Скорость любви

Кровь на асфальте блестит под уличным фонарем, как разбитая витрина дорогого бутика. Минхо закуривает, глядя на темные пятна — не его, слава богу, но кто-то сегодня явно ошибся с выбором соперника. — Ты опять здесь, — голос за спиной звучит так, будто его владелец уже сто раз видел подобное. Минхо даже не оборачивается, выдыхая дым клубами в холодный воздух. — А ты опять лезешь не в свое дело, Джисон. Тот смеется, подходит ближе, и Минхо чувствует, как от него пахнет бензином и чем-то сладким — вероятно, тем дешевым энергетиком, который он вечно пьет. — Мое дело везде, где есть адреналин, — Джисон щелкает зажигалкой, поднося огонь к своей сигарете. Его пальцы в порезах, рукава кожаной куртки закатаны до локтей, несмотря на ноябрьский холод. — Ты же знаешь, я не упущу шанса посмотреть, как кто-то проигрывает. Минхо хмурится, но не отвечает. Вдали слышен рев мотора — кто-то явно не усвоил урок. Джисон вдруг наклоняется, его дыхание горячее, чем дым между ними: — Эй, а может, хватит киснуть в этом углу? Поехали, я покажу тебе, что значит настоящая скорость. — Я не гоняю, — бросает Минхо, но это уже не правда, и они оба это знают. Рука Джисона хватает его за запястье, и кожа под пальцами кажется обжигающей. — Врешь. Ты просто боишься, что тебе понравится. Где-то в темноте скрипят тормоза, и Минхо вдруг понимает, что уже слишком поздно отнекиваться. — Ты же не трус, да? — Джисон водит пальцем по его ладони, и это чертовски отвлекает. Его ухмылка видна даже в тусклом свете фонаря — наглость, доведенная до искусства. Минхо сжимает зубы, но пальцы сами разжимаются, принимая тот негласный вызов. Джисон тут же тащит его к машине — стальной монстр с перекрашенными дверями и трещиной на лобовом стекле. Внутри пахнет маслом и старыми сигаретами, а на приборной панели валяется смятая пачка жвачки. — Пристегивайся, красавчик, — Джисон бросает ему под ноги рваный рюкзак. — Если, конечно, боишься. Минхо не отвечает, но ремень щелкает громче, чем нужно. Джисон заводит мотор, и весь салон содрогается от низкого гула — звука, который Минхо привык ассоциировать с бессонными ночами и слишком быстрыми решениями. Сквозь трещину на стекле улицы Токио кажутся размытыми, как акварель в дождь. — Ты знаешь, где поворот на Синагава? — Джисон включает первую передачу, и машина дергается вперед, будто сорвавшаяся с цепи. Его пальцы барабанят по рулю, нервные, живые. Минхо лишь кивает, чувствуя, как под сиденьем дрожит асфальт. Они вылетают на пустую трассу, и Джисон тут же давит на газ. Скорость нарастает волнами — сначала просто быстро, потом опасно, потом так, что Минхо непроизвольно впивается пальцами в потрепанный кожзам сиденья. Джисон смеется, резко бросает руль вбок, и мир за окном превращается в полосы света. Дрифт. Глупый, ненужный, идеальный. — Расслабься, — Джисон бросает взгляд на него, и в его глазах — тот самый огонь, из-за которого люди теряют деньги, здравый смысл и иногда зубы. Он одной рукой вытаскивает из кармана жвачку, разворачивает ее зубами и протягивает Минхо. — Возьмешь? А то у тебя лицо, будто ты сейчас или заорешь, или меня поцелуешь. Минхо выхватывает жвачку, их пальцы на секунду соприкасаются, и Джисон намеренно задерживает прикосновение. Долго. Слишком долго. — Я тебя ненавижу, — говорит Минхо, но это звучит несерьезно даже в его собственных ушах. Джисон только усмехается, снова добавляет газу, и машина рычит, как зверь. Впереди — тоннель, и когда они врезаются в его желтое нутро, Минхо вдруг понимает, что больше не хочет тормозить. Ни сейчас. Никогда. — Врешь, — Джисон бросает машину в вираж, и Минхо прижимается к дверце, чувствуя, как центробежная сила вдавливает его в сиденье. — Ты хочешь этого. Как и я. Минхо не успевает ответить. Внезапный скрежет тормозов, рывок вбок — и мир переворачивается. Нет, не буквально. Проще. Гораздо проще. Потому что Джисон одной рукой держит руль, а другой — внезапно хватает Минхо за подбородок. Грубо. Резко. Точно. — Смотри на дорогу, идиот! — Минхо вырывается, но пальцы Джисона оставляют следы, и это странным образом обжигает. — Я смотрю. Но ты отвлекаешь. — Джисон нажимает на тормоз, машину заносит, и Минхо чувствует, как его сердце бьется где-то в горле. Внезапный толчок — они остановились. Точнее, припарковались. На