OUBAITORI

Первый месяц работы прошёл смутно. Редкие клиенты приносили небольшой доход, шедший вразрез с безумием расходов — аренда, коммуналка, новые украшения, которые Рики заказывал без спроса. Сону решил не делать поспешных выводов, продолжал усердно работать. Любой бизнес требует времени, чтобы раскочегариться. Он пытался влиться в локальное комьюнити, чтобы лучше понять, как продвигаться на рынке. Ходил по местным заведениям, знакомился, заговаривал с людьми, борясь со своей социальной неловкостью. Собирал информацию по крупицам, цепляясь за любые мелочи. Узнал лишь то, что даже если бы они открылись в Токио — это был бы дохлый номер. Крупных салонов уже достаточно, маленькие потихоньку закрываются, не выдерживают конкуренции. Рынок перенасыщен. Везде. И легче от этого знания не стало. Ещё тяжелее было смотреть на Рики. Психиатр, натыкаясь на ужасные побочки и несовместимость организма с препаратами, продолжал экспериментировать. Подбирал дозировки, менял комбинации, терпеливо ждал реакции. Сону только успевал наблюдать за тем, как смешиваются фазы и обостряется психоз. Его успокаивали — это временно, но, когда проблемы с расстройством наслаивались на прогорающий бизнес, становилось невыносимо. Салон не сгорел дотла за секунду, а медленно шёл ко дну, заставляя выбрасывать все отложенные деньги в никуда. Каждая потраченная иена отдавалась тупой болью где-то в груди. Сону прикладывал все усилия, чтобы остаться на плаву. Не планировал сдаваться, просто не умел и не имел на это права. После затяжной мании, когда Рики не разрешал себя трогать, не спал и занимался бесполезной ерундой в полубреду, наступила апатия. К ней Сону был готов. Всё пошло по пугающему, но знакомому сценарию: усталость от жизни, потеря мотивации и депрессия. Если первое время удавалось заставить Рики пойти на работу, то потом это потеряло смысл. Всё равно в салон почти никто не ходит. Зачем насильно тащить туда человека, который еле шевелится, если можно оставить его в постели, где он хотя бы не страдает от необходимости делать вид, что всё нормально? Сону решил закрывать смены один, просто записывая редких желающих проколоть себе что-то на более поздние числа, когда пирсинг-мастеру станет полегче. Одиночество даже шло Рики на пользу. Он лежал на кровати до самого вечера, пока не возвращался Сону. Не вставал встретить, ничего не говорил. Пришлось заново вспомнить каково это — помогать помыться, поесть, попить и переодеться. И каждый раз, глядя в эти пустые, почти стеклянные глаза, Сону чувствовал, как внутри что-то щёлкает. Это «что-то» было очень близко к тому, чтобы просто сломаться. Не терять боевой настрой становилось всё труднее. Расстраивало и демотивировало всё: пустой салон, утекающие деньги, молчаливый парень в кровати, притихшие коты, которые чувствовали беду. Сону тоже с радостью лёг бы и свернулся калачиком, отказался бы от всего, что не получается. Прижался бы к Рики и проспал бы целую неделю, а лучше месяц. Проснулся бы — а всё уже наладилось. Но не имел такой возможности, а потому продолжал стараться. С наступлением весны расцвела любовь. Всё вокруг рушилось, испепелялось и катилось в пропасть, а природа всё равно дышала. Утренние лучи солнца пробивались в дом и заставляли просыпаться раньше будильника. Свет ложился на пол золотыми полосами, и даже летающая в воздухе пыль в такие моменты казалась красивой. Ну, или это у Сону уже окончательно поехал чердак — он точно не знал. Радовался дневному теплу — наконец можно ходить в футболке и лёгкой накидке. Каждый день шагая по городу пешком, он чувствовал, как кожа загорает. Лёгкий загар ложился на скулы, плечи и руки. И на душе становилось хорошо. Тепло, легко, почти спокойно. Даже чёрная шерсть Дебу выгорала на солнце от длительных прогулок, приобретала коричневый отлив. Осталось ещё немного отложенных денег, и Сону молил бизнес пойти в гору. Если за следующий месяц он снова не даст плодов, то придётся обанкротиться. Закрыть салон, вернуть долги, планировать, что делать дальше. И главное — что делать с визой, которая привязана к бизнесу. Об этом думать не хотелось, слишком больно. Вечерами они не сидели в четырёх стенах. Ну, если бы на то была воля Рики, то, конечно, сидели бы. Лежали бы в темноте и молчали, пока депрессия пожирает заживо. Но Сону с таким решением не был согласен. Почти за шкирку соскабливал своего парня с кровати и тащил на улицу. Шли гулять по бесконечно длинному побережью вперёд. К ночи вода темнела быстрее неба, а воздух остывал до прохладных пятнадцати градусов. Ветер пробирал до мурашек, оставляя на губах едва ощутимый солоноватый привкус и заставляя прижиматься друг к другу ближе. Вокруг не было ни души, все сидели в своих домах со своими заботами или гуляли в центре города. Тишину нарушал только вечный шум прибоя. Они шли медленно: Рики — неохотно волоча ноги, Сону — рядом, держа за руку. Иногда молчали часами, а иногда в ход шли глупые рассказы из жизни, про разные неловкие и смешные ситуации. Рики не отвечал, но Сону видел, что тот слушает. Больше ничего и не требовалось. В один из подобных вечеров, когда они уже прилично отошли от дома и берег всё не кончался, Рики вдруг заговорил. Голос был глухим и безжизненным. — Лучше бы мы вообще ничего не начинали. Это бесполезно. Сону не отпустил его холодной руки и не замедлил шаг, но внутренне сжался. Слышать подобные высказывания во время апатии Рики ему не впервой, но болезненности слов это не убавляло. Каждый раз — как ножом по сердцу. — Не бесполезно, — парировал он на удивление бодрым голосом. — Нужно просто больше стараться. Все потраченные силы окупятся с лихвой, если мы не сдадимся из-за мелких трудностей. Он вещал уверенно и просто, как мотивационный спикер с радио. И сам себе переставал верить. Потому что ежедневно торчал в салоне и встречался там с пустотой. Потому что деньги таяли и потому что сил оставалось всё меньше. — Не всего можно достичь, если «больше стараться», Сону, — Рики говорил без эмоций, сухой и отстранённой интонацией. — Есть вещи, которые не зависят от стараний. — А что ты предлагаешь? — Сону не сдержался, и в голосе проскочили знакомые, колючие нотки. Понимал, что разжигает конфликт, поощряет агрессию, но держать себя в руках уже не мог. — Бездействовать? Закрыть глаза и ждать, пока всё решится само собой? Так вот, не решится. Нужно преодолевать трудности. Рики промолчал, просто сжал его руку чуть крепче. Случайно? — И надо было нам всё это начинать… — сказал он себе под нос через минуту. — Жили бы себе спокойно в своих странах. Не было бы проблем. Сону остановился, резко, будто наткнулся на стену. Рики по инерции прошёл ещё шаг, потом тоже замер, обернулся. В ночной темноте его лицо казалось бледным пятном, а глаза — чёрными. — Я бы не смог без тебя. И ты без меня тоже. Просто ты сейчас устал, потом обязательно поймёшь, — мягко объяснил Сону, скучая по будущему Рики, который непременно вернётся. Не подверженный ни мании, ни депрессии, румяный и улыбчивый. А сейчас Рики выдыхал что-то циничное в ответ и плёлся неохотно, медленно, как