Beware

Боль была физической. Она не жила где-то в груди, в области сердца, как показывают в мелодрамах. Она была везде. В каждой клетке. В костях, которые вдруг стали ватными. В мышцах, которые отказывались держать тело. В висках, где пульсировал оглушающий гул. В горле, сжатом тугой, невыплаканной спазмой. Чимин не помнил, как добрался домой. Очнулся он на полу в прихожей, в темноте, прижавшись лбом к холодному паркету. Слёзы уже высохли, оставив после себя стянутую, солёную маску на лице и пустоту. Такую всепоглощающую, что даже дышать было больно. Каждый вдох обжигал лёгкие, напоминая, что он ещё жив. А зачем? Слова Чонгука звенели в ушах, бесконечным эхом, выжигая всё, во что он верил. «Интересный эксперимент». «Эксперимент окончен». «Я не могу любить». Он был опытом. Набором реакций, которые Чонгук с холодным любопытством наблюдал и фиксировал. Его любовь, его трепет, его слезы — всё это было просто данными для отчёта. Чимин поднялся с пола, его движения были медленными, механическими, как у робота с разряженной батареей. Он дошёл до ванной и включил свет. Отражение в зеркале заставило его вздрогнуть. Бледное, осунувшееся лицо. Глаза — два выжженных пустыря, окружённые тёмными кругами. Это был не он. Это была оболочка, из которой вынули душу. Он судорожно рванул ручку крана, набрал ладони ледяной воды и плеснул в лицо. Вода смешалась с остатками слёз. Он смотрел на своё мокрое отражение и вдруг понял, что не чувствует ничего. Ни злости, ни обиды. Только вакуум. Тишину. Как будто он умер там, в той стерильной белой квартире, а сюда вернулось только его тело. Он потянулся к полке за таблетками. Снотворное. Успокоительное. Всё, что могло вырубить сознание, заглушить этот внутренний вой. Он заглотил горсть таблеток, не глядя, не считая, запил водой прямо из-под крана. Потом побрёл в спальню и рухнул на кровать, не раздеваясь. Сон не принёс облегчения. Это был не сон, а хаотичный калейдоскоп образов. Улыбка Чонгука, которая сейчас казалась не загадочной, а жестокой. Его прикосновения, которые обжигали, как пощёчины. И его голос, холодный и безразличный, повторяющий одно и то же: «Эксперимент окончен». Чимин проснулся через несколько часов от тошноты. Он едва успел добежать до ванной, прежде чем его вырвало. Желудок сводило судорогой, во рту стоял горький привкус желчи и таблеток. Он сидел на холодном кафеле, прислонившись головой к унитазу, и чувствовал себя абсолютно разбитым. Униженным. Никчемным. Он понял, что Намджун был прав. Он подошёл слишком близко к чёрной дыре, и она выжгла его изнутри.