пустыре, где никого нет. Только мокрый асфальт и далекие огни Токио, мерцающие, как чужие звезды. Джисон глушит двигатель, и внезапная тишина оглушает. Он поворачивается, его колено упирается в центр сиденья, слишком близко к Минхо. Слишком намеренно. — Ну что, — Джисон выдыхает, и его дыхание пахнет мятой жвачки и чем-то еще — может, адреналином, может, ночью. — Тебе понравилось? Минхо не отвечает. Он толкает дверь плечом, вываливается наружу, и холодный воздух бьет в лицо, как пощечина. В машине слишком душно — не из-за температуры, а из-за того, как Джисон смотрит на него, будто уже раздевал взглядом. — Ты ебанутый, — бросает Минхо, но голос срывается на полуслове. Он опирается на капот, чувствуя, как металл дрожит под ладонью — остывающий двигатель, остывающая ярость. Джисон вылезает следом, не спеша, будто дает ему время передумать. Его кожаная куртка скрипит при движении, а шаги по гравию звучат слишком громко в этой внезапной тишине. — Ага, конечно. Потому что нормальные парни в три ночи не гоняют по пустым трассам, — он останавливается в полуметре, засовывает руки в карманы. — Ты же не из нормальных, да? Где-то вдалеке гулко хлопает дверь — может, сторож где-то, может, просто город живет своей жизнью. Минхо не оборачивается. Он чувствует, как Джисон приближается, чувствует этот идиотский запах — бензин, дешевый одеколон, что-то неуловимо опасное. — Я не... — начинает Минхо, но Джисон уже тут, уже берет его за подбородок снова, уже прижимает спиной к машине. На этот раз — медленнее. Намереннее. — Ты думаешь слишком много, — Джисон дышит ему прямо в губы, и Минхо чувствует, как его собственное сердце колотится где-то в висках. Проклятый запах его кожи — дешевый одеколон, бензин, что-то дикое, что не должно быть таким притягательным. — Это же просто. Либо ты толкаешь меня, либо целуешь. Третьего не дано. Минхо сжимает кулаки, но не отталкивает его. Гравий под ногами хрустит, когда Джисон прижимается ближе, коленом между его бедер. Это чертовски несправедливо — он даже не пьян, просто опьянен скоростью, этим дурацким адреналином, который Джисон умеет добывать из воздуха. — Ты... — начинает Минхо, но Джисон уже проходится губами по его щеке, нежно, почти нежно, и мысли разлетаются, как искры от выхлопной трубы. Его руки сами находят кожаные бока Джисона, вцепляются, не зная, толкнуть или притянуть. — Вот видишь, — Джисон смеется прямо в его кожу, горячий и невыносимо уверенный. Его зубы слегка задевают мочку уха Минхо, и тот подавляет вздрагивание. — Ты же хочешь этого. Всегда хотел. Минхо ощущает, как его дыхание сбивается, предательски учащаясь. Он пытается найти хоть одну связную мысль, но все, что остается — грубый запах кожаной куртки, вкус мятной жвачки на языке и жар, который растекается по животу, будто разлитый бензин. — Заткнись, — бросает он, но это звучит как мольба, и Джисон знает это. Его пальцы впиваются в бедра Минхо, прижимая его к холодному металлу машины, а губы скользят к углу рта — намеренно медленно, намеренно дразняще. Но в его действиях не было ни намека на пошлость. Только аккуратность и нежность, словно он разбирает двигатель редкого автомобиля, где каждое движение должно быть точным. Джисон приподнимает подбородок Минхо большим пальцем, изучая его лицо при тусклом свете уличного фонаря, как будто ищет трещины в лакокрасочном покрытии. Его дыхание ровное, почти спокойное, но пальцы дрожат чуть заметно — не от нетерпения, а от чего-то другого, что Минхо не сразу может распознать. — Ты мне нравишься, когда молчишь, — признается Джисон, и его слова падают между ними, как монетка, брошенная в автомат с газировкой — звонко, неожиданно, оставляя ощущение, что сейчас что-то произойдет. — Но еще больше — когда врешь. Твои губы так мило дрожат. Минхо хочет ответить, но Джисон уже закрывает расстояние между ними, и все слова теряются где-то в пространстве между их грудями. Поцелуй не похож на тот, что можно увидеть в дешевых сериалах — он медленный, с привкусом жвачки и металла, словно Джисон боится повредить что-то хрупкое. Рука Минхо непроизвольно сжимает складки куртки Джисона, втягивая его еще ближе, а другой рукой он упирается в капот — металл уже не холодный, а теплый от их тел. — Поехали к морю? — Джисон отрывается