подстреленный. Сердца странно успокаивались от размеренного шага в бесконечную даль и мелодии морских волн. — Я предупреждал, что будет сложно, — наконец выдохнул он. — А я разве жалуюсь? — удивился Сону. — Я понимаю, тебя злит вся эта ситуация. Расстраивает. Ты имеешь полное право на эти эмоции, — он неосознанно заговорил устами психолога. — Просто позволь мне быть рядом с тобой. С остальным я как-нибудь разберусь. Рики не отдёрнул руки, не огрызнулся, и Сону заметил, как сквозь густую пелену депрессии пробивается его самая светлая часть. В тёмных глазах мелькало что-то знакомое, хрупкое, маленький огонёк света, который ещё не угас. Это который раз доказывало, что вся злость принадлежит расстройству, которое хочет разрушить данное ему тело. И пока Сону ещё полон сил, он не позволит этому случиться. Будет добрым, понимающим и заботливым, даже если в ответ получит агрессию. Успокаивал себя тем, что скоро тьма отступит. С нетерпением ждал дня, когда Рики подойдёт к нему и скажет что-то своим голосом, по своему желанию и прикоснётся со всей своей нежностью, которую у него насильно отбирает мозг. Найдётся курс, который подойдёт и всё наладится, а к тому времени и дела в салоне тоже стабилизируются. Больше утешить себя было нечем. Любовь к Рики была похожа на любовь к морю. Прибой иногда шумит колыбельной, помогая уснуть, а иногда забивает волнами, утягивая на дно и не позволяя вдохнуть. Это делается не из злости, вода просто не может по-другому. И Сону любил море. Всем сердцем и всей своей душой, несмотря на штормы. А значит, временные трудности не имели значения. Он редко виделся с водой, прожив всю жизнь в заточении бетонного города. Теперь море стало частью жизни — каждым днём, каждым вечером и вдохом. И отказываться от запаха волн только из-за того, что иногда бывает буря, было бы неправильно. Уезжая в место, где не слышно прибоя, невольно начинаешь скучать по шуму воды, как бы хорошо ни было в покое. С Рики было так же. Трудно, страшно, больно и невыносимо. Но без него стало бы слишком тихо, мертвенно пусто. И Сону выбирал это снова и снова, каждый день. Знал, что даже если бы тысячу раз переродился, то всё равно наступил бы на эти же грабли. Не в надежде, что что-то поменяется. Просто ужасно хотел провести всё отведённое ему время рядом с этим странным человеком. Иногда размышлял, что случилось бы, будь на месте Рики кто-то другой. Может, это произошло бы в парке, на учёбе, в магазине или в электричке. Люди умудряются встречаться в самых непримечательных для этого местах. Пересёкся бы по воле случая с кем-то другим, может, и не в салоне вовсе. Сону было стыдно признаться самому себе, что он цеплялся якорем за каждого человека, кто проявил к нему хоть каплю тепла. Вёл себя открыто, эмоционально и глупо, а потом сильно жалел, ощущая себя придурком. Каждый раз это повторялось из раза в раз, и с Рики случилось так же. Просто тот ответил взаимностью, прерывая повторяющийся цикл из неловких знакомств. Но чувства к нему всё равно не были случайностью. Если бы Сону ничего не испытывал, то быстро насытился бы добротой и отстранился, пришёл в себя. А рядом с Рики он становился сумасшедшим. Таким же странным и безумным, каким себя раньше не представлял. От осознания, что рядом с ним можно быть собой, становилось теплее. Рики не был виноват в том, что мучается расстройством, которое не контролирует. Уж тем более, если он делает всё для того, чтобы стать лучше. Некоторые заводят отношения с лудоманами и алкоголиками, и самое странное, что даже такие заведомо провальные романы одобряются обществом намного больше. Окажись на месте Рики любой другой, пусть даже самый здоровый и жизнерадостный парень, Сону быстро бы про него забыл. Вернулся бы к Сонхуну, продолжил бы себя ежедневно убивать вопросами об учёбе и будущем. Рики перевернул его мир с ног на голову, хотя все их разговоры можно назвать банальными, из разряда «ты имеешь право». Был простодушным в самом хорошем смысле этого слова. Сону завидовал тому, что Рики не наивен, а просто не играет никаких ролей и ничего из себя не строит, не ждёт подвоха, разговаривает спокойно и прямо. Он видел в человеке человека, а не повод поспорить или самоутвердиться, мог признать свою неправоту, имел гибкое мышление. Рики не обладал показной добротой, вечно получал выговоры на работе за то, что не улыбается в тридцать два зуба и не стелется под клиентов. Его доброжелательность была внутренней, но она чувствовалась за километр. И Сону иногда в шутку размышлял про себя: не для него ли она предназначалась? Иначе почему другим было так сложно рассмотреть в Рики что-то хорошее, взять того же Чонвона? Сону много и долго задумывался над тем, почему именно он, почему к другим таких же чувств никогда не возникало. Допускал вариант, что Рики просто оказался в нужное время в нужном месте и попал точно в цель. Но это не делало чувства фальшивыми, а скорее человеческими. Ведь то была не просто интрижка, а столкновение двух систем ценностей, которые увидели друг в друге продолжение.

***

Так и продолжали тихую борьбу с апатией. Сону просто звал Рики «измерять берег в длину», как они теперь шутливо называли эти длинные прогулки. Шли бок о бок, иногда говорили, иногда молчали. Сону, чувствуя, как уставшие после работы ноги скоро отвалятся, не понимал, чем именно помогает физическая активность. Допускал мысль, что психолог просто имеет садистские наклонности, но продолжал тащить своего парня на эти пешие марафоны. Депрессия не щадила, однако Рики умудрялся находить в себе силы бороться со своим мозгом ради Сону. Тоже стал вставать рано, чтобы пойти на работу. В начале всё было относительно неплохо, утром тяжело подниматься всем, это не особенность расстройства. А потом наступила бессонница, которой Рики боялся больше смерти. Ненавидел это противное состояние, когда тело устало, мозг тоже уже хочет отключиться, а сознание препятствует расслаблению, не может успокоиться. И мерзкие мысли всё лезут и лезут в голову, подкидывая варианты, как раз и навсегда можно прекратить мучиться. Думать ни о чём сил нет, а воспоминания прекрасно справляются сами, залезая в голову и копошась в сознании, обнажая самые болезненные периоды жизни. В одну из таких ночей Рики проверил телефон уже пятый раз. Половина четвёртого утра. За окном было черно, где-то вдали шумело море. Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как бьётся собственное сердце, оглушающим грохотом в ушах. Лживая сонливость растворилась, стоило только лечь в постель. Осталась лишь липкая тревога и дрожь в пальцах. Рядом, прижавшись к его плечу, спал Сону, подложив ладошку под щёку. Мирно посапывал, был таким тёплым и расслабленным. Видел, наверное, уже десятый сон. Рики смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает глупая, детская злость. Не на Сону, а на себя. За то, что не может просто лечь и уснуть, как все нормальные люди. Даже с такой базовой и мелкой задачкой не справляется. Чем больше думал о том, что нужно срочно отрубиться, тем сильнее росла тревога. Рики с ужасом понимал, что снова не поспит, снова будет разбитым и сорвётся на Сону, подкинет ему новых проблем. Физическую активность можно выбросить в помойное ведро, если в комплекте с ней не идёт здоровый сон. Мысли вертелись обрывками травмирующих воспоминаний, смешиваясь с апатией и нежеланием просыпаться вообще. Он пытался дышать глубже, представлять себя колосом, частью огромного поля, колышимого ветром. Уснуть не выходило, тревога не унималась, а только сильнее душила. Рики продолжал ворочаться, крутиться с боку на бок, не успокаиваясь. — Рики? — тихий голос Сону вдруг разрезал тишину. Был сонным, но уже обеспокоенным. — Что случилось? Опять не спится? Рики ничего не ответил, просто лежал с закрытыми глазами, боясь пошевелиться, как будто его кто-то может обругать за то, что разбудил своей вознёй. Тёплая ладонь прижалась к его спине. — Не могу уснуть, — открыл глаза Рики. — Опять психиатр будет ругаться, что норму сна не соблюдаю, но у меня ничего не выходит! Я хочу спать, но просто не могу… — Тише, — Сону уткнулся носом в его макушку. — Всё хорошо. Я рядом. — Спи, Сону. Хоть ты не пренебрегай сном. Это просто мои заёбы, — вырвалось у Рики, он попытался отстраниться. — Не рыпайся, ляг уже спокойно, — попросил Сону, стискивая его в объятиях, как игрушку. Рики перестал сопротивляться и просто лежал, прижавшись. — Я тоже не буду спать. Что тебе рассказать? Хочешь историю о том, как Чонвон жёстко опозорился перед всем факультетом? Он придурочный, таких ситуаций не счесть… Он стал рассказывать какие-то глупости, и Рики тихо посмеивался, потому что это было действительно забавно. Сону менял темы, полуголосом размышляя обо всём на свете. О рисовании, еде, книгах и родном городе. Пусть сейчас он грешил знакомством с другими краями, всё равно не забывал о своей земле. Корея была вшита в сердце, любовь к ней установлена по умолчанию, оттого незаметно накатывала лёгкая тоска. Сону не ждал ответа, говорил словно сам с собой. Искалеченное сознание Рики радовала глупая мысль, что он не спит вместе с ним, тоже мучается и не выспится. Он поймал себя на том, что это ужасно эгоистично, но ничего не мог с собой поделать. От размеренного монолога становилось спокойнее. Рики слушал историю про сеульские школьные драки, и мозг постепенно расслаблялся, отключаясь. Он заснул прямо на груди у Сону, продолжающего его поглаживать и смотреть любовным взглядом. До будильника оставалось меньше часа, но даже такой короткий сон был лучше, чем ничего. Сону бы тоже стоило уже наконец сомкнуть глаза и набраться сил перед работой. Но спящий возлюбленный производил на него сильное впечатление, захотелось даже нарисовать что-то такое же трогательное. Рисовать Рики вообще хотелось постоянно. Сону несколько раз пытался, но только оскорблял красивые черты его лица бездушными линиями. Не получалось в точности передать его неоднозначный взгляд, разрез глаз, выражение. Выходили лишь жалкие пародии на него, но точно не портреты. Сону мечтал набраться побольше опыта и однажды суметь передать его черты, удовлетворить свои художественные позывы. Создать то, что потом будет не стыдно показать. Взгляд случайно упал на предплечья Рики. Он вдруг задумался о том, что как ни посмотри на их отношения, всё это кажется каким-то краткосрочным безумием. Сону ведь оборвал прошлые, потому что устал угождать, наступать на горло своим убеждениям и подстраиваться, бесконечно подстраиваться. Тогда почему сейчас добровольно занимался чуть ли ни тем же самым? Сам задавал себе этот вопрос и сам боялся ответа. Вдруг всё это и правда пустое, надоест со временем. Сердце кольнула тревога, но в рациональной части сознания пронеслась разумная мысль: сейчас всё иначе. Подстраиваться под Сонхуна — значило принять правила игры, где собственной личности нет и никогда не будет места. Будут подарки, дорогие рестораны и техника, модная одежда, но права быть услышанным так и не появится. Сонхун слушал, но не слышал, выборочно отсеивал то, что потом можно обернуть против в ссоре. Никаким прогрессом в отношениях и не пахло, вынужденные уступки позже выливались в пассивную агрессию и бесконечные придирки, претензии. А у Рики было своё понимание истины и правды, которое он не спешил навязывать всем подряд, держал при себе. Легко и охотно выслушивал другие точки зрения, не считал свою позицию единственно правильной, не занимался гиперопекой. Сону понимал, что ремиссия ремиссией, но иногда Рики будет несправедливо ранить. Будет горячен, дерзок и резок, а затем холоден и пугающе далёк. Разница лишь в том, что это не его характер, а симптомы расстройства, которые пройдут. Во время ремиссии Сону вообще забывал, что Рики чем-то мучился, был болен. Потому что его настоящий характер не был заражён жестокостью и самолюбием. Рики делал всё для того, чтобы стать лучше, просто у него не всегда получалось. И Сону, гладя его по волосам, пообещал сам себе помогать ему, пока это требуется. Инвестирование всей своей любви и усилий в эти отношения — не пустая трата, пока стараются оба.

***

Обычно во время апатии Рики замолкал, вообще не говорил, но в этот раз было что-то новое — он говорил, но на своём языке. Сначала Сону думал, что ему показалось. Может, просто устал или сознание спуталось. А потом понял, что в депрессии, как говорил психолог, каждый звук и каждое слово требуют энергии. Неродной язык — это двойная нагрузка. Мозг Рики экономил последние ресурсы, переключаясь на то, что давалось легче. Так они и продолжили жить. Сону говорил по-корейски, стараясь использовать несложные грамматические конструкции, а Рики отвечал по-японски. И оба прекрасно друг друга понимали. Не всегда идеально и дословно, но общий смысл был более чем ясен. Сону даже стал ловить себя на том, что понимает японскую речь без усилий и начинает отвечать на иностранном языке. Словарный запас здорово пополнялся. Странная, вынужденная практика работала, будто депрессия Рики заставляла их учиться новому способу понимать друг друга. Даже Дебу, единственный кореец среди японских котов, кажется, тоже учился языку. Забирался к Рики на грудь и лежал вместе с ним часами, не сдвигаясь с места. Если Сону пытался оторвать кота, чтобы потащить куда-нибудь своего парня, тот кусал за руку и пристраивался обратно. Рики слушал его размеренное мурлыканье и исцелялся. По крайней мере, в это хотелось верить. А Кумо с Широ всегда держались рядом с Сону, будто охраняли его и сопровождали. В доме поселилась особая, многоязычная тишина. Депрессия не отменяла встречи с психологом. Рики сидел с краю удобного кресла, ссутулившись, в напряжённой позе, будто подрывался в любой момент встать и уйти. На вопросы отвечал односложно, с трудом выталкивая из себя слова, но психолог не давила и терпеливо ждала. — Как прошла эта неделя? — спросила она вежливо, почти ласково, стараясь не напирать. Рики только пожал плечами. В глаза не смотрел — не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Он не понимал смысла этих визитов, поговорить можно и с простыми людьми, было бы желание. — Устал, — наконец выдавил он. — Ничего не хочется делать. — Это