницах осели холодные капельки бывших снежинок. Постель впитала запах Сонхуна — его сладковатых духов и чего-то неуловимо родного. Это вызывало приступ острой, двойственной тоски. Он любил этого человека: его заботу, запах, тёплое место рядом в постели. Но эта любовь стала тесной клеткой, где собственное «я» задыхалось. И тогда непослушные мысли снова против воли Сону умчались в тот тату-салон. К Рики, его хитрому взгляду, тёплым касаниям и игре с вертикальным лабретом в губе. Эта тяга была такой иррациональной и необъяснимой, она пугала своей силой и новизной. Будто не симпатия, а щемящее чувство родственной связи поселилось в груди. И было странно, ведь Сону знал этого человека меньше часа, а хотелось тянуться ближе и не упустить шанс. Он чувствовал вину. Горячую, липкую, как смола, ведь был в отношениях. Сону любил Сонхуна. Но разве это чувство к незнакомцу делало его любовь к своему партнёру меньше? Или просто доказывало, как сильно ему не хватает чего-то, чего Сонхун дать не мог? Ближе к вечеру, прикинув, что рабочий день в салоне уже точно окончен, Сону с замиранием сердца взял в руки телефон. Долго смотрел на номер Рики. Нужен был повод, любой, пусть самый глупый и незначительный. kim.seonwoo: Привет, это Сону. Как прошёл рабочий день? Уже закрылись?) От свой непринужденной неловкой интонации стало стыдно, что аж лицо загорелось. Внутри бушевал странный азарт, Сону первый перешёл на «ты», затаптывая границу между мастером и клиентом. Рики ответил спустя семь минут. ni.ki: привеет. да как обычно всё. один чел чуть сознание не потерял от страха. кололи мочку… было весело. а ты как? не беспокоит губа? kim.seonwoo: Хахахах, да я сам был не лучше этого чувака т-т. Пока всё супер, губа на месте. Спасибо ещё раз. Думал, опозорился перед тобой хахах. ni.ki: да ладно, ты молодец, всё выдержал. у меня голова вообще другим сейчас забита, не понимаю, почему меня посылают в медцентре, мне всего две бумаги надо получить. они гонят в соседний корпус, которого даже на картах нет. вот блин! kim.seonwoo: О, серьезно? Нелюди, нет бы объяснить человеку. Тебе надо в отдел для иностранцев, он находится подальше от центра. На картах, да, его нет. Если хочешь, могу съездить с тобой, там есть классная кафешка, давно не был там. ni.ki: вот как. был бы благодарен тебе. я кретин. топографический. kim.seonwoo: Хыхвых, толькооо! Эта услуга платная, время — деньги, сам понимаешь ^^ ni.ki: чем берёте, хён? сонбэ? сонбэнним? kim.seonwoo: Ужином в той кафешке. Угостишь выпивкой своего хёна? Сону закрыл глаза, ожидая отказа, готовый сгореть со стыда от своей шутливой наглости. ni.ki: ужином угощу, а вот пить не будем. во-первых, я не пью. а во-вторых, тебе уж точно нельзя, Сону, хотя бы первое время, пока прокол не зажил. хорошая возможность вылечить алкоголизм, точно? kim.seonwoo: Я тоже не любитель вообще-то… ni.ki: я так и понял) что насчёт завтра? у меня эти справки горят. kim.seonwoo: Давай, тогда утром спишемся? ni.ki: угу. лишний раз прокол не тереби, кислое и острое не ешь, полощи рот после еды, не кури и воздержись от лобызаний в дёсна. вроде всё. до завтра kim.seonwoo: Помню-помню. Доброй ночи! Сону отложил телефон, прижав ладонь к груди, где бешено колотилось сердце, смешивая вину, стыд и пьянящее предвкушение. Ему не показалось, Рики тоже был заинтересован, раз развил диалог. Завтра будет другой день, пахнущий интригой и весельем, такой же манящий и непредсказуемый, как метель за окном. Дверь в спальню открылась с тихим скрипом. Сону замер, отложив телефон. Он лежал, уставившись в потолок, изображая обиженную отстраненность — привычное состояние после ссор. Обычно в такие моменты его сердце сжималось от тягостной