от его губ всего на дюйм, его голос звучит хрипло, будто он только что пересек финишную черту на последнем издыхании. — Там тихо. И очень романтично. Минхо не отвечает сразу. Он чувствует, как пальцы Джисона скользят под его футболку, оставляя за собой горячие следы. Его собственные руки дрожат, когда он наконец отвечает: — Ты безнадежен. Джисон смеется, звук низкий и теплый, как мотор на холостых оборотах. Его пальцы скользят выше по ребрам Минхо, и тот вздрагивает — не от холода, а от того, как грубые подушечки шершаво цепляются за кожу. — Значит, да, — Джисон прижимает лоб к его виску, вдыхая резко, будто ловит запах бензина с его кожи. — Ты же знаешь, я все равно увезу тебя. Даже если придется тащить в багажнике. Минхо хрипло смеется, пальцы впиваясь в его плечи — то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы притянуть ближе. Его голова кружится, но не от скорости, а от этого проклятого тепла, которое растекается по животу каждый раз, когда Джисон касается его вот так — будто случайно, будто невзначай. — Послушай, я не собираюсь... — начинает он, но Джисон уже перекрывает его губы своими, резко, властно, и Минхо теряет нить мысли. Пальцы Джисона впиваются в его бедра, прижимая к машине так, что металл вдавливается в спину. Его язык скользит по губам Минхо с настойчивостью, которая не оставляет места для сомнений — это не вопрос, это констатация факта. Минхо хватает воздух, когда Джисон отрывается, оставляя его губы влажными, разгоряченными. — Всегда так много говоришь ни о чем, — Джисон проводит большим пальцем по его нижней губе, растягивая улыбку, которая не дотягивает до дерзости, но и не опускается до мягкости. — Садись в машину. — Если я сяду, ты обещаешь не гнать как псих? — Минхо хватает его за запястье, чувствуя под пальцами быстрый пульс. Странно — кажется, Джисон не так спокоен, как хочет казаться. — Обещаю, — тот притворно крестится, но глаза смеются. Пальцы скользят по внутренней стороне запястья Минхо, оставляя мурашки. — Если ты, в свою очередь, обещаешь не притворяться, будто тебе это не нравится. Мотор заводится с первого раза, но Джисон не спешит давить на газ. Он сбрасывает куртку, бросает ее на заднее сиденье. Джисон ловит его взгляд, усмехается, и вдруг включает первую передачу так медленно, что машина трогается почти неслышно. — Ты же знаешь, я люблю доводить до конца, — говорит он, и Минхо понимает, что речь уже не о гонках. Токио мелькает за окном, но Минхо видит только его профиль в свете фонарей — резкую линию скулы, след от пореза на подбородке, капли дождя на стекле, скользящие по его отражению. Джисон включает музыку — что-то старомодное, с хриплым вокалом и гитарой, которая звучит так, будто ее перебирают чужими пальцами. — Ты когда-нибудь целовался в машине? — внезапно спрашивает Джисон, поворачивая голову. Его глаза блестят, как мокрый асфальт под фарами. Минхо резко отворачивается к окну, но не успевает скрыть краску на щеках. — Какая разница? — О, значит, нет, — Джисон переключает передачу, и машина вздрагивает, будто подчеркивая его слова. Он одной рукой вытаскивает из кармана сигарету, прикуривает, не сводя глаз с дороги. Дым стелется между ними, как еще одна невысказанная фраза. — Мы это исправим. Минхо чувствует, как его сердце делает что-то странное — не то ускоряется, не то пропускает удар. Он прикусывает губу, глядя, как пепел с сигареты Джисона падает на приборную панель, оставляя серые следы. Ветер с улицы залетает в приоткрытое окно, смешивая запах табака с холодным ночным воздухом. Машина сворачивает на узкую дорогу, ведущую к морю. Джисон ведет её почти медленно, нарочито небрежно, одной рукой на руле, другой — с сигаретой между пальцев. Минхо знает, что это провокация, но не может это доказать.