нормально для состояния, в котором вы находитесь. Организм привыкает к новым препаратам, это тяжело. Рики кивнул, не поднимая головы. — Расскажите о самом тяжёлом моменте за эту неделю. Что было особенно невыносимо? Рики молчал, слушая размеренное тиканье настенных часов. Психолог, наверное, думала, что он пытается вспомнить, перебирает в голове всё произошедшее и анализирует. А Рики сидел и смотрел на свои руки, не чувствуя ничего. Внутри было настолько пусто, что на ум не пришло ни одной дельной мысли. Всё прошедшее время казалось смутным, не получалось вспомнить даже вчерашний день, что уж говорить о целой неделе. Рики перестал пытаться составить в голове нормальный рассказ. Наконец заговорил, с трудом описывая свои чувства: — Просыпаюсь утром… вспоминаю, что я больной. Что это не сон. Сразу в голову лезут мысли о работе, о том, что она не идёт. Потом вижу несчастное лицо Сону. Он пытается выглядеть бодрым, но я вижу, как он смотрит на меня. Мне больно видеть его таким. И… начинается очередной день. Такой же херовый, как и все остальные. Психолог выслушала, не перебивая, ловя каждое слово и что-то записывая в блокнот. — А как Сону на вас смотрит? — Не знаю, — голос Рики дрогнул. — Как будто надеется, что я стал нормальным, а потом разочаровывается. Видит, что я остался таким же мудаком, каким был. Он ласков ко мне, и это тяжело. Мне от этого ещё хуже. — Почему? — Потому что я ничего не могу дать взамен. Сону каждый день упахивается на работе, делает всё по дому, ухаживает за мной. А я даже благодарность изобразить не могу. Что-то чувствую, но очень слабо. Не понимаю, почему он всё ещё со мной. Я бы на его месте сбежал куда подальше. В кабинете повисла тишина. Психолог медленно кивнула, давая Рики пространство. — Рики-сан, как вы думаете, почему он заботится о вас? — Не знаю, — Рики покачал головой. — Говорит потому, что любит. Но с каждым днём мне всё сложнее в это верить. Я не понимаю, как в этом кошмаре можно находить место для любви. Когда-нибудь он меня возненавидит и оставит, это вопрос времени. И я его в этом не стану винить. — А вы боитесь этого? — осторожно спросила женщина. — Чувствуете ли вы страх, когда мысленно допускаете вероятность… разрыва отношений? — Конечно, — Рики сглотнул. — Как иначе? Каждый день этого боюсь. Мне иногда снятся сны, как Сону уходит от меня. — Рики-сан, что вы чувствуете, когда видите такие сны? — Грусть, — вздохнул он. — И облегчение, наверное. Но не в свою сторону. Мне станет легче, если Сону выберет себя и перестанет мучиться со мной. Я только поддержу его в этом. Слишком сильно дорожу им, чтобы хотеть видеть его страдания. Психолог заметила, что Рики начинает закрываться в себе, в его речи проскальзывает лёгкое раздражение. Тогда она мягко перевела тему, ещё не зная, что выстрелила в другое больное место: — А как дела в вашем салоне? Вместе работаете? Рики затаил дыхание на несколько секунд и помолчал, не зная, как смягчить описание их провального бизнеса. — Дела неважно, — честно признался он. — Но работаем — да, вместе. Мне очень тягостно всем этим заниматься, но я стараюсь ради него. — Вы так много делаете для Сону, — заметила психолог, и Рики поморщился. — Я ничего почти не делаю для него, — и тут вдруг, неожиданно для самого себя, он почувствовал, как внутри что-то встрепенулось. Вспомнились наглые японские клиенты, которых приходилось отгонять от Сону и учить манерам. Какое-то горькое чувство сковало горло, вырываясь наружу. Голос дрогнул, и в нём появилась почти забытая твёрдость, живость. — Но знаете… меня ужасно раздражают клиенты, которые тыкают Сону в то, что он кореец. Совсем уже страх потеряли — в открытую ему говорят, мол, поезжай на Родину и не «играй в бизнес». Сону — замечательный художник, стелется перед всеми, лишь бы угодить, работает в убыток, а эти бляди и рады об него ноги вытереть! Он старается, японский учит… Невоспитанный, гнусный народ. Сону к сердцу всё близко принимает, а они измываются! Психолог не шелохнулась, только следила за Рики внимательным взглядом. Его занесло в пучину ненависти, он всё не мог успокоиться. — Придурки, блять. Вымораживает! Все же вечно твердят: «Воспитание важнее происхождения»! Я что-то не умер, ежедневно контактируя с корейцем, не заразился ничем. А они на него как на прокажённого смотрят! Сами ничего из себя не представляют, а ходят с высоко поднятым подбородком. Кто их вообще спрашивал, что они там думают о нас и нашем бизнесе? Плевать мне на их мнение хотелось с высокой колокольни, а им только дай намекнуть на неуспешность бизнеса. Сами всё видим, не слепые вроде. Рики остановился, переводя дух. От эмоций на щеках появился лёгкий румянец. Машинально посмотрел на психолога, ожидая увидеть укор за то, что не может держать себя в руках. Искал в её глазах подтверждение того, что он — безнадёжный случай. Но психолог улыбнулась. — Рики-сан, — сказала она так же спокойно, но теперь в её голосе отчётливо слышались радостные нотки. — Вы сейчас разозлились. Рики стушевался, потирая шею. — Извините. Некультурно с моей стороны… — Это замечательно! — воскликнула она. — Рики-сан, в депрессии люди не могут злиться, вы сами это прекрасно знаете. На это просто нет сил. Злость требует много энергии. А вы только что засветились от ярости, рвали и метали. Рики выпрямился на кресле, вопросительно глядя. — То есть…? — Фаза отпускает вас, Рики-сан. Ваш мозг вырабатывает достаточно энергии на то, чтобы злиться, чтобы что-то чувствовать. Да, сейчас вы раздражены, недовольны, но за этим придёт и радость, и спокойствие, и силы жить дальше. — Я правда чувствую, что мне полегчало… — ошарашенно произнёс он. — Как это работает? Всю неделю мне было так плохо… — Вы позволили себе что-то почувствовать. Это потрясающий результат, вы учитесь бороться с самим собой. — Спасибо, — растерялся Рики, даже не зная, что и сказать. — Вам стоит благодарить только себя. Вы делаете успехи, и это потрясающие новости!

***

Хороший день узнаётся с утра. И когда Рики поднялся с кровати первым, открыв шторы и с улыбкой встречая весенние солнечные лучи, что-то изменилось. Он почувствовал, как всё, что ещё вчера тревожило, осталось во сне. Давно не просыпался настолько отдохнувшим и бодрым. Сону удивился, когда наткнулся на пустоту в постели. Опасливо прокрался на кухню, а его уже встречал готовый завтрак. Он осторожно заглянул Рики в глаза, и те зажглись теплом и любовью, смотрели ясно. Сону так скучал по этому живому, здоровому взгляду. Всё и правда стало налаживаться, будто щёлкнули переключателем. Принимая утром таблетки, Рики наконец почувствовал себя собой. Вернулось спокойствие, которое не блокировало остальные эмоции. Впервые за долгое время он посмотрел на Сону трезвым, незатуманенным взглядом. Подошёл обнять первым. От радости Сону чуть сам не обезумел. Наконец-то подозрения, что Хасэгава не способен подобрать нормальный курс, потеряли смысл. Жизнь снова начала приобретать красочные оттенки. — Ты снова в порядке, — улыбнулся Сону ему в губы. — Я так по тебе скучал! Рики тут же утянул его в поцелуй, почти вгрызаясь