OUBAITORI

Когда погас Сону, Рики обезумел от беспомощности. Потерялся и совершенно не знал, что делать. Не умел быть нежным, так и не выучился утешать и поддерживать в трудных ситуациях. Японцы искони слыли образцом сдержанности и самообладания. Рики, к сожалению, только подтверждал своим примером этот стереотип. Не мог дать ничего, кроме молчаливого участия, но эта безнадежная тишина уже начала разъедать обоих изнутри. Проведя много часов у побережья, они вернулись домой после восхода солнца, когда небо просветлело, звёзды ещё тускло мерцали по краям, а в воздухе повис туман. Сону прошёл на кухню, сел за стол и уронил тяжёлую голову на руки. Замер в этой сгорбленной, замкнутой позе, не шевелился и, казалось, почти не дышал. Рики стоял на пороге, не зная, что сказать. Подошёл ближе, думал, что слова отыщутся сами. Рука замерла в воздухе на полпути к его плечу, так и не коснувшись. На ум не пришло ни одной утешительной фразы, губы нерешительно подрагивали, но тишина так и не была нарушена. Он пару минут постоял молча, смотря Сону в спину, и ушёл в мастерскую комнату, не в силах поддержать любимого человека. Плохая память не позволяла воспроизвести в голове речи психолога. Рики не помнил, как вообще стоит себя вести в таких ситуациях. Испытывал вину перед Сону, но ничего не мог поделать. Внутри было так пусто и тревожно, что он побоялся спугнуть ремиссию своими чувствами. Их нужно было обуздать. Если сейчас попытаться вступить с Сону в диалог, вряд ли это обернётся чем-то хорошим. Слишком рискованно выводить и себя, и его на эмоции. Не хватало ещё конфликтов. Действенным способом, которым Рики успокаивал свою душу во время долгой разлуки с Сону, была керамика. Он сам не помнил, как сел за гончарный круг. Это произошло как-то машинально, на автопилоте. Рики хотел сказать Сону многое, и эти слова мог озвучить только безмолвный язык глины. Он выложил кусок на круг, размещая его в центре. Смочил руки водой, а затем перенёсся в прошлое. Почти почувствовал, как бабушкины огрубевшие пальцы правят его движения, помогают надавливать и придавать куполообразную форму. Диск вращался равномерно вокруг своей оси, и стенки становились всё ровнее, приобретали причудливые формы. Мысли проплывали мимо него, оставляя на сердце болезненный след. На репите крутился один единственный вопрос: что делать дальше? Можно вернуться в Корею, попробовать заново там. Устроиться на любую работу, скопить капитал и начать сначала. Вот только, Рики жил в Сеуле по поддельным документам, работал неофициально и пользовался просроченной визой; находил обходные пути, обращаясь за помощью в сомнительные организации. Ему просто повезло выйти из воды сухим, банальная ошибка выжившего. Если осмелится сунуться туда ещё раз — второй раз этот номер не прокатит. У Сону-то здесь виза по бизнесу, а он — что? Летит покорять Сеул своим обаянием? В таком случае, его быстро оформят куда надо. Можно остаться в Японии. Не суетиться, не паниковать, а продолжать жить так же, как и жили. Просто теперь без бизнеса, без подушки безопасности и с визой, которая через полгода истечёт. Больше вариантов на ум не пришло. К горлу подступил ком — Рики представил расставание. Сону уже закалённый, он-то справится. А Рики точно сойдёт с ума здесь один. Он окоченевшими от тревоги пальцами стал разминать комок мокрой глины, стараясь не зацикливаться на страшных мыслях. Рики задумывал сделать вазу, но та захотела стать кувшином для вина, приняла более округлый силуэт. Он не отказал ей в этом желании. Долго возился с этой холодной массой, выпав из реальности и забыв о времени. Сгладил недостатки и незначительные неровности, после чего обтёр мокрой тряпкой, и снял с круга. Оставил сохнуть на деревянной подложке для сушки, а взгляд сам собой упал на остальные изделия. Вазы, миски, кружки и тарелки, которые были слеплены по возращении из монастыря. Психиатр тогда намеренно надавил на ноющую боль, тоску по Сону, чтобы помочь с ней справиться. Душа возвращалась на место, только когда руки были заняты делом. Рики отвёл глаза и почувствовал странную тревогу. В голове возникло единственное чёткое воспоминание. Обычно все дни в рецидиве казались смутными, мания стирала их подробности, объединяла в один блёклый промежуток. Но среди всего этого вспомнилась ремесленная мастерская. Незамысловатая вывеска и старик-рукодельник. Внутри что-то перемкнуло. Рики наконец нашёл в себе решительность выйти из комнаты в поисках Сону. А искать его и не пришлось: он сидел на том же месте, так и не шелохнувшись. За окном уже был день, а Сону так и не пришёл в себя. — Сону-я, — позвал Рики на корейский манер. Так, как Сону называли дома на протяжении всей жизни. — Пойдём со мной. Сону ничего не ответил, никак не отреагировал. Даже голову не поднял. От обращения с ласкательной частицей сжалось сердце, но сил разбираться в своих чувствах не было. Он просто полулежал не живой и не мёртвый, в ожидании окончания этого мучительного дня, который только начинался. — Вставай, — Рики взял его за руку и легонько потянул, не оставляя выбора. — Зачем? — глухо отозвался Сону, но встал. — Идём. Рики повёл его через дом в мастерскую. Они подошли к деревянному стеллажу, заставленному готовыми изделиями. — Смотри. Сону посмотрел равнодушно. Взгляд упал сначала на одну вазу, затем на другую миску, на тарелки и кувшины. Изящные, красивые формы, будто это была работа профессионала. Прямо керамика высшего класса. Незаинтересованность переросла в увлечённое любопытство художника, которому только дай посмотреть на что-то эдакое. На то и был расчёт. — Это ты слепил? — тихо спросил Сону, отвлекаясь от своей вселенской печали. Не мог оторвать очарованных глаз от глиняных изделий. — Да. Исцелялся тут часами, сидел за этим кругом, когда тебя не было рядом. Прошлым летом, когда думал, что нам никак не увидеться, — Рики взял одну пиалу и повертел в руках. — Красиво, да? Бабушка учила меня работать с глиной ещё в детстве. Удивительно, что навыки не забылись спустя года. Руки сами вспомнили. — Красиво, — согласился Сону. Провёл пальцем по краю пиалы, ощущая шероховатость ещё не обожжённой поверхности. — Не хватает только… — Росписи, — закончил за него Рики, смотря в упор. — Поможешь сделать из этого искусство? Сону моргнул, и в глазах мелькнуло что-то кроме разочарования и печали — тусклый огонёк авантюризма. — Ты предлагаешь мне расписать это? — неуверенно уточнил Сону, будто сомневаясь, что правильно понял. — Ты художник. Очень способный. Все твои эскизы… представь, как ожило бы Ирэдзуми на посуде. Мне кажется, у тебя получится сделать из этих застывших кусков глины что-то большее, — Рики протянул ему пиалу, и Сону машинально её взял. — Даже если выйдет неважно, это хорошая саморефлексия. Тебе бы отвлечься. — Отвлечься? — горько усмехнулся Сону. — Да. — Ты понимаешь, что мы больше не увидимся? — он коротко выдохнул: — Никогда. Мы зря встретились… очень зря. Рики поджал губы так, что те превратились в тонкую линию, и тут же их расслабил, стараясь оставаться спокойным. — Не зря. — Да что ты, — Сону качнул головой, уже не в силах сопротивляться своей злости на всю эту ситуацию. Рики только понизил голос, будто думал, что это гарантирует ему наконец быть услышанным: — Мы встретились не зря, — взгляд стал тяжелее, но он продолжал держать себя в руках, не поддаваясь эмоциям. — Не говори так. — У нас ничего не получилось, — голос Сону дрогнул, став на тон выше от отчаяния. — Ничего, — он всплеснул руками, рассекая воздух. — Бизнес прогорел, денег нет, через несколько месяцев… Сону не осмелился продолжить. — Через несколько месяцев… — Рики сделал над собой усилие, чтобы договорить фразу, — ты улетишь, — он помолчал, собираясь с мыслями. — Но эти месяцы… это ведь всё, что у нас есть. Это есть прямо сейчас. Ты ещё здесь, в этом доме, рядом со мной. Разве будет разумно забиться по дальним углам и оплакивать то, что никогда не случится? — А что нам ещё делать? — почти выкрикнул Сону, всё ещё пытаясь справиться со своими нервами. — Несколько месяцев… это ничто. Перед смертью не надышишься. — Сону, — Рики шагнул ближе, оказался совсем рядом и прижал его к себе. Сону инстинктивно успокаивался от тепла его тела, в какой бы ситуации они ни находились. — Я не знаю, что нам сейчас делать. Я без понятия, что будет через полгода. Не знаю, как нам выкручиваться и что делать с бизнесом, визой и со всем этим говнищем. Но мы ещё рядом, это ведь главное, нет? Сону молчал, утыкаясь в его плечо и вдыхая запах домашней футболки. Она пахла хлопком, морем и спокойствием. За спиной Рики сверкали керамические кружки, глазурь переливалась на солнце, которое пробивалось сквозь сгустившиеся тучи. — И что ты предлагаешь? — спросил Сону спокойнее, немного придя в себя. — Не думать, — Рики слабо улыбнулся, понимая, насколько абсурдно это сейчас звучит. — Иногда полезно просто перестать много думать. Давай проводить время вместе, читать, рисовать, готовить. Может, попробуем создать что-то совместное. Вдруг, нам понравится? — А смысл? Если всё равно всё… — Смысл в том, чтобы перестать зацикливаться на конце, — стремительно перебил Рики, не давая утягивать себя в апатию. — Даже если всё, чем мы сейчас будем заниматься вместе — бесполезно, у нас хоть что-то останется в память друг о друге. Общие воспоминания, моменты и время, проведённое вместе, — он замолчал, дав словам время дойти до Сону. Затем прикрыл глаза и добавил тише: — В Сеуле мы были рядом какие-то ничтожно короткие часы, но нам этого хватило, чтобы так полюбить друг друга. Представляешь, сколько всего мы можем успеть за несколько месяцев? — Не думаю, что эскапизм — выход… — Сону покачал головой, но не упирался, просто сомневался. — Оттягивать конец — такое себе. — Хуже уже не будет, — безропотно заявил Рики. — Мы в такой жопе, что хоть живьём в могилу ложись. Почему бы не попробовать немного скрасить эти страдания? Сону оторвался от него ровно настолько, чтобы встретиться взглядом. Долго смотрел в его тёмные глаза, не зная, куда деться от наворачивающихся слёз. — Мой хороший, — сказал Сону медленно и так нежно, будто всё тепло, которое хотел дать Рики, наконец дошло до его сердца и смогло успокоить. — Откуда в тебе столько энтузиазма? Рики смотрел с таким же болезненным трепетом, запуская пальцы в его волосы. — Многому научился у тебя. Ты такой хрупкий и ранимый, но внутри — железо. Не ломаешься и не