Ветер несет запах соли и чего-то влажного, чуть горьковатого, а море впереди кажется черным пятном с серебряной окантовкой. Волны накатывают беззвучно, как будто кто-то выключил звук у ночи. — Ну что, красиво? — Джисон паркуется на краю пустой парковки, щелкает дверью, но не выходит. Он смотрит на Минхо, ожидая реакции, но тот лишь сжимает кулаки, молча смотря в окно. «Тихий» — это не тот эпитет, который приходит на ум, когда Джисон рядом. Тихо бывает только перед взрывом. Море. Оно действительно черное, как мазут, и так же опасно — одно неверное движение, и ты уже тонешь. Волны бьются о бетонные плиты набережной, оставляя белые следы пены, похожие на шрамы. Джисон включает музыку громче, но даже она не может заглушить этот звук — будто кто-то бесконечно переворачивает страницы в гигантской книге. Минхо выходит из машины, чувствуя, как ветер тут же впивается в его кожу, сдирая остатки тепла. Джисон не торопится — сначала докуривает сигарету, потом медленно закатывает рукава, как будто готовится не к прогулке, а к чему-то другому. Ветер треплет его волосы, и он выглядит нелепо — слишком живой на фоне этого мрачного пейзажа. — Знаешь, почему я привез тебя сюда? — Джисон подходит вплотную, его шаги по гравию звучат как предупреждение. Он не ждет ответа, просто берет Минхо за руку и тянет к воде. — Потому что здесь спокойно. Минхо хочет возразить — какое спокойствие, когда его сердце колотится, как мотор на пределе оборотов? Но слова застревают в горле, когда Джисон вдруг останавливается у самого края, где бетон обрывается в темноту. Его пальцы переплетаются с пальцами Минхо, крепко, почти нежно. — Видишь? — Джисон указывает вдаль, где огни рыбацких лодок мерцают, как потерянные монеты. Его голос звучит тише, чем обычно, почти задумчиво. Минхо чувствует, как влажный воздух оседает на его ресницах. Джисон пахнет теперь не бензином — а солью и чем-то неуловимо горьким, словно море въелось в его кожу. Он не отпускает его руку, будто боится, что Минхо растворится в этой темноте. — Когда я был мелким, мы жили у моря, — Джисон говорит это так, будто признается в преступлении. Его пальцы слегка сжимают запястье Минхо, оставляя следы тепла. — Я ненавидел этот место. Теперь понимаю — просто не встречал того, с кем бы хотел его разделить. Минхо молчит. Волны бьются о плиты внизу, разбиваясь в белую пену, и ему кажется, что Джисон сейчас тоже вот-вот разобьется — о его молчание, о его глупые принципы. Ветер срывает слова с губ, но он все равно шепчет: — На что ты намекаешь? Джисон смеется, и этот звук теряется в шуме прибоя. Он поворачивается, его пальцы скользят по ладони Минхо, оставляя следы тепла там, где должно быть холодно. — Ты правда такой тупой или притворяешься? — Он наклоняется ближе, его дыхание пахнет морем и мятой жвачки. — Я намекаю на то, что ты мне нравишься. Достаточно ясно? Волна бьется о бетон внизу, обдавая их брызгами. Минхо чувствует, как солёная вода оседает на губах, смешиваясь с вкусом Джисона, когда тот вдруг целует его — резко, без предупреждения, будто решил проверить, как крепко Минхо держится за край набережной. Джисон кусает его нижнюю губу, заставляя вскрикнуть — не от боли, а от внезапности. Его руки вцепляются в кожаную куртку Джисона, но не отталкивают. Ветер с моря треплет их волосы, а язык Джисона — горячий и влажный — исследует его рот с настойчивостью гонщика, который знает каждую трассу наизусть. Но затем что-то меняется. Джисон замедляется, будто переключается с пятой передачи сразу на первую. Его пальцы, только что сжимавшие Минхо как пленника, теперь мягко скользят по его щеке, отводя мокрую прядь волос. Поцелуй становится ленивым, почти сладким — Джисон как будто забыл, что они посреди ночи на пустынной набережной, а не в постели с утра. — Ладно, — он отрывается, дыша ему в губы, и его глаза блестят не как обычно — не с вызовом, а с чем-то более опасным. С признанием. — Может, хватит притворяться, что тебе это не нравится? Минхо хочет что-то бросить в ответ, но вместо этого прикусывает губу. Джисон смеется — тихо, только для него, и целует снова, уже без зубов, без этого чертового адреналина. Просто. Как будто они уже сто раз так делали. Машина ждет их в двадцати шагах, дверь все еще приоткрыта, музыка играет что-то медленное. Джисон тащит его обратно не торопясь, пальцы сплетаются с его пальцами — странно, но Минхо даже не пытается вырваться. Ветер стихает, море успокаивается, и только их шаги по гравию нарушают тишину. — Поехали домой, — говорит Джисон, и это звучит не как предложение, а как обещание. Его голос низкий, чуть хриплый от морского воздуха, и Минхо вдруг понимает, что слово «дом» теперь включает в себя этого идиота в кожанке, его дурацкую машину и эти ночные дороги, которые больше не кажутся такими чужими.