в губы. Поддерживал за талию и впервые за долгое время сам проявлял инициативу. Не просто позволял себя ласкать, а путался пальцами в пушистых волосах и не мог отлипнуть, продолжая напирать. Бесконечно трогал, поглаживая, перебирая пряди и прижимая к себе. Сону почувствовал, как всё, что так болело внутри, излечивается. Не пройдёт бесследно, будет являться в страшных снах, но отступит, даст им возможность просто быть рядом. Рики вторгался языком, прикусывал губы, как делал это обычно, а Сону просто таял у него в руках. Чувствовал, как к щекам приливает кровь, как он вот-вот сгорит от счастья воссоединения. — Как ты только всё это вытерпел… — наконец оторвался от него Рики. — Боже, Сону. Мне так жаль. Он ласкался о нежную руку, которая гладила его щеку. Снова был похож на кота, снова вызывал улыбку и тихие смешки. Горящие глаза Сону лечили результативнее таблеток. — Потом пожалеешь меня. Я так соскучился. Они стояли, обнявшись, чувствуя, как сердца снова бьются в такт, как чувства снимаются с паузы. Можно снова позволить себе просто любить друг друга без нервотрёпок. Сону взял его за руки, а Рики внутренне пообещал взять себя в руки и больше не допускать подобного. Знал, что это не от его желаний зависело, но ранить Сону было больнее, чем править руки острой бритвой. Рики понятия не имел, как будет выглядеть их дальнейший путь, не мог видеть всю дорогу наперёд. Но, как учила психолог, просто выбрал направление к желаемой точке и делал маленькие шажочки в её сторону. А Сону шёл рядом, крепко держа за руку. Знал, что иногда Рики будет отстраняться и обнажать свои шипы, и будет больно. Но не слишком. Не настолько, чтобы заканчивать это сладкое безумие, которое зовётся отношениями. Маниакальные и депрессивные периоды — ничто, когда любовь настолько огромна. Рики начал есть. Не из-за уговоров или наставлений психиатра, а потому что действительно хотел. С аппетитом уплетал рис с овощами и даже накладывал себе добавки. Перестал бояться выходить на улицу, мог по первому же зову побежать в магазин. Сам водил Сону на прогулки, поддерживал диалог и рассуждал, как здоровый, обычный человек. Препараты подошли и помогли ему вернуться к себе. Самое приятное заключалось в том, что его ждали. Наконец-то было куда и ради кого возвращаться. Жаль, проблемы с бизнесом не могли раствориться в воздухе, как фазы расстройства. Этим вечером освещённая мягким светом кухня наконец заполнилась их голосами. Из приоткрытого окна тянуло прохладой и бризом, вдалеке шумело море. Розовый закат постепенно перетекал в густую синеву, а они всё не могли наговориться друг с другом. Самим не верилось, что диалог не касался ни болезни, ни таблеток, ни денег. Болтали о всякой ерунде: о странных соседях, которые устраивают караоке-вечера прямо дома, думая, что их никто не слышит. О том, как было бы классно съездить на горнолыжный курорт, горячие источники и посетить Нару, полюбоваться храмами. Обо всём, в общем, что только могло прийти на ум. Сону смотрел на Рики и всё не мог налюбоваться. Тот сидел, поджав ноги, в старой растянутой футболке, с отросшими волосами, падающими на глаза, и улыбался — той самой улыбкой, из-за которой Сону когда-то влюбился в него окончательно и бесповоротно. Ведь Рики улыбался отнюдь не всем подряд. Невозможно было насытиться чудом этой выразительности, настоящими эмоциями, незатронутыми расстройством. — Чего? — спросил он, смущаясь и почти уже плавясь от пристального взгляда на себе. — Чего? — не понял Сону, продолжая смотреть и невинно улыбаться. — Что ты на меня так смотришь? — Да просто… — Сону пожал плечами. — Красивый ты. Вот, сижу любуюсь. Или нельзя? — игриво уточнил он, стреляя глазами, как бы бросая вызов, нарываясь. — Дурачок, — только и покачал головой Рики, не в силах сдержать лучезарную улыбку. — Кто бы говорил. Дебу запрыгнул на колени к Рики, устроился клубочком и замурчал. Тот машинально стал его гладить, даже не задумываясь, и Сону пришла в голову идея, что стоит купить полароид, как только с деньгами станет легче. Забывать такие простые, но очень уютные моменты — преступление. Было бы здорово собрать целый фотоальбом, как в детстве. Настоящие фотографии, которые можно в любой момент достать из шкафа и пересмотреть, провести пальцем по глянцу. Лучше так, чем иметь один смазанный совместный кадр, где Рики толком не видно, а Сону с кислой миной. Не улыбнулся в моменте, а жалел до сих пор. Они сидели так до глубокой ночи, пока коты не разбежались по своим делам, кто куда, а за окном не стихли последние звуки сельской жизни. Стоило начинать готовиться ко сну, и Сону, зевая, вдруг заговорил о том, что давно беспокоило сердце. — Рики, я хочу тебе что-то рассказать, — он застенчиво провёл пальцем по поверхности стола, зачем-то пряча глаза. Будто по привычке ждал осуждения в свою сторону, всё не мог отделаться от старой модели поведения. Рики только уселся поудобнее, приготовившись внимательно слушать. Они вдвоём так и не избавились от странной привычки говорить на разных языках. Сейчас это казалось чем-то простым и привычным — главное, что понимают друг друга. — Да? — Я нашёл художника, который прям профессионал в плане японского рисунка. Мне посоветовали его местные ремесленники. Он занимается традиционным искусством, и к нему можно пойти за наставничеством: поучиться, технику перенять. Я очень хочу, но всё не могу найти время, — вздохнул Сону. — Как назло, его часы для приёма гостей совпадают с работой нашего салона. Рики нахмурился непонимающе, совершенно не видя никаких преград: — Так иди к нему завтра и потом просто продолжай ходить в удобные дни. — А как, салон же… — Да ну, ещё из-за салона это откладывать. Справлюсь как-нибудь один, — он беззаботно махнул рукой. — Где этот художник территориально? Далеко? — В Фукуоке, — неуверенно протянул Сону. — Ну вот, — оживился он. — Сядешь на синкансен, ты уже неплохо ориентируешься. Сможешь сам добраться, — Сону всё ещё сомневался, так и не встречаясь взглядом. Рики добавил настойчивее: — Поезжай. Нет никаких проблем. — Ты уверен? Ты же только… — Только пришёл в себя? — Сону поджал губы. Значит, угадал. — Есть такое. Но я хочу, чтобы ты тоже чему-то радовался. Столько для меня сделал, столько вытерпел. Позволь и мне хоть что-то сделать для тебя. Сону замолчал. Посмотрел в его уверенные глаза и чувствовал, как сердце переполняется благодарностью и трепетом. — Спасибо, — с чувством сказал он. — Я так расстроился, что не смогу к нему попасть никак. — Глупости, — Рики накрыл его лежащую на столе ладонь своей, переплетая пальцы. — Сказал бы мне сразу. Загоняешься изо всякой ерунды. Просто ставь перед фактом: «Поеду туда-то туда-то», и всё. Я же только за. Развлекайся, — подбадривающе добавил он, тепло улыбаясь. Казалось бы, куда влюбляться ещё сильнее, но Сону преуспел даже в этом. Рики не понимал, чему тот удивляется, почему простое человеческое отношение не воспринимается им как что-то само собой разумеющееся. А Сону играл с его пальцами, слушая беззаботный рассказ о чём-то отвлечённом, и параллельно думал о том, как ему повезло.