вины и желания помириться. Но сейчас внутри плескалось что-то другое: тревожный, живой трепет, вызванный перепиской с Рики. Сонхун, конечно, не замечал этих внутренний перемен. Он видел лишь знакомую картину: его грустный парень, тихо переживающий обиду. Сонхун молча лёг рядом. — Сону-я… — тихо произнёс он. Голос был глухим от усталости и сожаления. Сонхун не стал оправдываться или объясняться. Вместо этого навис над Сону, отыскивая в полумраке чужие губы. Но тот отвернулся, легонько пихая Сонхуна в грудь. — Не надо… — прошептал Сону. — Рана. Мало ли чего. Он ожидал, что Сонхун отстранится, разозлится или просто уйдёт. Но вместо этого его губы коснулись века Сону, мимолётно целуя, переходя ко лбу, кончику носа. И, наконец, к уголку губ, того, что был дальше от прокола. Поцелуи были лёгкими, нежными, почти целомудренными, словно обходной манёвр вокруг запрета. — Я всё равно люблю тебя, — прошептал Сонхун. Его руки скользнули под футболку Сону, ладони, чуть шершавые и такие тёплые, принялись гладить бархатную кожу, вкладывая благоговение в каждое касание. Сону таял. Его тело, изголодавшееся по ласке, откликалось на каждое прикосновение. Оно помнило этот язык любви, на котором Сонхуну изъясняться было легче, чем словами. Сону обвил руками его шею, принимая тепло. В груди поселилось чувство уютной безопасности. В перерыве между поцелуями, когда они лежали, Сону, не открывая глаз, прошептал: — Я тебе не нравлюсь теперь? С этим проколом. Сонхун глубоко вздохнул и уткнулся лицом в мерно вздымающуюся грудь Сону. — Глупости. Ты нравишься мне любым, — он приподнялся, чтобы встретиться взглядом. В полутьме его глаза были серьёзными и бесконечно уставшими. — Я просто… просто не понимаю этого. Но я же люблю тебя. В этих словах не было ни капли лжи или сомнений. Это была та самая, грубоватая, но абсолютная любовь, которая принимает всё. К близости они перешли медленно, почти лениво. Касаниями и поцелуями руководила не страсть, а скорее желание закрепить примирение, будто по кодексу парочек. Сону прикрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Он чувствовал себя таким желанным и любимым. Правым в своём бунте, потому что его всё равно простили. По-другому быть и не могло, Сонхун его лелеял, даже если ругал. Стал спускаться вниз по изящному телу, оставляя на коже влажный след из поцелуев. Грудь, рёбра, живот, чуть ниже. Он делал это медленно, с почтительной нежностью. И в какой-то момент поднял взгляд. Их глаза встретились. В темноте зрачки Сонхуна были расширены, полные такой нежности и полного самоотречения, что у Сону перехватило дыхание. И именно в эту секунду, под пристальным, влюблённым взглядом своего парня, в сознании ярко и безжалостно вспыхнул другой образ. Хитрые, смеющиеся глаза Рики. Игривый огонёк в них, дразнящий язык, проводящий по металлу в губе. Это стало мгновенным, ледяным ударом под дых. Укол такой острой и чужеродной вины, что всё его тело в момент напряглось в объятиях Сонхуна. Восторг и наслаждение, которые только что переполняли его, были осквернены. Он предавал. Прямо сейчас, в момент интимной близости с человеком, который любил его всей душой, его мысли были о другом. Сону тут же заставил себя расслабиться, притворно выдохнул, провёл пальцами по волосам Сонхуна, подталкивая его ниже, в попытке отвлечь и хоть чем-то занять. Удовольствие само собой разливалось по телу, а внутри все сжалось в тугой узел. Было не по себе от собственных мыслей и предательской фантазии, подкидывающей эти образы. И пока Сонхун с безграничной нежностью и доверием ласкал его, доставляя удовольствие обоим, Сону закрыл глаза, пытаясь вернуться в то настоящее и правильное тепло, которое случайно опорочил.