Beware

Дым застилал глаза, превращая мир в размытую акварель грязных оттенков. Он висел в воздухе плотными клубами, впитывая в себя запах дорогого виски, дешёвого пива и чего-то горького, запретного — тревожный аромат беспечности и тотального распада. Музыка была настолько громкой, что её можно было не только слышать, но и ощущать кожей — пульсирующий, навязчивый бит, вгоняющий в состояние транса, отупляющий мысли, кроме самых примитивных. Вечеринка Тэхёна всегда были легендой. Не потому что веселыми, а потому что стихийными. Это был хаос, заключенный в четырех стенах его пентхауса с панорамными окнами, за которыми простирался ночной Сеул — холодный, сияющий огнями и абсолютно безразличный. Чонгук стоял у окна, спиной к бушующему за его спиной карнавалу. В руке он держал бокал, пальцы лениво обхватывали хрустальную ножку. Он не пил. Он наблюдал. Его отражение в тёмном стекле было призрачным двойником — острые скулы, тёмные глаза, в которых плавала усмешка, лишённая тепла. Он был центром этого шторма, его неподвижным глазом. Все дороги на этой вечеринке, все взгляды, так или иначе, вели к нему. К Чон Чонгуку. Магниту. Хищнику. Загадке. Его лучший друг, Намджун, прислонился к стене рядом, затягиваясь сигаретой. Дым выходил из его легких медленным, усталым клубком. — Опять в роли злого божества? — голос Намджуна был низким, пропитанным дымом и знанием слишком многих секретов. — Стоишь тут, как монумент собственного величия. Надоело еще? Чонгук повернул голову, уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Наблюдать за людскими инстинктами никогда не надоедает. Смотри. — Он едва заметно кивнул в сторону бара. — Там девушка из группы Тэхёна. Пытается казаться неприступной, но глазами ищет, на ком бы зацепиться. А вон тот парень… третий бокал. Скоро его начнёт тошнить от бессилия и алкоголя. Это интересно. — Это цинично, — поправил его Намджун. — Это реалистично, — парировал Чонгук. — Люди — это их слабости. А слабостями легко управлять. И он был в этом мастером. Манипуляция для него была не ремеслом, а второй натурой, высшей математикой человеческих отношений. Он вычислял желания, страхи, уязвимости и играл на них, как на струнах. Ему нравилось чувствовать эту власть — власть заставлять других танцевать под его беззвучную дудку. Именно тогда его взгляд упал на него. На Пак Чимина. Тот стоял в стороне, у дивана, с бокалом содовой в руках. Он не пытался ни с кем знакомиться, не пытался влиться в общее безумие. Он просто был. И в этой простой, спокойной позе была какая-то оглушительная чистота. Чимин улыбался чьей-то шутке, и его глаза, эти предательски добрые глаза, зажигались тёплым светом. Светом, которого не было у Чонгука. И Чонгук почувствовал знакомый, острый интерес. Не любовь. Никогда не любовь. Это было желание коллекционера, увидевшего редкий, нетронутый экспонат. Желание взять эту чистоту и посмотреть, как она треснет. — Хочешь познакомиться? — Намджун проследил за его взглядом. — Это Чимин. Друг Тэхёна. Говорят, душа-человек. — Душа-человек? — Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке было что-то холодное, металлическое. — Идеально. Таким проще всего разбивать сердца. Они верят в добро. Он оттолкнулся от окна и медленно, с грацией пантеры, начал движение сквозь толпу. Люди расступались перед ним, как перед королём. Он ловил на себе восхищённые, жаждущие взгляды, но ни на одном не задерживался. Чимин почувствовал его приближение ещё до того, как увидел. Воздух вокруг сгустился, зарядился статикой. Он обернулся и встретился взглядом с Чонгуком. И всё. Мир сузился до этих двух точек — тёмных, бездонных глаз, в которых тонул рассудок, и лёгкой, почти неуловимой улыбки, обещавшей то ли рай, то ли погибель. — Ты Чимин, — сказал Чонгук. Его голос был тихим, но он перерезал шум музыки, как лезвие. — Я Чонгук. Тэхён много о тебе рассказывал. — Только хорошее, надеюсь, — выдавил из себя Чимин, чувствуя, как горит лицо. Он слышал о Чонгуке. Все слышали. Истории о его холодности, его своенравности, его невероятной способности сводить с ума. Но никто не предупредил, что прикосновение его взгляда будет таким… физическим. — Всё, что он говорил, было преуменьшением, — Чонгук взял его бокал из запотевших пальцев и поставил на стол. Его пальцы слегка коснулись кожи Чимина, и по телу того пробежал разряд. — Танцуешь? Это не был вопрос. Это была команда, замаскированная под предложение. И Чимин, который всегда держал контроль над своей жизнью, который был опорой для других, почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он кивнул, не в силах вымолвить и слова. Так началось их падение. Медленное, методичное, прекрасное в своей жестокости.