***

Он на следующий же день поспешил в Фукуоку. Не терпелось скорее приблизиться к цели, познакомиться с поистине гениальным человеком, о котором с таким восторгом отзывались местные ремесленники. Похоже, все творческие люди выбирали себе дома на отшибе: Сону еле как добрался до самого непримечательного района города, который граничил с началом деревень. Его встретили тесные улочки, домики с черепичными шатровыми крышами. Жильё художника Сугиямы выделялось среди других своей декоративностью: необработанный камень фундамента контрастировал с большими просветами на фасаде, пожелтевшими сёдзи и общей приземистостью. Дорога до двери шла через домашний сад, в котором были причудливо расставлены глыбы камней и скальные плиты, окружённые морским песком и цветной галькой. У самого фасада росла низкорослая вишня, и Сону поразился, насколько много несочетаемых вещей сочетаются в этой стране. Вроде только что шёл по загруженному району, где подростки танцуют и фоткаются, а вот уже попал в какое-то историческое пространство. Будто путешествие во времени. Дверь открыл пожилой мужчина — лет шестидесяти пяти, с густыми седыми волосами, зачёсанными назад, высоким лбом и глубокими глазами. На нём была простая хлопковая рубаха и широкие штаны. Сону сразу же вспомнил японскую пословицу, которую вычитал в книгах: «Кто всегда надевает лучшее платье, у того нет праздничного». Простота, которая просачивалась даже в выборе одежды, на неосознанном уровне притягивала. — Сугияма-сан? — Сону низко поклонился, как учил Рики. — Меня зовут Ким Сону. Я из Кореи. Мне бы очень хотелось поговорить о японском искусстве, показать вам свои работы… Мужчина смотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул и жестом, исполненным почтительности, предложил войти. Сону входил в это жилище с каким-то особым душевным трепетом. Значительная часть помещения была занята множеством образцов керамических и фарфоровых изделий, картин и гравюр, а также эскизов на стенах. Сону воочию встретился с восточным художественным миром. В этом доме, несмотря на двадцать первый век за окном, продолжали жить традиции неувядаемого искусства. Он и ранее был любителем ходить по музеям и выставкам, но видеть все эти картины у кого-то прямо в жилище ощущалось нереально. В воздухе витал едва уловимый запах туши, старой бумаги и каких-то благовоний. — Извините за мой внезапный визит к вам, — начал Сону, наслушавшись от местных, что Сугияма жил в уединении и избегал частых встреч, тем более с иностранцами. Художник не любил кричать о себе, и нежелательное любопытство почитателей успело ему надоесть. И пусть глобализация медленно меняла отношение японцев к людям из других краёв, сёдзи до сих пор очень неохотно раздвигались перед иностранцами. Старшее поколение с большим нежеланием допускало чужих в самобытный японский мир. Оттого Сону был как на иголках, очень боялся смутить мужчину своим интересом к Ирэдзуми. К счастью, тот был спокоен и рассудителен: — В этом нет ничего постыдного, Ким Сону, — тихо, но очень дружелюбно ответил мужчина. — Давненько я не принимал гостей. Хорошая беседа скрасит пасмурный день. Художник не относился к иностранцам пренебрежительно — минус камень с плеч. Сону было трудно сразу воспринимать звуки его голоса. Тональность произнесённых слов, содержание фраз иногда ускользали, но большую часть уловить удавалось. Японский собеседник казался чем-то тайным, мистическим. Приходилось задумываться над каждым выражением и любой нехитрой фразой. Сону присел на одну из плоских подушек — «дзабутон» — лежавших поверх татами, у низкого стола, и Сугияма разлил по керамическим чашам душистый зелёный чай. Какое-то время они сидели молча. Лицо мужчины казалось непроницаемым, было тяжело угадать, о чём тот думает. Будто был охвачен колдовским покоем обстановки своего же дома, погрузился в далёкие размышления. Сону осмелился нарушить тишину первым. — Вот мои работы, — он протянул папку со всеми эскизами Ирэдзуми. Художник достал их, раскладывая на столе и рассматривая. — Я давно увлекаюсь японской культурой, читал много монографий и очерков, на выставки ходил… Хотел бы профессионального взгляда со стороны, чтобы понять, в какую сторону двигаться. Сугияма рассматривал работы долго. Его брови лишь слегка приподнимались, а лицо оставалось практически неизменным. Сону почувствовал себя школьником перед учителем. Секунда теперь измерялась десятилетием. — Хорошо, — наконец сказал мужчина. — Очень хорошо для иностранца. Ты чувствуешь линии. И сюжеты выбираешь… классические, актуальные. Редкость для гостей нашего края. — Спасибо, Сугияма-сан, — Сону выдохнул, чувствуя, как напряжение наконец отпускает. На его место пришла самодовольная гордость, желание получить высшее признание и одобрение. Он добавил увереннее, выпалил всё на духу: — Я много учился. Сначала сам, потом с репетиторами в Корее. Теперь хотел бы продолжить совершенствоваться здесь. Мне очень нравится японское искусство! Ирэдзуми для меня — не просто стиль татуировки, а… — Для чего ты используешь свои навыки? — переспросил Сугияма, перебивая, и его взгляд стал настороженным. Сону запнулся и невольно напрягся, сбитый с толку и смущённый. — Я… тату-мастер. Бью татуировки в этом стиле, — пояснил он, стараясь звучать чётче. Подумал, может, проблема в плохом владении языком. — Извините, забыл это уточнить. У меня уже есть салон в Итосиме, мы недавно открылись. Правда с клиентами пока… — Туго, — закончил за него Сугияма. — Да, — Сону опустил глаза, не до конца понимая, почему мужчина читает его как открытую книгу. — Пока негусто. Но мы… — Сону-сан, — мужчина заговорил тише, — ты знаешь историю Ирэдзуми? Сону совсем опешил. Конечно, знал. Но переспроси сейчас, когда он весь на нервах и вынужден говорить на другом языке — ничего дельного не скажет. От волнения мигом всё забыл и засомневался, но постарался прийти в себя: — Ну, относительно. До сих пор изучаю. В период Эдо… — начал Сону, но его вновь перебили. — В период Эдо этим метили себя преступники, — безропотно продолжил за него Сугияма, заглядывая прямо в душу. — Потом, уже в двадцатом веке это стало частью культуры якудза. Ты в курсе этого? Не просто мода, а клеймо. Знак принадлежности к преступному миру. — Но сейчас… — попытался защититься Сону. — Сейчас? — горько усмехнулся Сугияма. — Сейчас в общественные бани не пускают с татуировками. В некоторые спортзалы тоже. Работодатель откажет, если увидит на потенциальном работнике твоё «искусство». Молодые люди учатся жить в ногу с зарубежной культурой. Но набивают они себе маленькие, незаметные татуировки, которые никто кроме них не увидит. Поразмыслив, он отпил ещё чаю из керамической чаши, которую держал двумя руками, и продолжил: — То, чем ты занимаешься — красиво. Я вижу, сколько живого ты вложил в свои рисунки, — он кивнул на разложенные на столе работы, признавая их достоинство. — Но для японцев Ирэдзуми на собственной коже — не искусство. Это напоминание о тяжёлых временах, о бандитах, о тех, кого общество вычеркнуло. Видеть традиционные рисунки на посуде, фарфоре и полотне — приемлемо, но на коже… Боюсь, как бы ты не нарвался на проблемы с такими специфичными услугами, не отклонился в опасную сторону. — Тогда… почему в Корее на это есть спрос? — вырвалось у Сону. — Там это модно, это… — В Корее — может быть, — допустил Сугияма, задумчиво сощурившись. — Для корейцев японская культура — экзотика. Хоть исторически три народа имеют тесно переплетённую культуру, китайцы, японцы и корейцы развились в разных направлениях. Это нормально. В Корее посмотрят на твоё «Ирэдзуми» и