сдаёшься. — По-моему, сейчас унываю как раз я… — Минутная слабость, — для Сону Рики всегда мог найти оправдание. Он чуть склонил голову, улыбаясь. — Я могу только поучиться силе у своего хёна. — Какой я тебе хён… — Сону не смог сдержать такую же печальную, глуповатую улыбку. — Самый любимый и драгоценный, — Рики ждал дурачества и кривляний, но улыбка покинула губы Сону, и на лице застыло серьёзное выражение. — Даже не скажешь, что слишком сладко? — Мне будет очень тебя не хватать, Рики, — Сону прервал эти попытки развеселить себя. Всё ещё не мог смириться с тем, что произошло и произойдёт, ушёл глубоко в свои переживания. — Моё сердце не выдержит. — Жизнь не закончится на этом, — Рики тоже посерьёзнел и попытался подбодрить. Сону был безутешен: — А моя закончится. Что мне делать одному? — задал он вопрос в воздух, а затем добавил обиженно, с ноткой обвинения: — Почему ты не боишься? — Сону, — Рики взял его лицо в ладони и заставил посмотреть на себя. — Я боюсь ещё больше твоего. Давай… хотя бы сегодня об этом не думать. Иначе я сойду с ума. Мне тоже очень страшно. Рики не ждал, что Сону послушается. Уже хотел оставить попытки достучаться до него и вернуть из затягивающей тревоги обратно в реальность. Но Сону вдруг просветлел. Вынужденно, через силу, но постарался отыскать в себе спокойствие. — Ладно… ты прав. Я уже не знаю, что делать… Чем ты хотел заняться? — Хочу, чтобы ты расписал то, что я слепил. След свой оставил в этом доме. — След, — зачем-то повторил Сону, глубже вдумываясь в смысл этого слова. — Знаешь, как Ван Гог писал: «Я хочу прикасаться к людям своим искусством». Прикоснись ко мне. Я буду тебе очень благодарен. — Какой начитанный мальчик, — усмехнулся Сону, поражаясь тому, как Рики вдруг расчувствовался и превратился в цитатник. — Очень необычно, кстати, что ты никогда не просил, чтобы я тебя нарисовал. — Почему необычно? — не понял Рики. — Ну, люди обычно, как узнают, что я рисованием увлекаюсь, сразу начинается: «А нарисуй меня» и прочие вещи. Самое безобразное, что только можно сказать художнику… — Да уж, — согласился Рики. — Это слишком пошло. Такие вещи от души делаются, а не по просьбе. — Ты так рассуждаешь… творчески, — обратил внимание Сону и подозрительно сощурился: — Не в академию искусств, случаем, собирался поступать? — Не-а, — усмехнулся тот. — Мне до творческих людей, как до небес. Я хотел стать айтишником. — Айтишником? У тебя так хорошо получается лепить… какой ещё айтишник! Ты создан для искусства. — То есть для тебя? — серьёзно уточнил Рики, не подтрунивая. Сону только закатил глаза. — Дурачина. — Правда, Сону. Когда смотрю на тебя, то чувствую, что ты не человек, а что-то намного прекраснее. Искусство. — Да ну тебя. Клинья подбиваешь. — Нет, правда! — всё не мог угомониться Рики, настаивая на серьёзности своих слов. — Когда ты в Сеуле показывал Джею свои эскизы, я ведь тоже смотрел. Ты так стеснялся, а мне было сложно уложить в голове, что все эти линии и детали может прорисовывать… обычный человек. Страшно представить, сколько сил вложено во всё, что ты делаешь. — Спасибо, — Сону всё же сдался на такой искренний тон и смущённо отвёл глаза. — Мне очень приятно слышать это от тебя. В процессе я сильно мучаюсь, но результат потом так радует, что невольно забываю, как мечтал отрубить себе руки и выколоть глаза. Рики продолжал удивляться вечному самобичеванию своего парня: — Как ты смеешь в себе сомневаться? Если бы я такими способностями обладал, на всех бы с высока плевал, пусть лесом идут все эти критики. — Ты бы тоже в себе сомневался, — хмыкнул Сону как-то по-философски. — Это сложно понять со стороны, но… синдром самозванца очень многих мучает. — А вот и не сомневался бы. Мне без разницы, что обо мне думают. И если бы я был таким же одарённым, как ты… — Рики, я вообще не одарённый, — прервал его Сону. — Всё, что я делаю, — он задумался на мгновение, подбирая слова, — … вымученное, выстраданное. Одарённый человек в порыве вдохновения напишет красивую картину за несколько часов, а я буду мучиться с ней месяцами. Я потому и не расстраиваюсь, когда мне говорят плохие слова — мне зачастую самому не нравится результат. Если уж ты настаиваешь на том, что талант существует, то я и рядом не стоял с его обладателями. — Я думал, тебе легко рисовать. У тебя так хорошо выходит, а ты страдаешь… Поверить не могу. Бабочки не замечают красоту своих крыльев, да? Сону помотал головой: — Я такой же, как и остальные. Даже хуже некоторых. — Для меня ты самый особенный. — Ну всё, пошла ваниль по трубам… — скривился Сону, краснея, не в силах принимать столько тёплых слов за раз. — Слава богу, — Рики выдохнул с облегчением. — А то уже испугался, что мой Ким Сону не вернётся и не обзовёт мои искренние чувства «ванильщиной». — Хорош прибедняться! Сам нарываешься, а потом страдаешь, — отмахнулся от него Сону и наконец решил заняться делом, попробовать роспись. О сунской керамике ему приходилось много слышать и читать, любоваться её образцами на выставках и в музеях. И каждый раз, глядя на эти творения, Сону хотелось понять, в чём же заключается причина такого мощного впечатления, которое они производят. Сюжеты фольклора, воспеваемые в народном творчестве, соединяют отголоски истории с современностью. Мастерство сунских гончаров казалось чем-то предельно ясным, удивительно простым, и в то же время неразгаданной тайной. Сону второй раз в жизни попытался осмыслить взаимосвязь росписи глины с эстетическими идеалами. Первый раз был с бывшим парнем, когда разукрашивание слепленной кружки было просто развлечением, интересным способом провести время вместе. Сону даже не принял во внимание, насколько ему тогда понравилось работать с шероховатыми материалом. Было сложно угадать, как ляжет краска, и оттого становилось только интереснее. В тот раз в голове не возникло никаких идей о пластической гармонии. Теперь же Сону хотел попробовать расписать пиалу, подражая тем, о ком так много слышал и читал. Рики достал новые, нераспечатанные краски и торжественно вручил их Сону: — Это специальные, — пояснил он. — Глиняные, выдерживают обжиг. У них особый пигмент. Бабушка покупала их про запас пачками, и теперь их тут целая гора. — Ого, тут даже глазурь есть, — удивился Сону, перебирая баночки. — Да, чтобы поверхность была гладкая после обжига. — А ты не хочешь расписать? Почему даже не распечатывал краски? — Это не моё, — поморщился Рики, отнекиваясь. — У меня пальцы не гнутся, я не умею рисовать так, как ты. — У меня тоже не гнутся пальцы, надо просто практиковаться… — пытался замотивировать Сону, но был перебит. — Оставлю художников в покое. Пусть радуются, что я слишком ленивый для того, чтобы бесконечно тренироваться. Иначе стал бы вторым Ван Гогом. Пожалел вас. — О, вы так великодушны, Нишимура-сан! — промурлыкал Сону слащавым голосом на японском. — Хочешь, будем говорить только на кэйго? — ответил Рики на том же японском, растягивая губы в издевательской улыбке. Прекрасно знал, что Сону кэйго просто ненавидит, не может запомнить все приставки и уровни. — Нет, спасибо, я лучше застрелюсь! — вежливо отказался он, заново переключаясь на корейский и приступая к работе, пока Рики заливался низким смехом. Сону разложил на столе все инструменты. Колонковые кисти, палитру, баночки с красками. Специальным пестиком перемешал пигменты с водой, чтобы смесь стала однородной. Аккуратно взял в руки пиалу и нанёс первые линии, почти не дыша. Кисть касалась поверхности, оставляя след на светлой, ещё не обожжённой глине. Он не думал о том, что рисует. Тонкие контуры дерева стали проявляться сами. Сюжеты сунской керамики всегда были мудрыми, понятными японцам. Сону — не японец, и ничего более знакомого, чем оубаитори, для него пока не было. Он знал множество сюжетов сказаний, но в том, что самостоятельно бил себе на ногу, точно не ошибся бы, чётко помнил порядок иероглифов и структуру рисунка. Рики с замиранием сердца наблюдал, сидя рядом, как медленно распускается нарисованное дерево. На нём росли разные плоды: вишня, слива, персик и абрикос. Час за часом посуда покрывалась рисунком. Всё, что Сону так любил в Ирэдзуми, ложилось на глину изящными, продуманными линиями. С каждой новой деталью — маленькими завитками, точками и тенями — пиала оживала, впитывая краску в свою пористую поверхность. Рики не мог не проникнуться его увлечённостью делом. Через несколько часов Сону показал готовый результат. — Просто поверить не могу, — выдохнул Рики, уставившись на пиалу. — Ты превратил кусок глины в это? — он сделал акцент на последнем слове, ошарашенный. Тот только улыбнулся: — Основа тоже была хороша, не прибедняйся. На кривой посуде не вышло бы так… неплохо. Даже мне нравится, — смущённо признался Сону, тоже любуясь их совместным творением. Возня с глиной и росписью сняла тяжёлый груз с плеч. Они вдвоём на несколько часов забыли о своих неудачах и страхах. Эскапизм подкидывал щедрые порции дофамина, избегание реальности позволяло вдохнуть полной грудью. Рики не знал точно, состояние ли аффекта с ними происходит, или они просто выпали из мира, но несколько дней провели дома. Сону неустанно расписывал слепленную посуду, затем её загружали в специальную печь для обжига, которой никто не пользовался несколько лет. Ожидание было и сладким, и мучительным. Обожжённую посуду глазировали, снова отправляли запекаться. Гадали, не потрескается ли краска, не поплывут ли линии. Когда печь остыла, Рики открыл её и достал партию готовой посуды. Краска легла идеально, а рисунок остался чётким, ярким и живым, каким и был. Лишь одна тарелка потрескалась и поплыла, но это издержки производства. — У тебя так здорово выходит подражать сунским мастерам… — заворожённо протянул Рики, вертя в руках пиалу. Заботливо и ласково осматривал её со всех сторон, всё не мог наглядеться. — Я бы не отличил. Ещё и оубаитори. «Будет больно», — предательски проскочила едкая мысль, когда он стискивал в руках посудину. Но думать об этом не хотелось. Сону ещё здесь, ещё не депортирован. Было глупо надеяться, что завтра не наступит, но Рики надеялся. Потому что хотел остаться в этих странных, увлечённых днях. Не знать о просрочке визы и не представлять расставание. С задней стороны пиалы, уже под слоем глазури, остались отпечатки их пальцев красками. Видимо, Сону испачкал свои и случайно коснулся, а Рики, пока нёс в печь, тоже запятнал. От этих робких следов на душе стало ещё хуже.