***

Следующие недели стали для Чимина сном наяву. Чонгук был непредсказуем. Он мог в три часа ночи позвонить и сказать одно лишь: «Выходи», и Чимин выбегал на улицу, где его ждала машина с затемнёнными стеклами. Они мчались по пустынным улицам, не говоря ни слова, и это молчание было насыщеннее любых разговоров. Чонгук водил его в дорогие рестораны, где Чимин чувствовал себя не в своей тарелке, а потом они уезжали на заброшенные крыши, где пили вино из горла и смотрели на звёзды, которых в городе не было видно. Чонгук рассказывал ему истории — отрывки из прошлого, лишённые эмоций, как сухие отчёты. Но Чимин слушал, ловя каждое слово, пытаясь разгадать ребус по имени Чонгук. Он видел трещины. Мгновенные вспышки чего-то тёмного, почти животного, в его глазах, когда что-то шло не по плану. Слышал, как он холодно и расчётливо уничтожал того, кто пытался его критиковать, одним лишь метко брошенным словом. Чимин видел манипуляции — как Чонгук играл на чувствах своих «друзей», сталкивал их друг с другом, просто чтобы посмотреть, что будет. Но он закрывал на это глаза. Потому что иногда, очень редко, Чонгук смотрел на него таким взглядом, от которого у Чимина перехватывало дыхание. Взглядом, в котором была какая-то первобытная, почти болезненная привязанность. В эти моменты Чимину казалось, что он особенный. Что он тот, кто сможет достучаться до того, что скрыто за льдом. Он влюблялся. Безнадёжно, безрассудно, всем сердцем. Он отдалялся от друзей, забросил работу. Весь его мир сузился до Чонгука. Он стал его тенью, его отражением, его самым преданным последователем. Намджун пытался предупредить его. Однажды, застав Чимина одного в баре, он подсел к нему. — Чимин… Будь осторожен, — сказал он, его лицо было серьёзным. — С Чонгуком… он не тот, кем кажется. Он не умеет любить. Он умеет только поглощать. — Ты его не понимаешь, — горячо возразил Чимин. — Он сложный. Ему больно. Я вижу в нём другое. — Ты видишь то, что хочешь видеть, — Намджун покачал головой. — Он как чёрная дыра. Чем ближе ты подходишь, тем сильнее он тебя засасывает, пока от тебя ничего не останется. Он сломает тебя. Но Чимин уже не слушал. Он был ослеплён.