кивнут, мол, красиво. И это не плохо: видеть красоту без боли, без напоминания о худших временах. Он посмотрел на Сону в упор. — Но восток не может быть лишь предметом экзотики. И здесь, в Японии, эта боль никуда не делась. Она в крови у каждого, кто старше сорока, у каждого, чей дед или отец пострадал от проблем с якудза. Детей в школе могут травить за «неправильную» татуировку отца. Умом Япония в новом, а сердцем в старом. Ты понимаешь это, Сону-сан? Сону молча кивнул. Внутри всё сжалось. — Я не готов брать тебя в ученики, — сказал Сугияма. — Не потому, что у тебя плохие способности. Если брать во внимание даже то, что ты левша, — Сону озадачился, а потом посмотрел на свою руку, которой стискивал чашку, — у тебя хорошо развито правое полушарие мозга. Это большое преимущество, между нами говоря, прямо творческий склад ума. Тебе нравятся наши традиции. Это очень приятно. Но искусство — это дерево, дающее плоды. Вполне очевидно, что, открывая здесь дело, ты хочешь добиться признания. Но по итогу ждёшь плодов от сухостойного дерева. Сугияма посмотрел ему в глаза с такой глубокой, вековой усталостью, что у Сону защемило сердце. — Ирэдзуми в Японии — мёртвое искусство. Оно живо только в музеях, на посуде и картинах. Но никак не на коже и не в жизни подростков. Ты молодой, талантливый. Зачем тебе хоронить свой талант на наших землях? — Здесь… — Сону замешкал, сомневаясь, стоит ли делиться личным или он уже опозорен достаточно, — здесь живёт человек, которого я люблю. И открытие бизнеса дало бы нам возможность остаться вместе. — Вот как, — вскинул брови Сугияма, улыбаясь уголками губ. — Послушай моего совета, Сону-сан. Если хочешь заниматься тату — возвращайся домой. Прошу не счесть за неуважение, я крайне положительно отношусь к иностранцам, но здесь тебе не будут рады. Твой потенциал сломается о невозможность реализации. Оставь Ирэдзуми для души, для гончаров и ремесленников. Строить на этом бизнес — опрометчиво. Увядшее дерево, как щедро ни увлажняй и ни ухаживай, оно безжизненно, мертво. Сону сидел, не в силах пошевелиться. — Мне жаль, но я не склонен к лести. Ты узнал бы это и без меня, ещё более горьким путём. — Спасибо за честность, Сугияма-сан. — Ты должен чувствовать себя вознаграждённым этим знанием. Отставь разочарование. Беседа с тобой заставила меня вспомнить цитату из книги с изречениями Конфуция: «Не стыдись исправлять самого себя». От себя добавлю, что, если чист исток, чист и поток. Сону-сан, не отказывай себе в таланте, просто найти другой способ его выразить. Японцы не задерживают уходящего и не гонят приходящего. Сону сам почувствовал, что их встреча подошла к завершению. Перед тем, как уйти, он низко поклонился. Чувствовал себя разбитым, но старался уйти достойно. Не дать понять, что слова изрезали ножом его слабое сердце. — Береги того, кто тебя ждёт, — на прощание сказал Сугияма. Сону улыбнулся, ещё раз поблагодарил, а внутри всё сжималось от боли. Последняя сказанная фраза звучала как издёвка. Домой вернулся в смешанном настроении. Как в день, когда узнал о смерти матери: вроде мозгом понимал, что должно быть больно, а до сердца ещё не дошло.

***

Прошло несколько дней. Вечер был тёплым, почти летним — редкий подарок для ранней весны. Солнце уже село, но небо хранило розоватый оттенок, медленно переходящий в глубокий синий. Море спокойно выкатывало волны к берегу, прибой убаюкивающе шумел вдали. Рики закончил готовить ужин — карри с овощами и рис. Отпечатавшийся на подкорке бабушкин рецепт. Сону не умел готовить совсем, даже простые яйца у него трескались в кастрюле и вытекали сквозь скорлупу, не провариваясь внутри. Так что эта часть быта лежала на плечах Рики, который был вовсе не против. Для него готовка была чем-то вроде медитации, процесс преображения простых продуктов во что-то вкусное завораживал. Ну, и ещё ему нравилось кормить Сону, уплетавшего что угодно за обе щёки. Тот сильно исхудал, настолько, что талию практически можно было обхватить двумя ладонями. Смотреть на такое стало страшно, потому Рики не упускал шанса лишний раз подсунуть что-то вкусное. Настоящее японское карри должно было прийтись по нраву корейскому гурману. — Сону! — крикнул Рики, вытирая руки кухонным полотенцем. — Пойдём ужинать! Ответом послужила тишина. Он нахмурился, ведь Сону обычно откликался сразу же, пулей влетал в кухню и садился за стол, вальяжно ожидая подачи блюда, дразнясь и привередничая в шутку. Поставил на стол две тарелки, отодвигая плитку шоколада. Сону даже не притронулся к сладкому, хотя Рики купил это для него, как сюрприз спустя долгое время безумной экономии на всём подряд. — Сону? — позвал он громче, но ответа вновь не последовало. Рики прошёл в гостиную, затем в спальню и мастерскую, но комнаты были пусты. На веранде в полном одиночестве лениво развалился Кумо, даже ухом не повёл. Широ тоже помогал искать, ласкаясь о дверные косяки и следуя за хозяином по пятам. Рики насторожился. Последние дни Сону был тише обычного, но то была, скорее всего, обычная усталость. Справедливости ради, он тащил на своих плечах салон, домашние дела, изучение японского, эскизы и бесконечную борьбу с фазами расстройства. Имел полное право обессилеть. Сону ведь всё ещё был рядом, хоть и где-то далеко в своих мыслях, улыбался почти так же, как раньше. Рики хотелось оправдывать это тем, что ему нужно выдохнуть, набраться сил. Несмотря на понимание ситуации, внутри затягивался узел тревоги. Дом без Сону казался пустым, враждебным и безжизненным. Вдруг к входной двери подбежал толстенький Широ, поскрёб её чёрной лапкой и требовательно мяукнул. Рики на автомате открыл ему дверь, выпуская на прогулку, а сам решил пройтись в поисках своего парня. Накинул на плечи зипку, поскольку вечером у воды прохладно. Вышел к берегу, тянущемуся широкой полосой песка и камней. Вдалеке виднелись острова с красными огоньками маяка, а у самой линии воды сидел он. Сону расположился на большом плоском камне, который всегда служил импровизированной скамейкой для них двоих, и смотрел прямо в море. Он был без куртки, в серой футболке. Сидел так неподвижно, что почти сливался с горизонтом. Лишь беспокойный ветер развевал хлопковую ткань, обрисовывая хрупкий силуэт, от которого невольно сжималось сердце. Всегда закутанный в тридцать три слоя одежды, теперь вдруг вышел на улицу настолько раздетый. От одного взгляда на исхудавшее тело становилось больно физически. Не от хорошей жизни Сону стал таким. Его плечи были ссутулены, а голова чуть опущена, но смотрел он совершенно точно на воду. Рики на мгновение замер, будто не до конца понимал, имеет ли право врываться и ломать интимность момента. Потом всё же подошёл ближе и постелил свою кофту на камень рядом. — Сону, — тихо обратился он. — Не сиди на холодном. Сону даже не пошевелился, только чуть повернул голову, чтобы видеть Рики краем глаза. В его глазах совсем не было искры привычного тепла и озорства, он посмотрел пустым выражением. Так и не сдвинулся с места, поэтому Рики пришлось заставить его чуть приподняться и сесть на ткань, а не на голый камень. — Застудишь же себе всё, нельзя так, — он сел на корточки рядом, чтобы быть на одном уровне. Сону никак не отреагировал, будто никого и не было рядом. — Что случилось? — спросил Рики как можно мягче. — Ты сам не свой уже несколько дней. Я думал, устал, но это… это не усталость, да? Сону молчал. Смотрел на море, и по его щекам вдруг потекли молчаливые слёзы, ударяясь о серую ткань футболки и тут же впитываясь тёмными кляксами. Руки сжались в бессильные кулаки. Рики совсем растерялся. Все эти дни Сону