***

Тем временем в баре напряжение между двумя мужчинами достигло точки кипения. Юнги не отводил своего колючего, полного ненависти взгляда. Он не испугался ни на секунду, когда Чонгук сел за его столик. Напротив, в его глазах вспыхнуло что-то вроде азарта — азарта охотника, увидевшего достойную дичь. — Я сказал, проваливай, — повторил Юнги, его голос был низким, хрипловатым, будто натёртым песком. — Или тебе мало тех душ, что ты уже растоптал? Ищешь новую? Чонгук улыбнулся. Широко, открыто. Это была не та светская, отстранённая улыбка, что он дарил Чимину. Это был оскал. — А ты хорошо осведомлён. Следил за мной? — Ты слишком сильно пахнешь, чтобы не заметить, — Юнги скривил губы. — От тебя несёт нарциссизмом и трусостью. Забавная комбинация. Прячешь свою ничтожность за красивой обёрткой и чужими страданиями. Каждое слово было точно отточенным кинжалом, и каждый кинжал попадал в цель. Не в сердце — его у Чонгука не было, — но в его самооценку, в его уверенность, что он — бог в этом маленьком мирке. Этот парень, этот Мин Юнги, видел сквозь него. И он не боялся говорить об этом. — Ты ошибаешься, — спокойно парировал Чонгук, делая глоток виски. Жидкость обожгла горло, но не принесла привычного успокоения. — Я не прячусь. Я просто беру то, что мне предлагают. Люди сами отдают свою любовь, свою преданность. Я лишь принимаю этот дар. — Дар? — Юнги фыркнул. — Ты вымогаешь его. Ты играешь на их слабостях, как последний шлюха, торгующий иллюзиями. Ты заставляешь их верить, что они особенные, а потом с наслаждением наблюдаешь, как они разбиваются, когда понимают, что были просто развлечением. Это не сила, Чонгук. Это патология. Чонгук почувствовал, как по спине пробежала холодная дрожь. Не страха, а возбуждения. Никто никогда не говорил с ним так. Никто не осмеливался. Все либо обожали его, либо боялись. Этот… этот Юнги презирал его. И в этом презрении была какая-то дикая, животная искренность. — Ты говоришь так, будто знаешь меня, — сказал Чонгук, наклоняясь через стол. Их лица разделяли теперь лишь сантиметры. Он мог чувствовать лёгкий, горьковатый запах табака, исходящий от Юнги. — Мне не нужно знать тебя, — прошипел Юнги. Он не отодвинулся. Его глаза сузились. — Мне достаточно видеть результат твоего «творчества». Я видел того парня. Чимина. Видел, как он смотрел на тебя. В его глазах был целый мир. А сейчас в них, наверное, одни осколки. И ты наслаждаешься этим, да? Чувствуешь себя могущественным? Впервые за этот вечер Чонгук почувствовал неконтролируемую эмоцию. Небольшой, но острый укол раздражения. Он не хотел, чтобы этот циник, этот ненавистник, произносил имя Чимина. Это было его. Его трофей. Его сломленная игрушка. — Чимин не твоего ума дело, — голос Чонгука потерял свою бархатистую оболочку, в нём зазвенела сталь. — Ага, — Юнги усмехнулся, и в этой усмешке было торжество. — Попал в точку? Тронул за больное? Боишься, что кто-то посмотрит на твой сломанный фарфор и увидит не искусство, а просто мусор? Чонгук резко встал. Стул с грохотом отъехал назад. Он больше не мог сидеть. Он стоял над Юнги, пытаясь подавить его своим ростом, своей энергией. Но Юнги лишь закинул голову, бросая вызов снизу вверх. Он был меньше, хрупче, но его дух был твёрже стали. — Ты ничего не понимаешь, — сквозь зубы проговорил Чонгук. — В твоём мире всё просто. Чёрное, белое. Но есть оттенки. Есть люди, рождённые, чтобы брать, и люди, рождённые, чтобы отдавать. Это естественный порядок вещей. — Есть люди, — медленно, с расстановкой сказал Юнги, тоже поднимаясь, — и есть моральные уроды. И я с последними не общаюсь. Он развернулся, чтобы уйти. Но Чонгук не мог этого допустить. Это поражение. Признание того, что этот… этот никто сумел его задеть, вывести из равновесия. — Боишься? — бросил он ему вслед, используя свой коронный приём. Юнги остановился. Повернул голову. Его взгляд был ледяным. — Нет. Мне просто противно. Ты как таракан — вроде мелкий и ничтожный, но настырный и вызываешь омерзение. Не трать на меня своё время, Чонгук. Я не из тех, кого можно купить красивыми глазами или сломать жестокостью. Я тебе не по зубам. И он ушёл. Прошёл сквозь толпу, не оглядываясь, оставив Чонгука одного в центре бара с кипящим от ярости и чего-то ещё, похожего на одержимость, разумом. Чонгук с силой швырнул свой бокал об стену. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков с оглушительным треском. Музыка на секунду смолкла, все обернулись. Но он не видел их. Он видел только спину Юнги, исчезающую в дверном проёме. Он достал пачку сигарет. Руки дрожали. Он не мог унять эту дрожь. Этот парень... Мин Юнги... Он был другим. Он был противоядием от всей той слащавой преданности, что окружала Чонгука. Он был вызовом. Самой опасной игрой из всех возможных. И Чонгук должен был его сломать. Не для того, чтобы обладать. А для того, чтобы доказать. Доказать себе, что он всё ещё бог. Что нет такой души, которую он не сможет подчинить. Он вышел на улицу. Ночной воздух был холодным, он обжигал лёгкие. Он закурил, затягиваясь так глубоко, что закружилась голова. Он должен был узнать о нём всё. Каждую мелочь. Каждую слабость. Его телефон завибрировал. Он посмотрел на экран. Сообщение от одной из своих бесчисленных «поклонниц». Раньше это льстило. Сейчас вызывало тошноту. Он заблокировал номер. Мысли вертелись вокруг двух людей. Чимин, чья сломленная фигура на полу вызывала у него лишь скуку. И Юнги, чей колючий взгляд заставлял кровь бежать быстрее. Он позвонил Намджуну. — Намджун. Мне нужна информация об одном человеке. Мин Юнги. На том конце провода повисла пауза. — Чонгук... Оставь его. Он не из нашего круга. Он... другой. — Именно поэтому он мне и интересен, — голос Чонгука был тихим, но полным решимости. — Найди всё, что можно. Я жду. Он положил трубку. План уже начинал формироваться в его голове. Жестокий, изощрённый, беспроигрышный. Он заставит Юнги смотреть на него. Заставит его чувствовать. Даже если это будет ненависть. Это уже будет что-то. А из ненависти до одержимости — один шаг. Но сначала он должен был убедиться, что старая игрушка больше не будет мешать. Он набрал номер Чимина. Тот взял трубку после второго гудка. Голос его был безжизненным, пустым. — Алло? — Чимин, — сказал Чонгук, вкладывая в свой голос ту самую, обманчивую нежность, которая когда-то свела Чимина с ума. — Ты в порядке? Он знал, что не в порядке. Он слышал эту мёртвую тональность. И ему было приятно это слышать. Это подтверждало его силу. — Я... да. В порядке. — Хорошо, — Чонгук позволил себе лёгкую, почти ласковую улыбку, хотя Чимин не мог её видеть. — Я просто позаботься о тебе. Ты ведь знаешь, ты для меня особенный. Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Этих слов было достаточно. Они подольют масла в огонь надежды, который он сам и потушил. Чимин будет мучиться ещё сильнее, разрываясь между болью правды и сладким ядом лжи. Он будет привязан к нему ещё долго. Как заложник. Чонгук закинул голову и посмотрел на ночное небо. Звёзд не было видно из-за городской засветки. Только мутное, оранжевое марево. Охота началась. И на этот раз он имел дело не с беззащитной ланью, а с диким волком. Но именно это и делало игру по-настоящему интересной. Он чувствовал прилив адреналина, которого не испытывал годами. Мин Юнги стал его новой навязчивой идеей. И Чонгук не успокоится, пока не сломает его, не посмотрит в эти полные ненависти глаза и не увидит в них своё собственное отражение — поверженное, подчинённое, или, что было бы страннее всего... равное. А в своей квартире Чимин сидел на полу, сжимая в руках телефон. Его щёки снова были мокрыми. Эти слова... «Ты для меня особенный»... Они были ядом. Но он был готов пить этот яд снова и снова, лишь бы слышать его голос. Он был сломан. И он понимал это. Но понимание не делало боль меньше. Оно лишь заставляло ненавидеть себя за свою собственную слабость. Он был всего лишь эхом былой драмы, в то время как главное действие только начиналось. Он подполз к комоду, где в шкатулке лежали безделушки, подаренные Чонгуком. Билеты в кино, высохший цветок, записка с ничего не значащей шуткой. Для Чимина это были священные реликвии. Теперь он смотрел на них и видел лишь реквизит для спектакля, в котором он играл роль дурака. Он с силой швырнул шкатулку об стену. Дерево раскололось, безделушки разлетелись по комнате. Но даже в этом акте ярости не было освобождения. Только ещё большая пустота. Он понимал, что должен собраться. Должен жить дальше. Но как жить, когда твоё будущее, твои мечты, всё было завязано на одном человеке? Чонгук был не просто любовью. Он был вселенной Чимина. А теперь эта вселенная схлопнулась, оставив после себя лишь холод и мрак. Он дополз до кровати и снова рухнул на неё, уткнувшись лицом в подушку, которая всё ещё хранила едва уловимый запах одеколона Чонгука. Это был запах предательства. Запачь его конца.