***

Эскапизм эскапизмом, а с салоном нужно было что-то делать. И пока не началось лето, стоило закрыть его, чтобы не влезть в долги по аренде и коммуналке. Сону расставил все вазы и пиалы на крыльце, чтобы они «впитали в себя солнечные лучи», как он читал в одной из монографий. Рики не понял, зачем это нужно, но спорить не стал. Что уж там Сону вычитал в корейском переводе, можно было только предполагать. Японский сложно точно переводить на другие языки. Рики пообещал себе, что как только всё немного наладится, он попробует себя в роли переводчика и прочтёт Сону вслух все книги, на которые тот пока только с искушением поглядывает. Прощаться с салоном было тяжело. Вроде и не успели к нему толком привязаться, из-за того, что тот приносил одни убытки, а вроде на душе скребли кошки от мысли, что это всё. Конец. Они спеклись, их «игра в предпринимателей» нашла своё завершение в такой неподходящий момент. Можно было позвать всех недоброжелателей и скрасить их гнусную жизнь тем, что они были правы. Ничего не получилось. Рики заложил несколько дней перед закрытием, чтобы успеть забить себе рукава. Сону даже не пришлось как-то его уговаривать или намекать — он сам попросил помочь скрыть ужасные шрамы рисунками. Ему было всё равно на общественные бани, аквапарки и горячие источники. Как-то всю жизнь существовал без этого — вполне себе обойдётся и дальше. В храмах не судят за рисунки на теле — и ладно. — Ты… ну, понимаешь же, что они никуда не денутся? — осторожно предупредил Сону, обращая внимание на размер шрамов. — Останутся под татуировками. Да и рисунок может пятнить, пигмент непредсказуемо себя на рубцах ведёт. — Без разницы, — Рики устало потёр глаза. — Можешь считать, что не шрамы перекрываем, а… не знаю… частичку тебя хочу на своём теле. Чуть не сказал «на память». Он вовремя осёкся и очень надеялся, что Сону не понял его неправильно. Тот только грустно улыбнулся и приступил к работе.