держался тихо, но относительно непринуждённо. Ничто не говорило о том, что он чем-то обременён или подавлен. И наконец внутреннюю дамбу снесло, все эмоции хлынули наружу. Сону не умел долго скрываться. — Сону, что с тобой? Расскажи мне, — встревоженный Рики потянулся к нему, коснулся плеча, но Сону не отреагировал. — Сугияма оценил мои работы, — наконец выдавил он чужим, хриплым голосом. — По достоинству. Рики нахмурился, не понимая. — Ну вот, иначе и быть не могло. Ты же так стараешься… Почему ты плачешь? — Рики, — Сону повернул к нему мокрое от слёз, опухшее лицо. — Всё, мы спеклись. Поиграли в предпринимателей. Открыли тату-салон в маленьком консервативном городе, где даже подростки косо смотрят на тех, кто самовыражается. Ну какое Ирэдзуми на человеческой коже… Как такое вообще в голову прийти могло? Это так глупо! Рики замолчал. Он знал это, но предпочитал не задумываться. Сону так горел идеей Ирэдзуми, что сеять семена сомнения в его энтузиазм не хотелось. Рики думал, что как-нибудь обойдётся. Не обошлось. В их маленьком хрупком мире салон был единственной надеждой на спасение, подпитываемой самообманом. — Через год нужно будет продлевать визу. А бизнеса нет. К нам приходят редкие гости, но это настолько жалкое зрелище… — Сону закрыл лицо руками. — Меня депортируют, а ты останешься здесь совсем один. Он говорил, и слёзы текли всё сильнее, голос затихал, утягивался комом в горле. Рики смотрел на него и чувствовал, как сердце обливается кровью. Потому что Сону был прав. В голову не пришло ни одного аргумента против. Хотелось возразить, поспорить и привести доводы о том, почему всё это неправда. Но врать сейчас было бы подло. — Ты был прав с самого начала. Не стоило всё это начинать. Я не знаю, что делать, — прошептал Сону. — Я так устал. Думал, что если буду усердно трудиться, то случится чудо. Блять, просто смешно. Все были правы на мой счёт. И Чонвон, и Сонхун, и ты… Я наивный и тупой. — Не говори так. Ты не тупой. Просто… не знаю. Не всё всегда идёт так, как хочется. Ты и без меня понимаешь. Может, в следующей жизни… — нервно улыбнулся Рики, попытался привычно пошутить, но острие иронии обернулось против него же. Сону посмотрел ему прямо в глаза. — Мне не надо в следующей жизни. Я хочу в этой. — Подожди, не ставь крест. Попробуем что-нибудь придумать… — вновь стал успокаивать Рики, но прозвучал слишком неуверенно. Сону и без того отчаялся. — Что? Что тут можно придумать? — он требовал ответа, заведомо зная, что не получит его. — Оба без образования, теперь ещё и без денег. Я вообще тут на птичьих правах, меня при любом удобном случае пинком отправят в Сеул. Такое ощущение, будто у нас изначально не было шансов выиграть. Мы какие-то жалкие, ничего нормально не складывается, всё не как у людей… Я очень устал. От всего этого. У меня просто нет сил пытаться что-то экстренно исправлять. Всё, что было… было лишним. Нам стоило вовремя остановиться, но мы… как обычно. Рики понял, что слова в такой ситуации уже не весят ни грамма. Он молча обнял Сону, прижал к себе, чувствуя, как его хрупкие плечи подрагивают от беззвучных рыданий. Так и не научился плакать вслух за столько лет жизни. Ребёнком беззвучно лил слёзы в тишине, и взрослым человеком тоже не мог издать ни звука, боль не могла выйти, ударяясь о рёбра и перебивая дыхание. Сону изо всех сил пытался сдерживаться, ненавидел вот так расклеиваться при ком-то, но ничего не мог с собой сделать. Небо сначала просто потемнело от сгустившихся туч, а потом тоже заплакало, стуча дождём по их лёгкой одежде. Море заволновалось и стало шуметь в такт порывам завывающего ветра. Волны равнодушно накатывали на берег и отступали обратно. Они не могли чувствовать всего, что переживали два парня, сидящие у самого прибоя. Где-то вдалеке отрывисто закричали чайки, а бриз окончательно спутал влажные волосы. — Я скучаю по маме, — вдруг тихо сказал Сону. — Странно, да? Несколько лет вообще не осознавал, что её больше нет, не думал и почти ничего не чувствовал. А сейчас… сейчас так больно, что её нет рядом. Она не знает, где я, с кем я, что со мной. И уже никогда не узнает, как сложилась моя жизнь. Я бы так хотел рассказать ей о тебе, о нас… Ты бы понравился ей, — сказанное пробрало Рики до мурашек. Сону немного успокоился и теперь говорил совершенно подавленно. — Она не знает, что произошло. Не знает, что она умерла. Извини, что выливаю на тебя это, но… так остро сейчас чувствуется. Нечестно. Я до сих пор не верю, не хочу верить в это. Даже религиозным никогда не был, но теперь надеюсь, что там что-то есть… потому что она так боялась этого «ничего», — он умолк на несколько секунд, глотая ком в горле. — Хочу домой. А дома нет. Сону был неразлучен с родным краем даже в самых далёких странствиях по загадочной Японии. О доме напоминали стаи летящих в небе птиц, деревья, дороги и корейские закуски в комбини. Месяц отбрасывал желтовато-белые блики на морскую гладь, и в его тусклом свете глаза видели неожиданно далеко. Сону казалось, что его взгляд улавливает очертания корейского полуострова. Только вот, мама больше не ждёт в родном городе. А в покоях префектуры Фукуока ему не рады. Сону раньше даже не допускал мысли, что настанет день, когда ему будет некуда и не к кому податься. Рики сжал его крепче. Внутри всё перевернулось от этих кровоточащих слов. Он подумал о своей матери — холодной, чужой, отвернувшейся. И о матери Сону, которую тот потерял, будучи совсем ребёнком, но которая, наверное, была тёплой, любящей и понимающей. Да, ему уже исполнилось восемнадцать лет к тому моменту. Документы и похороны свалились на него, как на полноценного взрослого. Рики вспомнил себя в восемнадцать лет и ужаснулся. Случись такое с ним, он бы, наверное, вынес, но точно окончательно бы замкнулся в себе. А то, что Сону продолжал смотреть на мир любовным взглядом после того, как остался один в столь раннем возрасте, восхищало и отдавало болью в груди. Так несправедливо, что самые светлые и мягкие люди вынуждены переживать ужасные потери, учиться жить с тяжестью трагедии. Хоть они и были в отношениях, Рики только сейчас заметил, насколько на самом деле одинок его парень. Молча терпит крики во время мании, отстранённость в депрессии, остаётся совсем один, когда эти фазы душат возлюбленного. У него и так никого практически нет, а он не возражает тому, что Рики вечно то отстраняется, то снова хочет быть рядом. — Извини, — пробормотал Рики. — Ты заслуживаешь нормальной жизни, а не всего этого. — Ты-то в чём виноват? — глухо отозвался Сону. — В том, что появился в твоей жизни и втянул во всё это. — Я не ребёнок, чтобы ты меня «втянул», — нахмурился Сону, не давая ему взвалить всю вину на себя. — Своя голова есть на плечах. И я тебя старше, пусть и на год, так что это моя ответственность. Я сам всё это устроил и сам не вывез, — он помолчал, а затем язвительно добавил в свой же адрес: — Самостоятельный — Я не хочу тебя терять, Сону, — только и прошептал Рики, ощущая, как внутри всё рушится и сгорает дотла. В деревянном доме остыл ужин, оставленный на столе, никем не тронутый. Вполне вероятно, с ним уже разобрались коты. Рики изначально думал, что покинет дом на пару минут. Теперь они просто молчали. Смотрели куда-то вдаль, а слов не находилось. Молчание ведь — тоже вид общения, порой даже — самый полный и содержательный. Сону больше не плакал, а Рики держался из последних сил. Бесслёзная у них была печаль. Слишком серьёзная для того, чтобы поплакать и успокоиться. Рики больше не чувствовал опоры и железного оптимизма Сону. Страшно, когда громкие и смешливые вдруг замолкают.