Beware

Салон «M.G Хондэ» погрузился в гулкую тишину после хлопка двери. Грохот музыки, которую Юнги выключил одним резким движением, сменился натяжным молчанием, более громким, чем любой звук. Воздух был густ от запаха чернил, антисептика и невысказанных слов. Юнги стоял спиной к Чонгуку, методично протирая тату-машинку спиртом. Его движения были точными, почти хирургическими. Каждый жест говорил: «Ты — работа. Только работа». Чонгук сидел на кушетке, спина горела огнем, но эта физическая боль была ничто по сравнению с яростным унижением, которое пылало у него внутри. Он смотрел на изогнутую спину Юнги — на черные иероглифы, переплетающиеся с черепами и странными, изломанными крыльями на его предплечьях. Этот человек был ходячей картой боли. И почему-то именно это притягивало Чонгука с необъяснимой силой. — Ну что, — голос Юнги разрезал тишину, не оборачиваясь. — Будешь дорисовывать свою калеку или побежишь вытирать сопли своей жертве? Каждое слово было иглой. Острой, стерильной, вонзающейся точно в нерв. — Заткнись, — прошипел Чонгук, но в его голосе не было прежней ледяной власти. Была усталость. Глубокая, костная усталость. Юнги наконец повернулся. Он прислонился к столику с инструментами, скрестив руки. Его взгляд — темный, бездонный — изучал Чонгука без тени сочувствия, но и без отвращения. Как хирург изучает интересный клинический случай. — Забавно, — произнес он тихо. — Ты пришел ко мне за татуировкой, которая, как ты сам сказал, должна «напомнить о силе». О крыльях. А ведешь себя как побитая собака, которая только и умеет, что кусать тех, кто слабее. — Ты ничего не понимаешь, — Чонгук встал, резко, игнорируя боль в спине. Он был выше Юнги, физически мощнее, но в этот момент он чувствовал себя мелко, ничтожно. — Понимаю, — парировал Юнги. Его губы тронула легкая, кривая усмешка. — Понимаю прекрасно. Видал таких. Пустые внутри, как колодцы, засыпанные песком. И чтобы почувствовать хоть что-то, вы высасываете эмоции из других. Как вампиры. Только вампиры хоть честные паразиты. А вы еще притворяетесь, что делаете одолжение. Чонгук шагнул к нему. Расстояние между ними сократилось до полуметра. Он мог видеть мельчайшие детали на лице Юнги — тонкий шрам над бровью, темные круги под глазами, которые говорили о бессонных ночах, жесткую линию сжатых губ. Этот человек не боялся его. И в этом была странная, пьянящая свобода. — А ты? — выдохнул Чонгук. Его голос сорвался на хриплый шепот. — Ты что, святой? Судья? Смотришь на всех свысока со своей башни из чернил и боли? — Я не святой, — ответил Юнги спокойно. — Я просто честный. Я не притворяюсь, что вгоняю иглу в кожу из любви к искусству. Я делаю это за деньги. И чтобы заглушить собственных демонов. А ты… ты притворяешься, что контролируешь всё. А на деле не можешь контролировать даже свою жалость к самому себе. Это попало в самую точку. Чонгук почувствовал, как внутри что-то содрогнулось и треснуло, как лед на глубокой воде. Он отвернулся, сжав кулаки. Его взгляд упал на зеркало во всю стену, где отражалась его собственная спина — величественная, яростная птица с обрубленным, кровоточащим крылом. — Он назвал тебя наркоманом, — тихо сказал Юнги. — И был недалек от истины. Ты подсел не на вещества. Ты подсел на власть. На эту жалкую пародию на силу, когда ты можешь сломать того, кто и так на коленях. И теперь, когда один из твоих «проектов» посмел взбунтоваться, ты не знаешь, что делать. Потому что без своих жертв ты — ничто. — Молчи! — крик Чонгука прозвучал дико, отчаянно. Он схватил со стола банку с вазелином и швырнул ее в зеркало. Стекло не разбилось, но треснуло паутиной, исказив их отражения. — Ты думаешь, ты все знаешь? Ты думаешь, я такой от хорошей жизни? Что мне нравится быть этим… монстром? Тишина. Глубокая, водопадная. Юнги не ответил. Он просто ждал. И в этом молчаливом ожидании было больше силы, чем во всех криках мира. Чонгук медленно опустился на кушетку. Он сгорбился, уткнув лицо в ладони. Его широкие плечи, всегда такие невозмутимые, содрогнулись один раз, судорожно. — Они