***

И вот настала ночь, когда всё рухнуло. Они были в квартире Чонгука — чистой, минималистичной, без единой личной вещи. Она больше походила на номер в дорогом отеле, чем на чей-то дом. Воздух был тяжёлым, пахло дымом и невысказанными словами. Чимин сидел на диване, чувствуя, как тревога сжимает ему горло. Чонгук был отстранён весь вечер. Он ходил по комнате, как тигр в клетке, его энергия была опасной, заряженной. — Сможешь расстаться со мной? — внезапно спросил Чонгук, остановившись посреди комнаты. Его голос был ровным, без единой эмоции. Мир Чимина замер. Сердце упало куда-то в пятки, застыло, а потом забилось с такой силой, что стало больно. — Что? — прошептал он. — Что ты сказал? — Ты слышал. Сможешь расстаться со мной? — Чонгук повторил, глядя на него с холодным любопытством, как учёный на подопытного кролика. Слёзы выступили на глазах Чимина мгновенно, предательски горячими. Он пытался их сдержать, но они текли по щекам сами, оставляя солёные дорожки. Вся его любовь, его вера, его боль вырвались наружу в одном-единственном, отчаянном вопросе. — Скажи мне, ты хоть немного меня любил? Чонгук посмотрел на него, и в его глазах не было ни жалости, ни сожаления. Был лишь холодный, безжалостный анализ. — Правда жестока, мой Чим, — произнёс он тихо. Это прозвище, которое раньше звучало как ласка, теперь резало, как нож. «Мой Чим». Но он никогда им не был. Он был его игрушкой. От этих слов Чимин развалился на части. Он сгорбился, рыдания разрывали его грудь. Он был уничтожен. Полностью. Окончательно. — Ну тогда солги мне, — всхлипнул он, голос срывался от слёз. Он поднял на Чонгука умоляющий взгляд. — Прошу тебя, солги мне… Скажи, что любил. Хоть немного. Чонгук смотрел на это представление — на слёзы, на дрожащие плечи, на абсолютную, тотальную боль, которую он сам и вызвал. И на его лице на мгновение мелькнуло что-то… удовлетворение. Да. Именно это. Он хотел увидеть, на что способен этот «душа-человек». И он увидел. Полное разрушение. Он медленно подошёл, присел на корточки перед Чимином. Его пальцы прикоснулись к мокрой от слёз щеке. Прикосновение было холодным, как лёд. — Нет, — выдохнул он прямо в губы Чимину. — Я не буду лгать. Ты заслуживаешь правды. Я не могу любить. Ни тебя, никого. Ты был… интересным экспериментом. Но эксперимент окончен. Он встал, повернулся и ушёл в спальню, оставив Чимина одного в центре огромной, пустой, белой комнаты. Разбитого. Опустошённого. Ничего не чувствующего, кроме всепоглощающей боли. Чонгук закрыл за собой дверь. Он подошёл к окну, тем же жестом, что и на вечеринке. Его отражение в стекле было спокойным. Никаких угрызений совести. Никакой печали. Была лишь лёгкая усталость от того, что игра закончилась так быстро. Он закурил. Затяжка была долгой, медленной. Дым заполнил лёгкие, притупил острые края скуки, которая уже начинала подступать вновь. Чимин был ярким, но недолгим развлечением. Он потушил сигарету, не докурив. Ему нужно было куда-то выйти. Развеять этот остаточный осадок от чужой драмы. Он накинул кожаный пиджак и вышел из квартиры, не оглянувшись на дверь, за которой остался человек, чью душу он только что растоптал. Он зашёл в первый попавшийся бар — не пафосный клуб, а подпольное, грязноватое место, где играл тяжёлый индастриал и пахло потом и пивом. Здесь его вряд ли узнают. Здесь можно было раствориться. Он заказал виски, один, потом второй. Алкоголь не приносил опьянения, лишь лёгкое тепло. Он смотрел на толпу, на этих людей с их примитивными желаниями и страхами, и чувствовал превосходство. Они были стадом. Он — пастухом. И тогда его взгляд упал на него. В углу, за столиком, один, сидел парень. Он не пил, просто перебирал в руках зажигалку, его лицо было освещено неоновой вывеской, бросающей резкие тени. У него были острые черты, колючий взгляд и губы, сложенные в гримасу отвращения. Но не к окружающим. Ко всему миру в целом. Их взгляды встретились. И Чонгук почувствовал нечто новое. Не интерес коллекционера. Не желание обладать. А вызов. Прямой, немой, агрессивный вызов. Парень не отвел глаз. Он смотрел на Чонгука с такой ненавистью, с таким неприкрытым презрением, что это было почти физически ощутимо. Он видел его. Видел не оболочку, не красивую картинку, а ту гниль, что была внутри. И он ненавидел её всей душой. Чонгук почувствовал странное возбуждение. Он привык к обожанию, к страху, к желанию. Но к такой чистой, незамутненной ненависти — нет. Он медленно поднялся и направился к его столику. Воздух вокруг снова сгустился, но на этот раз это было не благоговение, а напряжение, как перед боем. — Место свободно? — спросил Чонгук, его голос звучал привычно уверенно. Парень медленно поднял на него глаза. В его взгляде не было ни капли страха. — Занято. Моим отвращением к таким, как ты. Чонгук усмехнулся. Искренне, впервые за долгое время. — А кто я такой, по-твоему? — Красивая обёртка с дерьмом внутри, — парировал парень, не моргнув глазом. — Пахнешь манипуляциями и чужими слезами за километр. Меня зовут Мин Юнги. И я терпеть не могу самодовольных ублюдков, которые считают, что мир вертится вокруг них. Чонгук сел напротив него, не дожидаясь приглашения. — Чон Чонгук. Рад встретить кого-то, кто не боится говорить правду. — Это не правда, — холодно ответил Юнги. — Это оскорбление. И теперь, когда мы представились, проваливай к чёрту. Он отвернулся, демонстративно игнорируя его. Но Чонгук не уходил. Он смотрел на этого колючего, ненавидящего парня и чувствовал, как в его мёртвой, холодной груди что-то шевельнулось. Что-то острое, живое и опасное. Игра только началась. И впервые в жизни Чонгук не был уверен, что сможет в ней победить.