***

На следующее утро Чонгук проснулся с чётким планом. Информация от Намджуна уже ждала его. Мин Юнги. Художник-граффитист. Работает тату-мастером в подпольном салоне «M.G». Живёт один в студии в районе Хондэ. Из семьи среднего класса, порвал с родителями из-за своего «деструктивного образа жизни». Несколько приводов в полицию за вандализмом и участие в несанкционированных акциях протеста. Друзей мало, предпочитает одиночество. Не был замечен в серьёзных отношениях. «Интересно», — подумал Чонгук, — одинокий. Социальный изгой. Со своими принципами, – озвучил он шёпотом. Это усложняло задачу. На такого человека нельзя было повлиять через его окружение. Нельзя было купить деньгами или запугать связями. Его слабостью были его убеждения. Его ненависть к системе, к фальши, к таким, как Чонгук. Значит, нужно было играть на этом. Чонгук принял душ, оделся с безупречной простотой — чёрные джинсы, чёрная футболка, кожаная куртка. Он выглядел опасно и притягательно. Он знал это. Его целью был салон «M.G». Он нашёл его без труда — неприметная дверь в подвале, отмеченная лишь маленькой неоновой табличкой. Внутри пахло краской, антисептиком и сигаретным дымом. Музыка — какой-то тяжёлый экспериментальный рок — гремела на полную громкость. Стены были расписаны агрессивными граффити. В салоне было несколько мастеров, но Чонгук сразу увидел Юнги. Тот сидел на вращающемся стуле, склонившись над эскизом, в наушниках, полностью отгородившись от мира. Чонгук медленно прошёл через зал, чувствуя на себе любопытные взгляды других мастеров. Он подошёл к Юнги и остановился перед ним. Юнги поднял глаза. Узнал его. Ни тени удивления. Только раздражение. Он снял наушники. — Ты что, преследователь? — спросил он без предисловий. — Клиент, — улыбнулся Чонгук. — Хочу татуировку. — Я тебя не обслуживаю, — Юнги вернулся к своему эскизу. — Я заплачу втрое больше твоего обычного тарифа. — Мне плевать на твои деньги. — Я буду настаивать, — голос Чонгука стал тише, но твёрже. — Я могу сделать твою жизнь здесь... сложной. У меня есть связи. Я могу убедить хозяина этого места, что ты приносишь ему проблемы. Юнги медленно отложил карандаш. Его глаза вспыхнули холодным огнём. — Это шантаж? — Это бизнес, — парировал Чонгук. — Ты делаешь тату. Я плачу. Всё просто. Или ты боишься провести несколько часов в одной комнате со мной? Боишься, что твоя ненависть ко мне даст трещину? Это была ловушка. Вызов, на который такой гордый человек, как Юнги, не мог не поддаться. Он ненавидел Чонгука, но ещё больше он ненавидел выглядеть слабым. — Хорошо, — прошипел Юнги. — Но только тату. Никаких разговоров. Ты говоришь, что хочешь, я делаю. Понятно? — Понятно, — Чонгук улыбнулся, чувствуя первую победу. Он сел в кресло и расстегнул рубашку, оголив грудную клетку. — Я хочу здесь. Ворону. Юнги фыркнул. — Банально. Ворона — символ смерти. Думал, ты будешь оригинальнее. — Не смерть, — поправил его Чонгук, глядя ему прямо в глаза. — А интеллект. Выживание. Всевидящее око. Та, что питается падалью. Нарисуй мне такую. Юнги на мгновение замер, изучая его. Казалось, он впервые действительно увидел в Чонгуке не просто куклу, а нечто большее. Нечто тёмное и сложное. — Ладно, — коротко кивнул он. — Придумаю эскиз. Возвращайся через неделю. — Я буду