Нянька для Винчестеров.

Дым над Лоуренсом рассеялся, оставив после себя пепелище и изломанную жизнь. Для Джона Винчестера мир разделился на «до» и «после». «После» было чёрно-белым, пахло бензином и порохом, и его единственным законом была месть. «Импала», наконец купленная и ставшая единственным постоянным домом, грузилась не вещами, а оружием, книгами и детскими сиденьями. Для кошки началась новая эра — эра движения. Она стала призраком на заднем сиденье, молчаливым пассажиром в их бесконечном путешествии от мотеля к мотелю. Её мир сузился до размеров салона автомобиля: запах старой кожи, металла, дешёвого мыла и вечного страха, который теперь был приправой к воздуху, которым дышали мальчики. Дин, слишком маленький, чтобы понимать, но уже навсегда отмеченный потерей, цеплялся за отца взглядом полного доверия. Сэм, всё ещё младенец, плакал по ночам, и кошка часто забиралась в его коробку-переноску, чтобы своим теплом и тихим мурлыканьем заглушить этот звук безымянной тоски. Джон её почти не замечал. Он видел в ней лишь ещё одно напоминание о Мэри, о том доме, о той жизни, которую у него отняли. Иногда его взгляд, полный незаживающей боли, скользил по ней, и в нём читалось нечто близкое к неприязни — будто она была свидетельницей его провала, живым укором, которого он не смог защитить. Но кошке было не до его чувств. У неё была работа. И работа эта началась в первую же неделю их скитаний. Мотель «Сансет Вью» был таким же убогим, как и сотни других. Ночью, когда Джон, наконец, рухнул в забытье, истощённый бессонницей и горем, в номер просочилось Нечто. Не призрак и не демон. Нечто меньшее — дух уныния, паразит, питающийся детскими слезами и отчаянием взрослых. Он был похож на сгусток грязного тумана и тянулся к кроватке, где спал Сэм. Кошка, дремавшая на тумбочке, открыла один глаз. Взгляд был холодным и безжалостным. Она не стала тратить силы на шипение. Она просто посмотрела на эту тварь, позволив на мгновение проявиться в своём взгляде крупице той бесконечности, что таилась внутри. Туман дёрнулся, как от удара током, и с тихим присвистом испарился в вентиляционную решётку. Угроза была ничтожной. Но таких «ничтожных» угроз впереди были тысячи. Кошка видела их всех: мелких демонов-падальщиков, тянущихся по следу горя Джона; призраков старых трагедий, обитавших в стенах дешёвых мотелей; даже простые человеческие опасности — болезни, которые она чуяла за милю и заставляла Дина пить больше воды, или подозрительных незнакомцев на парковках, от которых она уводила внимание детей громким мяуканьем. Она не могла дать им дом. Не могла дать стабильность или отцовскую ласку. Но она могла сделать их сон чуть спокойнее, а воздух вокруг — чуть чище от духовного смрада. Она стала их тихим, невидимым щитом. Иногда, очень редко, Дин, подрастая, пытался с ней играть, катая по полу шарик из фольги. Она снисходительно отбивала его лапой, и на его лице на мгновение появлялась тень улыбки — редкое и драгоценное сокровище в их жизни. А потом раздавался голос Джона, звавший его учиться разбирать пистолет, и тень снова сгущалась в его глазах. Кошка смотрела на Джона, слушала его ночные бормотания о демонах, о жёлтых глазах, о мести, и её тихая неприязнь превращалась во что-то более острое. Он не видел сыновей. Он видел солдат для своей войны. Инструменты. И это было хуже, чем любая демоническая угроза. Потому что от демона можно спрятаться. А от одержимости собственного отца — нет. Однажды ночью, когда Джон снова уехал на неделю, оставив одиннадцатилетнего Дина присматривать за Сэмом, в номере мотеля стало холодно. Не просто холодно — леденяще, до костей. Дин, уже наученный, тут же начал рисовать солью линии у окон и дверей, его руки дрожали. Сэм, тогда ещё малыш, забился в угол кровати. Из тени в углу выползла бледная, плачущая фигура — призрак женщины, когда-то убитой в этой комнате. Её горе было настолько сильным, что оно материализовалось в иней на стенах. Она потянулась к Сэму, её пальцы-сосульки жаждали тепла живого ребёнка. Дин замер, глаза полные ужаса. Он был ещё слишком мал для этого. Кошка, сидевшая на столе, встала. Она не стала менять форму. Она просто подошла к краю, встав между призраком и мальчиками. И заговорила. Не мяуканьем, а голосом. Тихим, безэмоциональным, звучащим так, будто слова высекаются из льда. —Уйди. Его страдания не для тебя. Твой путь — в иное. Призрак замер, её плачущее лицо обратилось к кошке. Она что-то увидела в этих зелёных глазах. Не угрозу, а... понимание. Бесконечное, вселенское понимание её собственной боли. И что-то большее — безоговорочный запрет. Призрак медленно отступил, растворяясь в стене вместе с холодом. Дин уставился на кошку, его рот был открыт. —Ты... ты заговорила? Кошка повернула к нему голову,и в её взгляде снова была лишь привычная кошачья отстранённость. Она прыгнула на кровать к Сэму и устроилась рядом, как будто ничего не произошло. Но Дин понял. Он не знал, что именно он понял, но в тот вечер он уснул, крепко обняв брата, и впервые за долгое время чувствуя не всепоглощающий страх, а смутную, тёплую уверенность: они не одни. Для кошки это был лишь очередной эпизод в долгой череде обязанностей. Джон вернулся через неделю, даже не подозревая, какая битва прошла в его отсутствие. Он видел только, что сыновья целы, и этого было достаточно. Машина завела мотор. Дорога снова позвала. Кошка устроилась на своём месте, глядя в окно на мелькающие огни. Она охраняла мальчиков от чудовищ внешних. И тихо, методично собирала камни недоверия и гнева к чудовищу, которое вело их по этой дороге — их собственному отцу.