***

Настал последний день аренды, большая часть вещей была упакована. Сону заканчивал четвёртый сеанс. Глаза ужасно замылились, но останавливаться было нельзя — остался последний кусочек, самый краешек предплечья, где волны переходили в драконью чешую. Рики сидел неподвижно, только иногда вздрагивал, когда игла проходила по особенно чувствительному месту. Молча терпел и смотрел, как под кожей проступает рисунок. Дракон, волны, карпы, персонажи из любимых легенд. В общем, полный набор для немедленного вступления в преступную группировку. — Как ты? Устал? — спросил Сону, вытирая лишнюю краску стерильной салфеткой. — Да нет, — Рики повернул голову, поймав его такой же обессиленный взгляд. — Ты устал больше. Может, на «перекур»? — Никаких «перекуров», немножко совсем осталось. Ещё полчасика. Сону склонился над его рукой, продолжая выводить тонкие линии. Очень переживал, что не справится с настолько огрубевшей кожей, что из-за рубцов всё поплывёт и выйдет портак. Но пигмент с трудом забивался лишь ближе к линии вен на запястье и сгибе локтя, там приходилось корректировать и проходиться по несколько раз. Табличка «открыто» не была перевёрнута наружу, двери заперты. В салоне сидели только вдвоём. Рики «на прощание» успел проколоть себе язык. Так и не смог привыкнуть к ощущению пустоты во рту, как будто чего-то не хватало. Теперь штанга легонько упиралась ему в нёбо, и всё вернулось на круги своя. — Готово, — наконец сказал Сону, откладывая машинку и устало потягиваясь. — Красота, — Рики рассматривал предплечья с тихим восторгом. Теперь их обнимали рукава из чёрно-красных рисунков. Больше не нужно стыдливо прятать руки, когда на них падает чей-то осуждающий взгляд. Даже собственные глаза теперь рассматривали узоры Ирэдзуми с благоговением, вместо отвращения к ужасным шрамам. — Осталось только в якудза податься. — Это точно… — грустно согласился Сону, вспоминая свой идиотский визит к художнику. Заклеил свежие татуировки заживляющей плёнкой, хорошенько приглаживая уголки. Рики протянул руку, коснулся его щеки и робко погладил большим пальцем по скуле. От этого жеста у Сону защемило сердце, и он прижался к его груди. Подставлялся под заботливые, ласкающие руки, не зная, что и чувствовать. Душной стабильности сейчас ужасно не хватало. Спустя пару минут Сону отпрянул и поправил взъерошенные волосы Рики, чуть приглаживая, как вдруг что-то заметил. Он пригнулся, стараясь рассмотреть. — Что? — спросил Рики. Сону прищурился. — Ого, такая милая родинка. За ухом, где волосы уже не скрывали, виднелась маленькая чёрная точка. Небольшая, но до странного аккуратная, будто кто-то поставил её тонкой кистью. Рики обречённо улыбнулся. — Это не родинка, — он поймал вопросительный взгляд Сону и пояснил: — Это точка. — Точка? — ещё более обескураженно уставился тот. — Джей набил мне, это типа татуировка, — он сразу же отвёл взгляд и затараторил сбивчиво: — Раньше просто волосы закрывали, ты, наверное, не видел. Но она всегда была, да. Рики, кажется, всей душой желал перевести тему, но уже раздразнил любопытство Сону, поскольку тот не унимался: — А что это значит? Или просто так? — А ты не знаешь? — как-то странно покосился Рики, и Сону только помотал головой. — Ну, я… в общем… — он сглотнул ком в горле и стал спутанно объяснять, — нехорошие времена были, мысли в голове всякие. Намерения… не очень добрые. Поставил себе точку, в надежде, что когда-нибудь добью снизу запятую. Типа, когда лучше себя почувствую. — Запятую? — Да. Тогда получится знак, вот такой, — он нарисовал пальцем в воздухе: точка с запятой — «;». — Раньше был такой проект, международный. Для людей, кто хотел закончить, но выбрал продолжить жить. В литературе же точку с запятой ставят, когда автор мог завершить предложение, но решил его продолжить. Сентиментально, наверное. Но меня тогда это тронуло. Правда, желания жить было не шибко много — хватило только на точку. Сону молчал, продолжая смотреть на эту крошечную татуировку. Он был в курсе «нехорошего» прошлого Рики, знал о том, что ему жить толком не хотелось никогда. И видеть отсылку к тому периоду жизни сейчас — тяжело. Самые заметные и глубокие шрамы скрылись под рисунками Ирэдзуми, но сколько ещё подавленной боли стояло за этой маленькой точкой. И, раз татуировка была сделана давно, а запятой снизу так и не появилось, значит, лучше не стало. Наверное, оттого она и набита за ухом, чтобы помнить, но не мозолить глаза. — Мне очень жаль, — только и сказал Сону, гладя его по плечу. Он сильно проникся такой, казалось бы, мелочью. Просто рисунок на коже, как у миллионов людей, а столько смысла. И, как всегда, душераздирающего — Рики себе не изменяет. — Всё нормально, — заверил он, подбадривающе улыбаясь. — Не стоит. Это в прошлом. Однако… — он умолк на несколько секунд, собираясь с мыслями. — Ты… сможешь добавить снизу запятую? Набить мне. — Я? — растерялся Сону. — Сейчас? Ты уверен? — Да, — твёрдо ответил Рики. — Не лучшее время, конечно, чтобы загораться желанием жить. Но даже в такой подвешенной ситуации мне хорошо. Потому что ты рядом. Ад с тобой лучше, чем моё одиночество. Рики, видимо, решил добить Сону своими трогательными речами. Не проникнуться этой меланхолией было невозможно. — И как нас угораздило… так встретиться. Судьбоносно. — Соулмейты? — Рики шутливо вскинул бровь, а Сону скорчился. — Нет уж. Слишком сладко. — Ладно. Тогда просто счастливая случайность. — Ты меня вообще отшил изначально! — Сону вдруг вспомнились все те переживания и непонятки, которые он активно обсуждал с Чонвоном на кухне, страдая, и ещё даже не зная, что то были только цветочки. — Это не случайность, а моя упёртость. Если бы я не бегал за тобой, ничего бы не было. Помни это, — буркнул он, возвращая себе чувство достоинства. Рики было без разницы на что соглашаться, главное, что это говорит Сону. — Хорошо-хорошо, — уступил он. — Но потом за тобой бегал я, вообще-то. — Не припоминаю такого, — небрежно отмахнулся Сону, перебирая картриджи для тату-машинки. Забавно, что Сону полюбил Рики сразу, а тот чуть погодя. Выходит, иногда навязчивость может довести до добра, перетечь во взаимность. Обычно Сону просто умирал со стыда, когда ему мягко давали понять, что он излишне напирает в общении. Первое исключение в жизни. Рики вошёл во вкус и стал подкидывать ещё больше провокаций: — Я смог увести тебя у другого парня. — Сомнительный повод для гордости… — протянул Сону с ноткой осуждения. — Зато Сонхун проиграл мне, — не без самодовольства сказал Рики, блаженно улыбаясь. Вспомнил его злое лицо, и на душе стало чуть светлее. Не состязались, а победу одержал Рики, словно Сону и был предназначен для него. Тату-мастер, менявший иглы, не разделил этого восторга и только вскинул брови, поражаясь: — Фу, злорадствуешь. Я думал, ты великодушнее. — Все мы не без греха. — Чонвон без грехов, — иногда Сону тоже любил подбешивать Рики, знал, что Чонвон для него как красная тряпка. Поэтому присовокупил ещё более невинно: — Святоша почти. — Чонвон? Да он, по-моему, как раз адом заведует… — у Рики аж мурашки по коже пробежали, стоило вспомнить всю эту путаницу со встречей в Фукуоке. Вот тебе и эффект бабочки: один проёб Чонвона чуть не стоил им всего, что они сейчас имели. — Ну а что плохого он сделал? — продолжал забавляться Сону. — Только добро творил, нам помогал и сам неплохо устроился с Джеем. — Я бы поспорил, — Рики показал зубы в неприязненном оскале. Прикусил язык, сдерживая себя, чтобы не озвучить все «грешки» Чонвона. Сону ведь любит своего лучшего друга — значит, придётся относиться к тому уважительно. Хотя бы в его присутствии. — Будет больно, — предупредил Сону, переводя тему и трогая участок его шеи. Рики весь такой неприступный и холодный, а кожа нежная, бархатная. — Место чувствительное. — Ничего страшного, — безразлично бросил он. — Переживу. Дрожащими руками Сону собрал машинку, наконец всё подготовил и обработал. Остриё коснулось кожи, и Рики только зажмурил глаза, даже не вздрогнув. Сону стал выводить запятую, аккуратную, изогнутую, чтобы получился тот самый знак. Когда закончил, наклеил плёнку и за ухо. Вручил Рики зеркальце, и тот рассмотрел результат. — Спасибо, — серьёзно поблагодарил он, окончательно утратив насмешливую интонацию. — Да ладно тебе, — Сону зевнул, мысленно уже возвращаясь в тёплую кровать. — Пустяки. — У тебя золотые руки, — Рики всё ещё не мог оторвать взгляда от цветастых рисунков на предплечьях. — Спасибо, что стал моей причиной поставить запятую. — Ужас, — окончательно раскраснелся Сону, отворачиваясь, чтобы спрятать смущённую улыбку. — Ванильщина. — Ты вынуждаешь меня быть таким, — пожал плечами Рики. — А вот это уже газлайтинг, — сказал Сону на японском, имитируя интонацию их психолога. Оба невесело посмеялись.