завтра, — сказал Чонгук, вставая. — Чтобы утвердить эскиз. Он не ждал ответа, повернулся и ушёл. Он оставил Юнги в состоянии смятения и ярости. И это было именно то, чего он хотел. Весь день Чонгук провёл в состоянии приятного возбуждения. Он думал о Юнги. О том, как тот смотрел на него — не с обожанием, а с ненавистью, смешанной с любопытством. Это было ново. Это было пьяняще. Он почти забыл о Чимине. Почти. Поздно вечером, сидя дома с бокалом вина, он получил сообщение от Тэхёна. «Чимин в больнице. Передозировка снотворного. Врачи говорят, не критично, но он в тяжелом состоянии. Ты в курсе?» Чонгук прочитал сообщение. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он сделал глоток вина. Вкус был насыщенным, терпким. Он не ответил Тэхёну. Вместо этого он подошёл к окну и снова посмотрел на город. Мысли его были ясны. Чимин пытался покончить с собой. Из-за него. Это была окончательная победа. Абсолютное доказательство его власти. Он чувствовал не вину, а удовлетворение. Глубокое, тёплое, сладостное удовлетворение. Его эксперимент дал блестящие, почти поэтичные результаты. Он не просто сломал Чимина. Он уничтожил его. Он знал, что должен будет навестить его в больнице. Сыграть роль обеспокоенного, любящего человека. Это будет последний, изящный штрих в этой картине. Он заставит Чимина чувствовать себя виноватым за свою попытку самоубийства. Заставит его извиняться за свою слабость. А потом... потом он полностью сосредоточится на Юнги. На его новом проекте. Его самом амбициозном и сложном. Он налил себе ещё вина. Вечер был прекрасным. Он чувствовал себя живым. По-настоящему живым. В мире, полном сломленных душ и предсказуемых эмоций, он наконец-то нашёл того, кто мог бросить ему вызов. И он с нетерпением ждал момента, когда сломает его и добавит в свою коллекцию. А в больничной палате Чимин лежал под капельницей, глядя в белый потолок. Врачи промыли ему желудок. Он был жив. Он чувствовал слабость во всём теле и странное, отстранённое спокойствие. Боль притупилась. Теперь это была просто фоновая нота, гудящая где-то глубоко внутри. Он думал о Чонгуке. О его звонке. О словах «ты особенный». Теперь он понимал их истинный смысл. Он был особенным экспонатом в коллекции монстра. Самым сломленным. Самым униженным. И в этой мысли родилось нечто новое. Не надежда. Не любовь. А холодная, безжалостная ясность. Он увидел Чонгука таким, каким тот был на самом деле — пустотой, одержимой властью. И он понял, что его любовь была болезнью. А болезнь нужно лечить. Даже если лечение будет болезненным. Он не знал, хватит ли у него сил. Но он знал, что больше не хочет быть игрушкой. Он закрыл глаза, и впервые за долгое время его сон был без сновидений. Была только тьма. Но в этой тьме уже не было страха. Было решение. Где-то в другом конце города Мин Юнги, покрытый краской и чернилами, с ожесточением рисовал эскиз вороны. Острое перо, цепкие когти, глаз, видящий всё. Он ненавидел Чонгука. Но он также понимал, что этот человек — самый интересный субъект, который когда-либо появлялся в его жизни. И он, сам того не осознавая, уже начинал втягиваться в игру, правила которой диктовал Чон Чонгук. Игра только начиналась, и ставки в ней были выше, чем кто-либо мог предположить — души всех её участников.