***

Рики попросил знакомого помочь перевезти все вещи из салона домой, ведь уже следующим утром нужно передать ключи арендодателю. Они молча сняли все повешенные плакаты, памятки по уходу за татуировками и проколами. Сделали бесплатно нормальный ремонт, привели помещение в приличный вид и съехали — не придумаешь лучше. Всем бы таких арендаторов. — Ничего не забыли? — спросил знакомый, когда Рики закинул последнюю коробку в грузовик. — Вроде всё, — оповестил он. Отныне большие окна помещения отражали только пустоту внутри. Ни кресел, ни стойки, ни оборудования — теперь это место займёт предприниматель с более востребованным предложением. Рики тайно надеялся, что к этому счастливому человеку будут почаще заходить представители старшего поколения с вопросами об ателье и рыбной лавке. У буддистов нет совести, а карма — вещь интересная, пусть даже этот бедный будущий предприниматель ничем не провинился перед ними. Дома их ждал беспорядок. Теперь все эти коробки нужно было разобрать, чтобы не устраивать склад в комнатах. Горы эскизов, украшений и плакатов предстояло разложить по шкафам, но пока всё это громоздилось в прихожей, не давая ни развернуться, ни повернуться. Коты уже начали запрыгивать на коробки, любопытно обнюхивая новые предметы на «их» территории. — Надо бы разобрать всё это, — вздохнул Сону, предвкушая мучения с перебиранием этого хлама. — Чтобы коты не сделали ночью за нас. Дебоширы по имени Дебу и Широ уже наготове, — обречённо усмехнулся он, наблюдая за двумя котами, которые уже начали скребсти картон. — Может, завтра? — попытался отсрочить страдания Рики, устало потягиваясь. — Мы умрём, так много вещей… — Нетушки, — Сону был непреклонен. — Сначала разберём, а потом уже умрём. — Ладно, дай мне хоть воды попить. Сушняк, — бросил Рики, протискиваясь сквозь груду вещей на кухню. Сону вышел на крыльцо, чтобы не стопориться в проходе. Гравюра, висевшая на стене дома, совсем покосилась, и он решил её аккуратно поправить, снимая. В голову невольно закрадывались тяжёлые мысли о том, что теперь будет дальше. Вещи-то по полкам разложатся, а сможет ли Сону взять их в руки через год… большой вопрос. Есть ли вообще смысл тратить время на уборку и распределение всего этого добра, если потом придётся паковать чемоданы и прощаться… Он кое-как присобачил гравюру обратно и теперь пытался понять, ровно ли. Настроение само собой испортилось, навязчивые мысли выдернули его из спокойствия и напомнили о времени и месте. На душе снова стало погано, как вдруг чья-то рука легла ему на плечо. Сону аж подскочил на месте, сердце ушло в пятки. — Ой, извините! Вы чего так?.. — раздался голос за спиной. Сону обернулся с ошалевшими глазами и увидел пожилую соседку, которая жила через два дома. Она улыбалась виновато и протягивала руки в извиняющемся жесте. — Извините, что напугала. Я поздоровалась, думала, ты услышал… — Ничего-ничего, — успокоил её Сону, чувствуя, как остановившееся на миг сердце медленно возобновляет ритм. — Задумался, не услышал. — Я увидела, что вы вещи ненужные разбираете, — она указало на крыльцо, заваленное коробками с вещами. — Выбрасывать будете? — Э… — растерялся Сону, вмиг забыв все японские слова. Почувствовал себя собакой: понимал, но не мог ответить. — Мы просто… — Такие красивые! Я сразу приметила! — она указала на стоявшие с краю пиалы и вазы, что они расписывали в последние дни. Сону их выставил напитаться солнечными лучами и благополучно забыл. — Откуда они у вас? — Мой… друг слепил, а я расписал, — застенчиво пояснил Сону, порядком ошарашенный таким вниманием к своей посуде. — Это вы изготовили? — соседка посмотрела с удивлением и уважением. — Я думала, сунское, старое! Так похоже на раритетное, не отличишь! Сколько вы хотите за всё это? Сону открыл рот и закрыл. Во-первых, упустил момент, когда вдруг эта посуда стала объектом купли-продажи, а во-вторых, понятия не имел, сколько всё это может стоить. Они ведь для себя это сделали, уж точно не планировали зарабатывать на керамике. Стоило бы объяснить женщине, что они ничего не выбрасывают, а просто будут разбирать вещи. — Я… — начал Сону, но быстрый язык соседки вновь опередил его речь и ход мыслей. — Отдадите три пиалы за двадцать тысяч? У меня больше нет наличных с собой. Сону округлил глаза. Безумная цена для того, что должно было стать пылесборником. Соседка сочла оцепенение за молчаливое согласие. У неё, видимо, были свои порядки в голове, Сону участвовать в диалоге необязательно. — Беру! — даже не моргнула она, пихая ему в руки деньги и забирая пиалы. — И кувшинчик тоже прихвачу, чуть позже занесу доплату. Муж придёт, и я заскочу! Как раз сегодня зарплату ему должны были дать… Соседка уже унесла свои покупки, довольно шагая прочь, непринуждённо покидая их двор. На крыльце осталась стоять лишь одна пиала, которая была расписана под оубаитори. — Что произошло? — Рики боком протиснулся сквозь груду коробок, выходя на крыльцо. — Кто-то приходил? Он покосился на деньги в руках Сону, а тот всё ещё стоял, боясь дышать. — Соседка наша… — сказал он на японском по инерции, но тут же переключился на корейский. — Я ничего не понял. Она дала мне деньги и унесла наши пиалы… В Японии так принято или я что-то упустил? — Сону обернулся к нему, совсем сбитый с толку. Протянул купюры. Рики пересчитал деньги. На его бледном лице отразилась вспышка внутреннего света. Глаза загорелись интересом. — А что она… вообще говорила тебе? Ты понял что-нибудь? — Не перескажу дословно, но в общих чертах… она восхищалась, короче. Что-то говорила про сунскую керамику, раритет и что ещё придёт, — Сону выдал всё, что понял, как вдруг очнулся и воскликнул: — Какой кошмар, мы обманули бедную старушку! — «Бедная старушка» пришла чуть ли не к нам домой за этим, ещё и денег дала, — фыркнул Рики, не разделяя этого сентиментального сострадания к нагловатой соседке. Затем ещё разок прокрутил слова Сону в голове, соображая. — Подожди. Ещё придёт, говоришь? Они посмотрели друг на друга. В глазах Рики зажглась идея, которую Сону понял без слов. Безмолвное: «А что, если.?»

***

Возможно, продолжать сидеть дома и лепить горшки было бы безрассудно. Всё-таки, салон закрыт, нужно определяться с будущим и строить существенные планы, срочно что-то придумывать. Но они уже потеряли всё, что у них было, освободились от всего, что сковывало. И эта странная продажа посуды натолкнула на мысль о том, чтобы просто попробовать. Без слов договорились не ждать чуда и не кормить себя мечтами об успехе. Просто испытать судьбу, увлечься чем-то вместе, пока Сону ещё не покинул Японию. Гончарный круг сутки напролёт не замедлял свой бег, хотя Рики не был в мании. Его руки преобразовывали бесформенное вещество в кувшины и вазы. Они крутились на волчкообразном диске, подчиняясь волшебству рук керамиста. Рики воплощал всё своё мастерство и старания в этих формах, одухотворял их так, что они начинали дышать. В нём словно рождалось ощущение личного присутствия, он чувствовал архитектурный слой глины и управлял им. Сону, расписывая поверхность, тоже проникал в сущность материала. С каждым проведённым в мастерской часом, он начинал понимать природу глины, её композиционные и колористические возможности. Тоже ощущал во всём этом непосредственный контакт, слияние с историей. Наконец-то занимался тем, к чему лежала душа. Никто не диктовал условия, не критиковал эскизы. Сону сам выбирал, как ляжет та или иная линия, не зависел от трансферной бумаги. Фри-хенд воплотился в полной мере. Так, день за днём превращая бездыханные комки серой глины во что-то большее, обжигая и глазируя, они заимели уже приличное количество керамической посуды. Рики рассказывал Сону японские сказания и легенды, а тот так вдохновлялся, что рисовал все эти сюжеты прямо по ходу повествования. Выражал рождённые мысли образными средствами на ещё шероховатой поверхности. Уже примерно понимал, как ведёт себя глина с красками, как влияет обжиг и финальное глазирование. У Сону от природы был прекрасный глаз, но в талант он не верил, потому что таковым никогда не обладал. Предполагал существование склонностей к чему-либо, но правильно видеть и творить он научился благодаря неустанному, кропотливому труду и дисциплине. Не сдавался, когда особенно хотелось бросить изучать основы рисунка. Уповал на то, что будет благодарен будущему себе. И сейчас наступил тот самый момент, когда «спасибо» хотелось сказать больше всего. Спустя годы мучений, самосовершенствование наконец перестало быть страданием, а перевоплотилось во внутреннюю потребность. Сону сам был удивлён поразительному эффекту своего упорства. Для выхода в люди они выбрали не самую оживлённую улицу Итосимы, а ту, что вела к небольшому храму у моря. Там всегда бродили и туристы, и местные, но не толпами с экскурсиями, а сами по себе. В достаточном количестве, чтобы кто-то заметил и подошёл. На складном столике расстелили старенькую клеёнку и аккуратно разложили посуду. Несколько ваз, горшки, пиалы и тарелки. Глянцевая поверхность блестела, и рисунки словно оживали, приковывая к себе взгляд. Сону волновался так, что его слегка потряхивало, а Рики, как обычно, держался спокойным. Не разучился скрывать свои переживания за маской отстранённости. Первые полчаса никто не подходил. Туристы проходили мимо, бросали любопытные взгляды, но не подходили ближе, не останавливались. Сону почувствовал, как им начинает овладевать паника, и тут же поспешил себя успокоить: никаких ожиданий не должно было быть изначально. Не получится — и ладно. Это глупость, просто для опыта, всё равно уже терять нечего. Немного опозориться в японском городке перед тем, как навсегда его покинуть, не будет лишним. И тут подошла пара — молодые японцы, девушка и парень, явно приезжие из другого города. Жизнь никогда не давала Сону и Рики воплощать свои планы и спокойно существовать, видимо, и теперь решила не позволить им опозориться. Девушка взяла вазу с драконом и повертела в руках. — Глянь, какая красота! — воскликнула она, поворачиваясь к своему парню. — У моей бабушки такой сервиз был! Прям из детства. Это ручная работа? Керамика? — Да, — ответил Сону как можно более уверенно, чтобы не выдать своего волнения. — Это единственный экземпляр, такого больше нет. Рики стрельнул взглядом, молчаливо подкалывая: «Мы что, на рынке? Что за дешёвые понты?», но Сону не посмотрел на него, улыбался молодым людям. — Сколько стоит? Полный азарта, Сону решил опозорить и себя, и Рики. Назвал двойную цену самым невинным голосом, почти без акцента. Сердце забилось в десять раз быстрее, вспотело всё, что только могло вспотеть. Даже Рики закусил губу, видимо, уже мирясь с провалом. — Нам это нужно? — с сомнением спросил девушку парень, нехотя доставая кошелёк. — Нужно, конечно! — настаивала та. — Привезём моей маме, мы всё равно нормальных сувениров не найдём уже. Она от счастья лопнет! И ещё тарелку возьмём. О, и пиалочки! Какие милые! — Оставь любимому немного бюджета, куда нам столько… — с досадой протянул парень, пересчитывая деньги. — Ты что-то сказал против того, чтобы порадовать мою маму? — нахмурилась она. — Нет, конечно, я только за… Парень посмотрел на Сону самым страдальческим выражением и протянул купюры. Рики поблагодарил их за покупку, они поклонились друг другу. Затем подошли ещё несколько японцев и смели всё, что осталось. Стол опустел. Сону готовился проторчать на улице до вечера и превратиться в уголёк под палящим солнцем, а всё раскупили за пару часов. — Сколько мы заработали? — спросил Рики, когда они свернули столик и побрели домой. Дрожащими руками Сону пересчитал купюры, жадно их стискивая, чтобы ветер не отобрал. — Сто двадцать тысяч, — выдохнул он. — Рики, сто двадцать! Я просто… не понимаю. — Так мы ещё и вполсилы всё это лепили, могли и побольше сделать при желании… — Людям нужна… посуда? Серьёзно? — недоумённо воскликнул Сону, не в силах примириться со странными предпочтениями потребителей. — В Сеуле, если у тебя нет пирсинга, ты не крутой, а в Фукуоке какой-то ажиотаж на тарелки! — Ну, ты же тоже с раскрытым ртом по дому бегал, когда только прилетел, — справедливости ради заметил Рики, тепло улыбаясь воспоминаниям. — Никак не мог поверить, что всё сунское и минское, старинное, расписанное художниками. — Ну, я-то — понятно, — списал сам себя со счетов Сону, — я поехавший на всём этом. А люди… — А для людей это, наверное, память, — предположил Рики, осознавая, насколько вся эта посуда тесно ассоциируется с детством. Выходит, не у него одного. — Я бы тоже, может, если бы увидел что-то такое, взял бы. Если бы у меня не было дома мастерской, конечно. — Это значит, что мы можем… — глаза Сону зажглись и он не договорил, прекрасно зная, что Рики поймёт его с полуслова. Рики понял, но не стал загораться энтузиазмом. Допускал мысль, что им просто повезло. Раз в год и палка стреляет — это же не значит, что у них теперь каждый день туристы будут горами скупать посуду по тройной цене… Или значит? — Давай не будем загадывать. Слишком больно будет падать, если снова высоко взлетим в своих мечтах. Просто попробуем. — Попробуем! — воодушевлённо подхватил Сону. Дальше всё пошло по нарастающей. Вдвоём они сидели дома безвылазно, лишь вечером ходили размяться на побережье и бегали до комбини за продуктами. Впервые работать получалось с удовольствием, потому что график был максимально щадящий. Пока одна партия в печке, можно слепить вторую и отдохнуть, отвлечься, заняться своими делами. Затем Сону расписывал всё, что обожглось, а Рики в это время либо ездил на рынок за глиной, либо лепил новые изделия. Глазировали по очереди, оба успевали вдоволь отдыхать. Получилось отоспаться на этом свете, восстановить график сна и чаще быть ближе. Психиатр только успевал отмечать улучшения в состоянии Рики, как и психолог — в состоянии Сону. Сначала оба недоумевали, что же такое переменилось, что их пациентов вдруг как подменили. И Сону, и Рики боялись рассказывать о своей деятельности, чтобы не спугнуть успех. Но всё же раскололись. И получили только поддержку со стороны специалистов. Рики вышел в подтверждённую, крепкую ремиссию, и ссор во взаимоотношениях почти не возникало. Изредка, по каким-то пустякам, и то — для порядка, чтобы скучно не было. Лето подкрадывалось незаметно, сгущались очередные жаркие сумерки. В один вечер, когда деньги уже можно было складывать на полочку, холодильник был забит, а особых трат не было, пришло осознание. Накоплений хватает. Теперь их достаточно для того, чтобы арендовать помещение и перестать пачкать дверные ручки отпечатками глины и красок. Местные жители запомнили Рики и Сону, активно рекомендовали их своим друзьям, создавая постоянный спрос. И пусть целевой аудиторией товара были люди среднего возраста и туристы, это приносило деньги. А сама работа была настоящим удовольствием, сладкой каторгой. — Я присмотрел одно местечко, — поделился как-то Рики, помешивая суп. — Рядом с портом. Как раз недалеко от места, где мы и торгуем обычно. Сону сидел за кухонным столом в обнимку со скетчбуком и, удивлённый, оторвался от рисования. — Да? Хорошее? — Хорошее, — одобрительно кивнул Рики. — Больше, чем был наш салон. И денег нам хватит. Там раньше была мастерская, но хозяин умер, а его взрослые дети не занимаются этим делом. Сердце Сону тут же переполнилось мечтательностью, особым благоговением от этой новости. Он вскочил со стула и подбежал к Рики, беря за руки: — Пойдём посмотрим? Давай сегодня? — стал уговаривать он, чуть ли не утягивая силком. — Нас ничего не держит. Рики только усмехнулся и указал глазами на плиту: — Дай мне хоть суп доварить. Сегодня, сегодня, не канючь. С готовкой он покончил быстрее, чем ожидал сгорающий от нетерпения Сону. Рики повёл его к мастерской. Помещение оказалось простым, но подходящим для ремесленного дела. Там даже остались большие деревянные стеллажи, прилавок и некоторая мебель. Рядом плескалось море и располагался храм. Они сняли его в тот же день, всё равно ждать нечего, хотелось поскорее туда въехать. Арендодатель удивился, что это неприметное помещение кому-то понадобилось, но спорить не стал, принял оплату и передал ключи. Никакого ремонта Сону и Рики делать не стали, уже по горло были сыты этими хлопотами. Всё равно пока не было ясно, закроются они через пару недель или продержатся наплаву подольше. В воздухе витали крупицы безмолвной надежды, но её перебивала усталость и безнадёга. Эта мастерская — последний шанс. Рики очень долго мучился с документами, прикрепляя визу Сону к новому бизнесу. Так до конца и не понял, продлят её по истечении срока или нет. Самое смешное заключалось в том, что всё начало получаться. Толпы туристов вперемешку с местными вламывались в мастерскую каждый день, раскупая всё, что видели на полках. Рики только успевал лепить новую посуду, которую Сону кропотливо расписывал. Появились и постоянные клиенты, которые захаживали «просто посмотреть» что новенького и в итоге не уходили с пустыми руками. — Я просто не могу понять, — сказал как-то Сону по дороге домой, когда отработали очередную смену. — Деньги сами плывут в руки, люди ломятся к самому открытию… Это так странно. — Сам в шоке, — разделил его обескураженность Рики. — Но это же хорошо? Может, тебе продлят визу, и ты сможешь остаться со мной… — добавил он мечтательно. Сону замялся. Не хотел делиться тем, что его не покидало ощущение скоротечности этого «счастья». Внутреннее чутьё твердило без остановки, что конец уже наступил. То, что происходит сейчас — забавная игра перед тем, как забыть друг друга. Но он не стал этого озвучивать. Всё слишком хорошо, чтобы вот так портить этот хрупкий успех. Пусть всё кончится разлукой, Сону всё равно останется доволен, что принял участие в этой странной игре. Будет неплохо, если хотя бы Рики будет верить в хэппи энд. Потому что Сону уже примерно понимает, что их ждёт в конце. — Я каждый день думаю об этом, — признался он, и его голос обнажил хорошо спрятанную до сих пор тревогу. — Мне всё же кажется, что в посольстве не одобрят. Ведь тот бизнес закрылся, а я был привязан к нему. То, что у нас сейчас… ну, просто мастерская. Это и не бизнес толком. Рики неопределённо промычал, скорее в несогласии. Деньги приносит? Приносит. Чем не бизнес? Но спорить не любил, потому и не стал. Перевёл тему, поскольку заметил, как Сону напрягся от разговора о визе: — А тебе нравится? То, чем мы занимаемся? — Спрашиваешь, — его глаза зажглись, вспыхнули вдохновенным огнём вопреки подкравшейся тоске. — Люди же говорят обычно: «Если хочешь возненавидеть увлечение — сделай его своей работой». А я такого не чувствую. Сколько мы уже работаем, а мне очень хорошо. Ты лепишь, я расписываю. Мы ни от чего не зависим, можем делать что угодно. И денег впервые хватает на всё… — Да уж, — согласился Рики. — Я так долго экономил на себе, что забыл, чего мне вообще хочется. — Мне хочется путешествовать, — не растерялся Сону, с готовой картой желаний на любой случай жизни. — И в Корею хочу вернуться ненадолго, я соскучился по хорошему соджу… А, ну и по Чонвону, конечно, — хохотнул он сам над собой, добавив в список лучшего друга. — Тогда подождём немного… и если тебе одобрят визу, я покажу тебе Японию. И в Корею слетаешь. Сону прикусил губу и всё же отыскал в себе смелость озвучить свои опасения: — А если не одобрят? Не продлят, то есть. Рики в голову пришло неприятное: «Тогда вернёшься в Корею не погостить, а навсегда». Его внутренне передёрнуло от этой неуместной язвительности, он постарался ответить мягче: — Не знаю. Пока не знаю. Давай просто… — Не думать об этом, не загадывать, ничего не ожидать, — безэмоционально повторил уже заученные слова Сону. — Ага. Впервые не угадал. — Нет. Будем просто жить сегодняшним днём. Делать, что должны, и будь, что будет. Мы не сможем повлиять на законодательство страны. И это не значит, что мы плохо стараемся. Сону кивнул, и вдруг задумался о том, что они снова говорят на японском. Смена языков в списке волнующего была на самом последнем месте, поэтому переход с одного на другой вообще размылся. Сону мог говорить на своём, а Рики на своём, могли на одном, а могли смешивать. Иногда было приятно полить грязью какого-нибудь обмудка на корейском языке, а потом мило попрощаться на японском. Рики этим частенько грешил. Сону же просто адаптировался и не мог этому нарадоваться. — Так интересно, что я тебя понимаю… Японский уже как родной. — Но ошибок у тебя прилично в грамматике, — шутливо упрекнул его Рики, хотя всё же согласился: — А так, да, я тоже понимаю тебя. Даже не заметил, что мы не по-корейски говорим. Сону надул губы и посмотрел своим фирменным «side eye»: — Я тебе не указываю на твои ошибки в корейском. Тоже мне! Мог бы и похвалить любимого парня… — А я их и не совершаю, — нагловато ухмыльнулся Рики, прекрасно зная, что частенько плошал в плане грамматических конструкций. — Совершаешь! Я просто вежливый и тактичный. — А ещё очень скромный и спокойный. — А что, нет, что ли? — И не дотошный, — добавил Рики вишенку на торт.

***

В июле Сону должен был поехать в иммиграционный офис в Фукуоке, чтобы уточнить статус своей визы. Если всё пойдёт по самому плохому сценарию, то ему сообщат, что к концу осени нужно будет возвращаться домой. А если по хорошему… Он устал фантазировать. Думать о будущем не хотелось ни в какую сторону. Размышлять о том, что будет, если одобрят — а смысл? Тешить себя надеждами, которые снова будут растоптаны судьбой-злодейкой. Представлять себя одного в Корее — тоже так себе удовольствие. Сону знал, что сейчас решится его жизнь, и не мог не нервничать. Уже мысленно думал о том, как бы правильно подготовить Рики к новости об отказе в продлении визы. Чтобы того не накрыла ни мания, ни апатия. Прикончить его плохой вестью — было бы совсем безумным завершением этой истории. Сону сидел перед чиновником, мокрыми ладонями сжимая пустую папку. Все документы уже лежали на столе: договор аренды, налоговые декларации, выписки со счёта, фотографии мастерской, рекомендательные письма, регистрация, прописка в Сеуле и ещё целая тонна прочей макулатуры. Рики дал Сону с собой всё, что только успел насобирать за несколько месяцев. Чиновник долго вчитывался в бумаги, не пропуская ни строчки, ни буквы. Его лицо не выражало ни дружелюбия, ни снисходительности, и Сону колотило от страха облажаться перед ним, сказать что-то не то, тем самым зарыть себя под землю и провалиться. — Бизнес существует третий месяц, — наконец сказал он, обращая серьёзный взгляд к Сону. — Прикрепление визы требует минимум полгода стабильной работы. Это не первый, верно? Сону облился потом. Глупо надеялся, что смена бизнеса не бросится в глаза, не станет вопросом. — Верно, — робко подтвердил он, стараясь подключить всё своё природное обаяние. Может, миловидность и вежливость подкупит этого уставшего от жизни чиновника. — Мы… ошиблись, пришлось поменять направление бизнеса. Но… пожалуйста, посмотрите на динамику. У нас постоянные клиенты, заказы из всей префектуры, даже из Осаки. Мы честно платим налоги, аренду, у нас даже есть контракты… — Сону ликовал, потому что смог вспомнить подготовленную речь и сказал всё без ошибок, продемонстрировав неплохое владение языком, тем самым располагая японца к себе. Чиновник снова уткнулся в бумаги, перепроверяя каждое сказанное слово, чтобы оно совпадало с написанным. Он то поджимал губы, то качал головой, то вздыхал как-то слишком устало. Видимо, сидеть в офисе со сломанным кондиционером, когда на улице плюс сорок — сомнительное удовольствие. Сону почувствовал, как его самого начинает подташнивать от всего этого. Оголённые шортами ноги прилипли к кожаному сиденью стула, оторвутся только вместе с кожей. Сердце плясало чечётку, побило рекордную скорость биения. Наступил тот самый момент истины, который снился в ночных кошмарах. — Не знаю, чем вы руководствовались, когда меняли бизнесы, как перчатки, — сказал он наконец, шумно выдыхая. От жары или недовольства — непонятно. — Нужно вам было возиться с этим переоформлением? Чего ради? Однако… — он задумался. Всё ещё выглядел недовольным, но не таким предвзятым. — Я вижу, что дело прибыльное. И, что не менее важно, привлекающее туристов, гостей префектуры. А туризм у нас на юге хромает… Я даю вам год. Но следующим летом вы придёте с отчётом. Если всё будет хорошо, и дело будет процветать — продлим ещё на три года. И так далее соответственно. Сону затаил дыхание и просто разучился разговаривать. Вскочил со стула и благодарно поклонился. — Спасибо вам! — воскликнул он громче и безумнее, чем хотелось бы. Чиновник только потёр переносицу, даже не глядя на него. — Не забудьте подать документы на переоформление и вовремя их забрать. Всего доброго. Сону вылетел на улицу и долго стоял, перечитывая выданные бумаги с указаниями, куда дальше подать документы и как переоформиться. Ничего толком не мог понять в месиве из японских иероглифов, потому что от счастья хотелось взмыть в небо. Было уж точно не до формальностей. Он не мог поверить, произошедшее казалось сном. Внутри боролись настолько разные, неоднозначные эмоции, что вновь стало подташнивать. Всё… получилось? Так просто? Когда они оба уже перестали ждать? Сону стало не по себе. Это затишье перед бурей? Он пойдёт домой и на него с небес свалится рояль? Или синкансен сорвётся с рельс и улетит в воду? А может, недобизнес прогорит… Сону настолько устал бояться, что разрешил себе хоть на минуточку побыть счастливым. Дрожащими пальцами набрал Рики и пошёл к вокзалу. — Да? — донёсся привычно спокойный голос с другого конца провода. Сону же не мог сдержать своей эмоциональной восторженности: — Рики, всё одобрили! — закричал он в трубку. — Визу продлили. Ты понимаешь? На год! На протяжении секунд десяти Рики молчал, а затем уточнил боязливо: — Ты… ты остаёшься? — Остаюсь! — подтвердил Сону настолько громко, что уже все прохожие знали, что он где-то и зачем-то остаётся… — Ещё как минимум на год. А потом… если всё пойдёт хорошо, то ещё на три, а затем ещё, и ещё… — он помолчал пару секунд, улыбаясь сам себе. — Поверить не могу! Как думаешь, в этом есть какой-то подвох? Мне не по себе… — Не знаю… Но я тебя люблю, — только и сказал Рики. Было слышно, что он улыбается. От этих простых слов нарастающая в груди тревога немного улеглась. Сону постарался держаться оптимистичнее: — А я тебя как! Я еду домой. Скоро буду. Ты же дома? — Дома. Давай, я буду тебя ждать. — Как раз успеваю на электричку! Мы должны это отметить. Может, прихвачу чего-нибудь в комбини? Тебе можно выпить? Немножко. Сону невольно пришлось отказаться от вредной привычки «расслабляться» по поводу и без, потому что Рики было нельзя. Препараты несовместимы с алкоголем, даже капелька может сильно навредить. Но сейчас Сону был вне себя от радости, и не мог ясно соображать. Рики мягко отказал ему в этой просьбе: — Лучше не стоит. — Даже совсем чуть-чуть? — расстроился Сону. — Я куплю что-нибудь подороже, повкуснее. — Не надо, Сону. Просто приезжай. У меня для тебя есть кое-что поинтереснее алкоголя. — Что? — удивился он. — Увидишь, — многозначительно пообещал Рики. — Давай, я тебя жду. Сону было мало одного размытого слова. — Рики, ну скажи… Но тот уже повесил трубку. Всю дорогу Сону не находил себе места. Что за «кое-что»? Сюрприз? Рики не из тех, кто делает спонтанные подарки. Он вообще не из тех, кто умеет явно выражать свои чувства. Не потому, что не хочет, а потому, что рос в холодной семье. Привык получать подарки строго по праздникам, и то, они обязательно должны были быть практичными и полезными в применении. Слова «я тебя люблю» Рики впервые услышал из уст Сону. Так что об особых нежностях не шло и речи. От этого понимания становилось только любопытнее. Сону чуть ли не бегом мчался домой с вокзала, сбивая всех на своём пути, как кегли. Влетел в прихожую, скинув уличные тапки, и чуть не раздавил растёкшихся по полу котов от спешки. — Рики! Я дома! Что за сюрприз? Сегодня у них был выходной, день проходил дома. Рики вышел из мастерской комнаты, вытирая руки влажным полотенцем. На лице отпечатки глины, волосы тоже все в белой пыли — видимо, даже в свободный день не мог воздержаться от работы. Он посмотрел на Сону с лёгкой усмешкой. — Быстро ты. Вроде только из Фукуоки звонил. — Мне интересно! — Сону подскочил к нему, заглядывая в глаза. Пытался прочесть в них ответы на свои вопросы. Как всегда безуспешно. — Ну, что там? Где твоё «кое-что»? Покажешь? Сону и так был похож на школьника, а теперь скакал вокруг Рики как детсадовец. Хотя по паспорту ему шёл уже третий десяток, он оставался таким же настойчивым в плане любопытства. — Потерпи, — Рики отстранился, но в его глазах плясали черти. — Покажу, но чуть позже. Вечером, когда стемнеет. — Почему вечером? — капризно надулся Сону, как ребёнок, которому не дают сладкого. — Я умру до вечера от нетерпения, мне интересно-о-о… — Не умрёшь, — бесстрастно заверил Рики, потягиваясь. — Терпение — хорошее качество, никогда не поздно воспитать его в себе. — Рики! — чуть ли не взвыл он. — Сону. Они смотрели друг на друга. Сону с нетерпением в глазах, безмолвно умоляя, а Рики отвечал спокойствием. Но в этом спокойствии было столько тепла и заботы, что Сону сдался. — Ладно, — буркнул он. — Но если это что-то скучное, я обижусь. — Не скучное, — пообещал Рики. — Покорми лучше котов. Я весь в глине, пойду помоюсь. День тянулся бесконечно. Сону метался по дому, пытался рисовать, но ничего дельного не выходило. Читал, но не улавливал смысла написанного, размышляя о своём, предвкушая вечер. Гадал, что же мог подготовить Рики. Вряд ли это что-то грандиозное, но и не пустяк, судя по огоньку в его глазах. Сону сходил с ума от любопытства, даже котов пытался расспросить, но пушистые японцы хранили самурайское молчание. Рики же, как назло, был абсолютно спокоен. Его терпению можно было только позавидовать. Работал в мастерской, возился с глиной, мурлыкая себе под нос знакомый ему одному мотив. На все вопросы отвечал загадочной улыбкой. — Тебе просто нравится меня мучить, — простонал Сону, когда солнце наконец стало клониться к закату. — Есть такое, — честно признался Рики. — Но оно того стоит, обещаю. — Я обрадуюсь? — спросил Сону, уже обезумев от интереса. — Обрадуешься. Они молча поужинали. Сону почти не притронулся к еде — кусок в горло не лез. Рики ел спокойно, как в самый обычный день. Иногда поглядывал на Сону насмешливо, отвечал улыбкой на сверлящий взгляд. Тот держался изо всех сил, чтобы не задушить Рики расспросами. Ну, или руками, а то больно много ехидничает. Когда за окном стемнело окончательно, Рики позвал: — Идём. Сону домывал посуду после ужина, успев немного успокоиться и остыть. — Куда? — Измерять берег в длину. — Сейчас? — растерялся Сону. Они ведь и так гуляют каждый вечер, когда есть настроение. Обыденная прогулка — и есть сюрприз? — Там свежо, хорошо, — стал соблазнять его Рики. — Пойдём. Сону решил не спорить и просто вышел за ним. Оба были в шортах и футболках — Итосима в самом разгаре лета, даже ночью духота несусветная. Морское дыхание доносилось ровным набегом волн, тихим, убаюкивающим шумом. В небе робко зажигались первые звёзды, одна за другой. Они вдвоём шли вдоль берега, как и в сотни подобных вечеров. Сону молчал, пытаясь разгадать, что приготовил ему Рики. Искал глазами подвох во всём, но ничего необычного не происходило. Просто прогулка, всё тот же берег и песок, такой же надоедливый бриз, путавший волосы. Они отошли довольно далеко от домов. Дошли дотуда, где огни цивилизации уже не беспокоили. Только чёрная вода, тёмное небо и бесконечная полоса песка. Рики шёл впереди и вдруг остановился. — Посмотри наверх, — сказал он тихо. Сону поднял голову и замер. Небо было усыпано миллиардами огней. Яркие, холодные и бесконечно далёкие, сейчас они казались такими близкими и осязаемыми. Хоть рукой тянись и хватай, все как на ладони. Сону никогда не видел такого в Сеуле. Там небо всегда было залито городским светом, огнями ярких вывесок и небоскрёбов. Искусственное освещение создавало засветку, в которой и терялись звёзды. Если разглядел хоть одну — считай, повезло. А здесь, на краю Итосимы, люди будто боялись их спугнуть. Редкие фонари в центре городка не дотягивались до небес, не мешали являться красоте. Сону всё ещё не мог привыкнуть к этим огонькам. Уже видел эти прекрасные звёзды, но продолжал удивляться, как маленький. К такому сложно привыкнуть. — Очень красиво, — выдохнул он, умилённо улыбаясь чудесным звёздам. — Всё это, — сказал Рики, и его голос был удивительно серьёзным, полным трепета. — Все эти звёзды, всё небо, всё море и весь этот воздух. Всё это — для тебя, Сону. Сону оторвал глаза от неба, чтобы посмотреть на Рики. И обомлел. Рики стоял на одном колене, зарывшись вторым прямо в песок. В руках у него была маленькая коробочка. Он открыл её, и в свете звёзд блеснул металл. — Я много думал, — начал Рики на корейском, специально, чтобы Сону понял каждое слово, — о чём тебя спросить. Нашей любви не подходит то, о чём обычно спрашивают другие. Глупо спрашивать то, что просто положено… Я хочу узнать другое, — он помолчал, собираясь с мыслями. — Ты останешься со мной? — голос дрогнул. — Не на год, и не на три. И даже не навсегда. А до конца. Сможешь продолжать любить меня таким? Сложным, иногда придурочным. Ну, не иногда, ладно, почти всегда. Со всеми моими заёбами. И котами. Ты останешься со мной? Сону смотрел на него. На этого парня, который столько раз был на грани того, чтобы сломаться, закрыться и закончить. Который мог накричать в мании или оттолкнуть в апатии. На Рики, который учился любить, бесконечно раскаивался и старался стать лучше, собирая себя по кусочкам после каждого срыва. Который забавно морщился, если ему предлагали сладкое. Который мог пить просто кипяток, если чая нет. Который прикусывал язык, когда смеялся и каждое утро готовил вкуснейший омурайсу. Который сейчас стоял перед ним на одном колене и смотрел с такой надеждой, что у Сону перехватило дыхание. — Да, — просто ответил он, сдерживая подступающие слёзы. Рики расплылся в улыбке самого счастливого на свете человека и протянул коробочку. — Тогда возьми. Сону аккуратно достал из неё кольцо. Посмотрел на него. Серебряное. Но слишком маленького диаметра для пальца, ещё и с какой-то странной заклёпкой. И вдруг до него дошло. — Это… это же не на палец? — Нет, — улыбнулся Рики такой догадливости. — Это в губу. Ты же мечтал, помнишь? Когда я делал тебе прокол, ты попросил установить кольцо и расстроился, что придётся ждать полгода, пока формируется канал. Прошло уже достаточно. Я хотел подарить его тебе ещё в Сеуле… но не успел. Сону смотрел на кольцо, и в горле встал ком. Рики помнил. Через мании, расставания, апатии, месяцы разлуки и всё дерьмо, что выпало на их скромную долю. Запомнил дурацкий каприз. А в память Сону вдруг врезалось воспоминание о том, как он, разбирая вещи Рики в каморке, увидел запись в ежедневнике — «сюрприз для Сону». Всё встало на свои места. Вот так сюрприз. Сону ожидал тортика или пару-тройку баночек пива, а Рики вручил ему своё сердце: вырвал из груди и поднёс на ладонях. — Поменяешь? Прямо сейчас, — попросил Сону. — Здесь? На пляже? На это лёгкое недоумение Сону ответил ироничной улыбкой: — Тебе напомнить, чем мы занимались в более интересных местах? У нас всё не как у людей. Почему бы и нет? Рики на секунду закрыл лицо руками, смущаясь — редкое явление. В его тёмных глазах светилась та самая нежность, заставляющая сердце Сону биться чаще. — Иди сюда. У Рики в кармане шорт «случайно» оказалась спиртовая салфетка, которой он обработал украшение и свои руки. Аккуратно раскрутил лабрет в губе Сону и не без мучений установил кольцо. — Всё, — сказал он. — Теперь у тебя будет колечко. От меня. Сону прильнул к его губам вместо слов благодарности. Просто коснулся их быстро, а затем прижался в объятиях. — Я на секунду подумал, что ты мне предложение делаешь, — прошептал Сону ему в шею, потешаясь своим ассоциациям. — Замуж зовёшь. — Если бы это было возможно… — мечтательно протянул Рики, гладя его по волосам. — А если да? Ты бы… — он замялся, — ну… — Сону, у тебя ещё есть сомнения? — Рики заглянул к нему в глаза, не понимая, как можно ещё в чём-то сомневаться. Сону улыбнулся, отлип от тепла его тела и вновь посмотрел на звёзды. — Так красиво… — Безумно красиво, — согласился Рики, глядя не на небо, а на него. Счастье, искрившееся в глазах Сону, было в тысячу раз красивее звёзд. До сих пор с трудом удавалось осознать, что всё это — реальность. Они стояли рядом, держась за руки. Сону смотрел наверх, а Рики не мог оторвать взгляд от его аккуратного профиля. В его глазах отражались звёзды, переливаясь сиянием. Сону казался очень нереальным, таким кукольным и хрупким. Рики сжал его руку крепче, чтобы удостовериться, что это не бред мании и не сон в апатии. И действительно — ладонь оказалась тёплой, настоящей. — Пойдём домой? — спросил он, завершив свою миссию с сюрпризом. Сону же покачал головой, наконец отрываясь от небесного полотна. — Давай ещё погуляем? — Сейчас поздно, скоро совсем стемнеет, — предупредил Рики. — Ничего. Там впереди огоньки, — он кивнул вперёд — туда, где берег погружался в темноту, а над самой водой робко загорались всё новые и новые звёзды, освещая тёмный берег светлой полосой.

***

Огоньки действительно ожидали их впереди, хоть и долго скрывались за тёмными тучами. Рики только успевал вести учёт заказов — их было немерено. С каждым месяцем прибыль росла, причём не вспышками, а плавной, стабильной динамикой. Страх, что они снова прогорят, стал постепенно отступать. Стеллажи ломились от готовых работ, но во всём этом виделся не хаос, а порядок, выстроенный месяцами труда. Салон открывали в мании, когда Рики не спал, не ел и хотел купить всё и сразу, а гончарная мастерская была выстраданным, но осознанным решением. Сону больше не хотелось отрубить себе руки, не хотелось выколоть глаза и навесить на себя ярлык «непригодного». Ему хотелось просто жить. Расписывать посуду, читать японскую литературу в оригинале и постоянно узнавать новое. Просто брать Рики за руку и ощущать, насколько огрубели и слегка потрескались его ладони от постоянной возни с глиной. Напоминать увлажнить их. Получать благодарности, улыбки и восторженные вздохи посетителей, которые не скупились оплатить ручной труд по достоинству. Жизнь продолжалась. Пусть, не та, которой они желали изначально, зато эту они построили сами, приложив все свои усилия, чтобы остаться на плаву. Сначала утонул корабль, затем и спасательная шлюпка, но до берега они добрались вплавь, запретив себе унывать. И на этом «берегу» их ждала процветающая мастерская, которая позволяла не сводить концы с концами и наконец чувствовать вкус жизни. В один из последующих вечеров всё снова было хорошо. Рики возился на кухне: мыл посуду, параллельно следя за кастрюлями на плите. Хозяйничал, напевая себе под нос какие-то японские песенки. Сону в это время сидел в мастерской за рабочим столом с акварелью. Он часто рисовал вечерами, когда хотел немного расслабиться и отдохнуть от глины. Иногда наброски оставались набросками, так и не перерождаясь во что-то большее, а иногда выходили достойные работы. Рука сама потянулась к карандашу. Сону проводил линии, не думая, просто повинуясь творческому порыву. Постепенно стали проступать очертания знакомых плеч, поворот головы, линия скул. Рики. Сону рисовал Рики сотни раз — с референсов, по памяти, пытался поймать тот самый взгляд, и каждый раз не выходило. То глаза казались слишком пустыми, то нос не похож, то улыбка неестественная. Рики ведь даже улыбался особым образом — не передразнишь и уж точно не повторишь карандашом. В этот раз Сону даже не пытался: просто позволил себе выводить произвольные линии, ни на что не ориентируясь. И карандаш, как назло, ложился на ребристую поверхность бумаги очень легко. Затем в ход пошла акварель — невесомой, почти прозрачной вуалью. Сону не любил яркий колоринг, отдавая предпочтение приглушённым оттенкам, ограниченной палитре цветов. Холодные тона, немного аквамарина и жжёной умбры. Он просидел полтора часа или больше — не знал, потерялся во времени. Лишь отложив кисть, заметил, кто смотрит на него с бумаги. Два слегка печальных и отстранённых лица. Их выражение казалось не столько несчастным, сколько задумчивым, умиротворённым. Это были они вдвоём. Сидящие на том самом камне у моря, где провели бесчисленное количество вечеров вместе. Нарисованный Сону чуть склонил голову, укладывая её на чужое плечо. А Рики сидел, прижавшись как можно ближе, тоже смотрел вдаль, словно пытался увидеть очертания иностранного полуострова. Рисунок в точности отражал их состояние в тот душераздирающий вечер. Сону тогда освободился от роли того, кто всё решит, придумает и сможет подбодрить. Эту ношу взял на себя Рики, в кои-то веки становясь опорой, преодолевая свою депрессивную натуру. Сону удивился, насколько живыми и точными вышли глаза. У Рики тёмные, выцветшие до глубокого чёрного, явно повидавшие очень многое. Они хранили в себе тайны и секреты, которые только предстояло узнать. Глаза у Рики немногословные, говорящие безмолвно. Язык, на котором они выражались, Сону будто знал с самого рождения. Мог понять любой подтекст, уловить взгляд, хотя прочесть правду в этих чёрных безднах удавалось редко. А у Сону глаза карие, коричневые, с янтарным отливом, впитавшие в себя цвет природы: земли и дерева. Такой оттенок казался ему каким-то «чайным», в точности как у него в реальной жизни — редкий и притягивающий. За окном уже стемнело, а на кухне стих звон посуды. Видимо, Рики закончил готовить ужин и теперь просто залипал в телефоне. Сону продолжал рассматривать собственную работу и не верил глазам: получилось. Он вошёл в кухню, подгоняемый котами, которые летели наперегонки ужинать. Сел за стол, стискивая в руках скетчбук. — Рики, — обратился Сону, и тот тут же оторвался от телефона, отложив его. — М? — Смотри, — Сону передал ему в руки рисунок и затаил дыхание. — Ого, это же мы, — удивился Рики, расплываясь в тёплой улыбке. — У моря… как тогда, да? — Да, — подтвердил Сону, уголки губ сами поползли вверх. — Так красиво… — изумлённо протянул Рики, не в силах оторвать очарованного взгляда от рисунка. — Правда? — Сону придвинулся, вглядываясь в лицо, смотря прямо в душу. — Точно? Не врёшь? — Зачем мне тебе врать? — пожал плечами Рики, продолжая заворожённо разглядывать каждую деталь рисунка. — У тебя золотые руки. Ты и раньше чудесно рисовал, но это… — он задумался, подбирая слова, — прям чувствуется, что другой уровень. Мне очень нравится, честно. Ты такой молодец. Сону встал со стула, подошёл к Рики со спины и стал любоваться работой вместе с ним. Теперь тоже смог рассмотреть в рисунке ту самую лёгкость, будто художник перестал зажиматься и сомневаться, наконец позволил себе настоящий «фрихенд». — Я давно хотел тебя нарисовать, но у меня никогда не выходило, — признался Сону, отходя и наматывая круги по кухне от перевозбуждения. — Смотрел на твою аватарку, на живого тебя — и всё не получалось уловить твои черты. А сегодня… — Сегодня у тебя вышло, — договорил за него Рики, поражаясь его способностям. — Да. Рики тоже встал из-за стола, подошёл к Сону, положил руки ему на талию и поцеловал. — Мне кажется, раньше ты рисовал того, кого боялся потерять. А сегодня ты изобразил того, кто с тобой рядом. Это совершенно разные люди, — Сону замер, и в его глазах трогательно переливались блики от лампочек. — Я буду рядом и дальше, а ты будешь рисовать меня, ничего не боясь и никуда не торопясь. Хорошо? — Хорошо, — послушно кивнул Сону, смотря в его тёмные бездны очарованным взглядом. — Я так тобой дорожу. Ты понимаешь? — Понимаю. Я тобой — ещё больше. Ты — самое хорошее, что со мной случалось. Сону впервые не поморщился, не попросил перестать, не заклеймил эти слова «ванильщиной». Вместо этого нырнул в объятия, прижимаясь к тёплой груди. Томно прикрыл глаза, чувствуя, как длинные пальцы перебирают его пушистые волосы, гладят и бесконечно ласкают. Сону собирался провести в этом нежном моменте как минимум целую вечность, но весь трепет вдруг разбился о протяжную трель рингтона. — Это твой звонит? — Сону отстранился, чтобы прислушаться к звуку. — Нет, мой на беззвучном. — А чей… — тупо уставился он на Рики, не соображая. Что может звонить, если оба телефона сейчас выключенные лежали на столе на кухне? А потом его осенило: — Ой! Чонвон! Они же собирались созвониться по видеосвязи. Сону даже ноутбук включенным оставил, чтобы не проворонить, но увлёкся рисованием и забыл. А Рики в целом на звонок было без разницы, но раз Сону так сильно хочется услышать и увидеть лучшего друга — почему бы и нет. Они влетели в комнату, сели за стол и приняли вызов. На экране всплыло окно со звонком, но картинка не двигалась и была без звука. — Алло? Вон-а? Слышишь? Лицо Чонвона в этом окошке дёргалось, застывало квадратами и снова оживало. Сону наклонился к ноутбуку, будто это могло улучшить качество связи. — Вон-а? Чонвон! — Да слышим мы тебя, не вопи! — раздался голос лучшего друга, и картинка наконец стала ясной. В кадре появился Чонвон и Джей, поднявший ладонь в жесте приветствия. — В Японию что, не провели нормальный интернет? Что со связью? — Вон-а, — усмехнулся Сону. — Ты в столице, а у нас тут почти сельская местность. Сделай скидку, не возмущайся. — Сельская местность, — передразнил Чонвон. — Потеряли Сону, теперь он провинциал… Дай угадаю: все удобства? Ни отопления, ни водопровода? — он по-дружески стебал Сону, но внезапно переключился на кота: — Кстати, как там Дебу? Привык уже? — Дебу быстро всех построил, ходит с битой, никому себя обижать не даёт, — вмешался Рики, пододвигаясь ближе к Сону, чтобы тоже попасть в поле зрения веб-камеры. — Мы думаем ещё котов завести, но пока только планируем. — О, японец, — скривился в язвительной улыбке Чонвон. — Коничива, Рики-чан! — Для тебя Нишимура-сан, — поправил он, одаривая лучшего друга Сону самым пренебрежительным на свете взглядом. Чонвону, кажется, было без разницы. — Как дела? Лечишься? — Чонвон! — шикнул Сону, готовый пристыдить друга и заставить извиниться. — Да нормально, — Рики ничуть не обиделся, отвечая на язвительность той же монетой. — Чонвон просто манерам не обучен, пора бы привыкнуть. Не переживай, я в порядке: лечусь, работаю, радуюсь жизни. А как твои дела? Джею ещё не надоело бороться с твоим отвратительным характером? — Рики обратился больше к Джею, но тот только расплылся в ехидной улыбке. — Не завидуй, Джей любит меня больше всех на свете, — Чонвон пододвинулся к своему парню и напоказ чмокнул его в щёку. Тот закатил глаза, но продолжал улыбаться. Чонвон вдруг наклонился прямо в камеру, рассматривая экран. — Сону, а чё это у тебя там? Под майкой? Сону опустил глаза. Белая тонкая домашняя майка обтягивала его грудь, и под тканью отчётливо проступали не только бугорки сосков, но и очертания металлических украшений. — Ой, — Сону растерялся, машинально прикрывая грудь рукой, когда Джей тоже с любопытством прищурился. — Это… ну… — Это ты так японизировался? — Чонвон выпучил глаза. Он залился издевательским хохотом, теперь обращая взгляд к Рики. — У вас в Японии так принято? Все так ходят? — Боже, какой ты придурок, — Сону улыбнулся и покраснел, пытаясь держаться невозмутимым. Как всегда не выходило. — Может, и принято. Это модно вообще-то! — Сону теперь модник, я валяюсь, — Чонвон уже откровенно ржал в голос, чуть ли не падая под стол. — Чонсон-а, глянь на этого модника! Может, мы что-то упускаем? — Не слушай его, — обратился Рики к Сону, защищая его от этих насмешек. — Очень милый прокол, я одобряю. Ты вообще конч… — Рики специально сделал паузу, — выбрал себе для первого прокола. Я бы на твоём месте молчал в тряпочку. — Тебя никто не спрашивал, — беззлобно, но с ноткой самолюбия оповестил Чонвон, качая головой. — Это твоя затея! Все японцы извращенцы? — Сону, можно я нагрублю ему? — спросил Рики на японском. Сону только заговорщицки улыбнулся и помотал головой. — Некрасиво говорить на другом языке в присутствии других, — сделал замечание Чонвон, нарываясь, так и просясь, чтобы Рики на него набросился. У них такая игра: без настоящей злобы, но с явным оттенком взаимной антипатии. Сону пришлось взять Рики под столом за руку, чтобы тот сдержался и не ответил Чонвону подъёбом на подъёб. — Кстати, я всё рассказать тебе хотел, — отвлёкся Чонвон и вдруг заговорил интонацией нормального человека. — У нас тут тоже жизнь кипит, мы салон выкупили. У Сону чуть глаза из орбит не вылетели. — Чего? Тот самый? — Ага, — гордо вздёрнул подбородок Чонвон. — Начальник захотел прикрыть всё это дело, чтобы переехать. Пришлось подсуетиться и отдать часть сбережений. Зато теперь салон наш. — Да ну! — Сону изумлённо глянул на Джея. — Реально? — Да, — подтвердил он, разделяя восторг. — Чонвон теперь у нас главный по финансам и логистике. Студент, молоденький… — Фу! — Чонвон ткнул его локтем. — Не при людях же, — он взглянул на Рики и тут же поправил себя: — Ну, точнее, не при Сону. У нас, кстати, даже пирсинг-мастер появился. Клиентов всё больше, мы думаем расширяться, а то от спроса ломимся, без выходных работаем. — Вот это да, — выдохнул Сону с ноткой белой зависти, вспоминая собственный жалкий салон, который пошёл ко дну с первого же дня существования. — Вы прям предприниматели. — А то, — хмыкнул Чонвон. — Не пропали без вас. Хотя, конечно, твоих эскизов не хватает. Да и тебя самого. Скучаю по тебе, просто жесть! — Я тоже! — воскликнул Сону с такой же сильной любовью и тоской. — Мы с Джеем даже подумали… Может, прилететь как-нибудь? Навестить ваше захолустье? Сделать подарок японцам, закинуть денег им в сферу туризма. — Правда? Прилетите? — обрадовался Сону, его глаза вспыхнули мечтой о скорой встрече. — Ну да. Хочется же посмотреть на вашу мастерскую. Интересно, как вы там всё это лепите и расписываете, я даже не представляю. — Прилетайте! — загорелся Сону. От радости ляпнул, особо не задумываясь: — Может, даже насовсем останетесь. Чонвон фыркнул: — Ну нет уж! Мы, в отличие от некоторых, патриоты, — он обнял Джея одной рукой, втаскивая в кадр. — Главные патриоты Южной Кореи, родились здесь и загнёмся тоже под корейским мостом. Бери пример! Сону только закатил глаза, такое заявление его не впечатлило: — Я вообще-то открыт миру, не ограничен территорией страны, где родился. Это ты пример бери. — Каждому своё, — разрешил конфликт Джей, зевая. — Завидуй молча, — подмигнул Сону Чонвону. — Да было бы чему завидовать… У нас тут небоскрёбы, ночные клубы, круглосуточная доставка еды и бухла. А у вас что? — А у нас море, — тут же выдал главный козырь Сону. — И свежий воздух, можно выбросить маску на помойку и хоть спать на улице. Есть, чем дышать. — Ладно, это аргумент, — признал Чонвон уже без смеха и посмотрел куда-то в сторону, а затем снова в экран. — Джей, когда у нас отпуск вообще? — В конце лета. — Значит, к концу лета готовьтесь встречать любимых друзей. — Отлично, — улыбнулся Рики. — У тебя будет время поучиться манерам и воспитать в себе хоть что-то приличное. Чонвон весело показал ему средний палец, пока Сону отвлёкся, на секунду отвернувшись от ноутбука. — Прилетайте, — сказал он, возвращая внимание к экрану. — Будем ждать. — Ага, до встречи. Сону-я, дашь потрогать свои сосочки, а? — стал дразниться Чонвон. — Себя потрогай! — огрызнулся Рики. — Себя я уже потрогал перед звонком… Рики застыл с презрением и отвращением на лице, Сону тоже поморщился: — Фу, всё, это уже ту мач, мы кладём трубку. — Пока, ребята, — помахал Джей, пока Чонвон заливался беззвучным хохотом. — Берегите себя. Сону закрыл крышку ноутбука и откинулся на спинку стула, всё ещё улыбаясь. — Твой лучший друг — просто посмешище, — сообщил Рики, будто это была новость. — Я в курсе, — ответил Сону. — Но теперь он ещё и владелец салона. Круто, да? — Круто, — согласился Рики. — Но у нас всё равно круче. Сону только улыбнулся, молчаливо соглашаясь. Жить в Сеуле, конечно, было неплохо. Развитая инфраструктура, постоянный поток новостей из всех щелей, всевозможные услуги, магазины и развлечения. Но даже в таком огромном городе-миллионнике Сону чувствовал себя одиноким. А теперь всё было иначе. Итосима меньше, компактнее и тише. Все дороги, извиваясь и залезая даже на холмы, рано или поздно выводили к морю. Люди не привыкли запирать свои жилища — преступность в городке минимальная, разве что, бродячий кот изловчится украсть рыбу у торговца. В поведении местных жителей больше всего привлекало то, что у них обмен новостями длился не более десяти минут, они не увлекались перемыванием косточек посторонних — видимо, своих забот хватало по горло. Гуляя по городку, где очень тепло ночами, Сону был спокоен, потому что знал, что у него есть дом, где его всегда ждут. Он продолжал каждый день бесконечно радоваться существованию Рики. Лучшим подарком для него было знание, что он проснётся и увидит любимое лицо в постели, что его утренние лёгкие кудряшки вызовут тихий смех. За окном всегда будет неизменный шум морского плеска, песни прибоя и шелест сосен. И самое главное, что ощущение прекрасного не терялось за каждодневной суетой: творчество окутывало всю их совместную жизнь. Сухим экономическим расчётам и общественным нормам в ней не оставалось места. Это был не хэппи энд. Слишком много трудностей и проигрышей пришлось пережить и принять. Сону и Рики договорились отныне называть вещи не сложными и лёгкими, а знакомыми и незнакомыми. Пробуя что-то новое, они не боялись провала, уяснив, что боль — это не трагедия, а хороший повод для осознания. И, конечно, не стремились забывать прошлое, ведь кто не помнит минувших дней, тот живёт без будущего. Пережитый опыт помогал предвидеть ссоры и проблемы, учил правильно вести себя в следующие разы. Быть может, они жили неправильно по чьим-то меркам. Может, им бы выпал расклад поудачнее, если бы оба поступили в университеты в своих городах, отучились и никогда не встретились. Но все цветут по-разному. Сону и Рики зацвели после тысячи увяданий, не слушая инструкции тех, кто «знает лучше». Жизнь текла медленно, размеренно и относительно спокойно, подобно глубоким рекам, которые текут неторопливо, не гонясь ни за быстрыми ручейками, ни за бесконечным океаном. В этой хрупкой стабильной нестабильности они и отыскали своё счастье, которое носило название «оубаитори».

***

Если прилететь в Японию, конечно, сразу же захочется прочувстовать шумный Токио. Потеряться среди высоток с неоновыми вывесками, забыть о приличии в популярных клубах и стать частью огромной толпы. Не меньше хочется увидеться с Киото: посетить самые древние храмы, районы гейш, увидеть воочию традиционную архитектуру. Или просто расслабиться в Осаке, где чуть дешевле, чем в столице, но не менее весело гулять по местным рынкам. А можно набраться смелости и сломать шаблон, отправиться на юг, на остров Кюсю. Его территорию делят всего семь префектур, самая населённая из которых — Фукуока. Некоторых деревень нет на картах, а поезда на вокзале можно ждать часами. Вместо оживлённых толп и ночной жизни там летают в небе чайки, рассекая могучий ветер, гуляющий по городу. Уличное освещение почти полностью отсутствует, за исключением целой россыпи звёзд на тёмном полотне неба. Многие жители даже не знают, что такое засветка и отрицают её существование. Полуостров Итосима пользуется всё большей популярностью среди туристов, хотя раньше об этом месте говорили редко. Дороги там петляют между холмов, поросших зелёной травой, а вдоль обочин стоят маленькие храмы. В Итосиме не встретить английских табличек или особых туристических путеводителей. Местные здороваются с гостями острова, дружелюбно улыбаясь им и предлагая помощь, потому что незнакомцев в городе нет. Если пройти мимо древнего храма, куда туристы спешат первым делом, и свернуть на тропинку, уходящую вдоль берега, море откроется сразу. Его серо-синие просторы широки и необъятны. У последнего поворота, где кажется, что уже ничего интересного не будет, стоит небольшая мастерская. Это не бизнес в привычном понимании слова, а сердцевина национальной культуры. Здесь не «торгуются», а впускают в мир выразительной специфики народного творчества. Или дают прикоснуться к прошлому, если выражаться проще. В жаркие дни дверь открыта нараспах. Изнутри пахнет глиной и усердным трудом, а на крыльце сидят толстые коты, которых хозяева запирают во дворе, не понимая, что толку от этого мало. Внутри, на стеллажах, теснятся вазы, пиалы, чашки, тарелки и обилие посуды самых разных видов. Они расписаны так искусно, что хочется просто стоять и рассматривать знакомые сюжеты легенд часами. Говорят, что владеют этой мастерской двое молодых парней, причём, оба приехали издалека. Один — с другой стороны моря, а второй странствовал по миру в поисках дома и отыскал его, вернувшись к истокам. Говорят, они живут вместе, а среди не слишком воспитанных людей ходят слухи, что эти парни вовсе не друзья. Некоторых смущают татуировки, пирсинг, странные манеры и уж слишком близкие отношения… Но косо смотрят на них всего пара-тройка старушек-сплетниц без личной жизни, остальным жителям есть, чем заняться вместо осуждения посторонних людей. Говорят, иногда один из парней угасает и пропадает, а затем возвращается и работает втрое активнее. Такое случается редко, намного чаще они привычно работают вдвоём. Много чего говорят. Вместо того, чтобы слушать чужие сплетни, гораздо лучше посетить мастерскую и поболтать с ремесленниками лично. Они редко заговаривают первыми, но, если спросить их про какую-нибудь чашу, тот, что обычно перепачкан в красках, поднимет глаза и улыбнётся. Улыбка у него ласковая, обволакивающая и располагающая к приятной беседе. А второй парень за гончарным кругом смотрит настороженнее и отчуждённее, но иногда тоже вливается в беседу и рассказывает интересные истории. Если купить что-то в мастерской и потом хорошенько повертеть посуду в руках, разглядывая, можно увидеть маленькую подпись на донышке — 桜梅桃李 (оубаитори). Это слово также выжжено на деревянной табличке над дверью. 桜梅桃李 (оубаитори) — ответвление японской философии, древняя концепция, выражающая идею о том, что у каждого своя форма развития, которая не должна совпадать с чужой. Сакура не стремится цвести как слива, а персик не пытается догнать абрикос. Они распускаются в разное время, выглядят и пахнут по-разному, не копируя друг друга и не становясь хуже от этих различий. Корень идеи зарыт глубоко в буддийских взглядах, особом восприятии природы, где нет параметров «лучше и хуже», а главное внимание уделяется процессу. Кто-то цветёт рано и ярко, кто-то поздно, неявно, но очень глубоко. Кто-то находит своё предназначение в служении обществу, обнаружению собственной полезности в составлении отчётов и контроле над цифрами. Кому-то нравится любоваться своим дипломом на полке, пока телефон разрывают клиенты, желающие записаться на тату. А кто-то влюбляется в того, с кем обречён преодолеть трудности поисков себя. Загореться, погаснуть, встать, опять провалиться и не испугаться расцвести вновь. Одни живут, будучи мёртвыми, другие, умерев, живут. Потому что нет правильного варианта. Живым из жизни не выбраться. В минуту отчаяния может показаться, что оубаитори — бред. Просто отговорка для слабых, для тех, кто не смог ничего добиться и хотел оправдать собственную непригодность. Однако лишь перестав сравнивать себя с другими и начав соревноваться только с прошлой версией себя, можно понять, что концепция не просто работает где-то там, на страницах книги, а захватывает всю жизнь. У каждого свои уникальные условия для роста, собственный путь и индивидуальные ошибки. Можно остаться лежать, проклиная лужу, в которую упал, а можно встать и пойти дальше. Одежда просохнет не сразу, будет зябко и неприятно, но по итогу получится выйти на солнечную сторону и отогреться. Богатство и социальный успех для кого-то — вся жизнь, а для кого-то — пыль на ветру. У каждого свой неповторимый путь, где единственным ориентиром являются собственные стремления и взгляды. Жемчуг любит укрываться в самой неказистой оболочке. Лишь по-настоящему зоркий человек способен обнаружить драгоценность там, где другие видят обыденность и простоту. В таком случае, нужны ли вообще причины, чтобы просто заниматься тем, что заставляет чувствовать жизнь? Ответ на этот вопрос индивидуален для каждого, ведь кто-то будет счастлив, поставив точку, а кто-то отыщет в себе смелость дорисовать снизу запятую; какой бы истина ни была, Сону своим выбором остался доволен.