никогда не любили меня, — голос доносился из-за ладоней, приглушенный, чужой. — Мои родители. Не били, нет. Битье — это хоть какое-то внимание. Они… не замечали. Я был красивой картинкой в их идеальной жизни. Правильные школы, правильные кружки, правильные оценки. Как хорошо подобранный аксессуар. Любовь… — он горько усмехнулся. — Они не учили меня любви. Они учили меня функциональности. Ты полезен — ты существуешь. Ты перестаешь быть полезным — ты исчезаешь. Как старый диван, который выносят на помойку. Он поднял голову. Его глаза были сухими, но в них бушевала такая буря боли и гнева, что Юнги, привыкший ко всему, почувствовал ледяной ожог где-то глубоко внутри. — Я научился их системе. Прекрасно научился. Я стал самым полезным. Лучшим во всем. Но внутри… внутри была эта черная дыра. Пустота. Холод. И я понял, что могу заполнить ее только одним способом — заставляя других чувствовать то, что должен был чувствовать я. Их любовь, их обожание, их боль… это было как тепло. Временное, жалкое, но тепло. Я влюблял в себя. Я делал так, чтобы они нуждались во мне, как в воздухе. А потом… потом я бросал их. Потому что в тот момент, когда они полностью ломались, я на секунду чувствовал… силу. Мимолетную, ядовитую силу. Я думал, что если соберу достаточно таких сломанных душ, то смогу наконец согреться. Но дыра только становилась больше. Он говорил монотонно, как зачитывая клинический диагноз. Но каждое слово было окровавленным осколком его собственной души, который он впервые вытаскивал наружу. Юнги медленно подошел и сел на табурет напротив, не сводя с него темного, неотрывного взгляда. — И он? Чимин? — спросил он тихо. — Он был чем-то особенным в этой коллекции? Чонгук закрыл глаза. — Он был… самым стойким. И самым наивным. Он верил, что где-то во мне есть свет. Что он сможет его найти. И я… я позволил ему верить. Потому что его вера горела так ярко. Она согревала. А когда она начала угасать, я пытался ее раздуть — ложью, полуправдой, редкими вспышками ложной нежности. Это был мой самый долгий проект. И самый постыдный. Он открыл глаза и посмотрел прямо на Юнги. И в его взгляде была не привычная манипуляция, а что-то новое, хрупкое и страшное — голое отчаяние. — А ты… ты не веришь в мой свет. Ты даже не ищешь его. Ты видишь меня. Таким, какой я есть. Гнилую, пустую сердцевину. И почему-то… почему-то меня тянет к тебе. Не как к татуировщику. Как к тебе. К твоей… честности. К твоей жестокости, которая не притворяется добротой. Ты не боишься меня. И ты не любишь меня. И в этой… в этой чистоте отношения, как на битом стекле, я чувствую что-то настоящее. Впервые за всю жизнь. Слова повисли в воздухе, хрупкие и опасные, как лезвия. Юнги долго смотрел на него, его лицо было каменной маской. Потом он медленно поднял руку и, почти не касаясь, провел кончиками пальцев по воспаленным, незаконченным линиям на спине Чонгука. Чонгук вздрогнул — не от боли, а от неожиданности этого жеста, лишенного какого бы то ни было утешения, но и не являвшегося агрессией. — Знаешь, что самое страшное в людях, которых не научили любить? — тихо спросил Юнги. Его голос был низким, как далекий гром. — Они учатся симулировать любовь так мастерски, что сами начинают в это верить. Они строят целые вселенные из мимикрии. И когда кто-то разрушает эту иллюзию… они либо ломаются окончательно, либо становятся настоящими монстрами. Ты выбрал второе. Но даже монстр, если присмотреться, — всего лишь раненый зверь, который не знает, как иначе выжить. Он отнял руку. — Я не спасу тебя, Чонгук. Никто не спасет. Потому что спасение — это внутренняя работа. А ты даже не знаешь, с чего ее начать. Ты ищешь не любви, а подтверждения своей силы. И даже сейчас, рассказывая мне это, ты надеешься вызвать во мне… что? Жалость? Интерес? Еще одну эмоцию, которую ты сможешь присвоить? Чонгук покачал головой, и в его глазах вспыхнуло что-то отчаянно искреннее. — Нет. Я… я не знаю, что я надеюсь вызвать. Может, просто хочу, чтобы кто-то знал. Чтобы кто-то видел. Без прикрас. Без лжи. Даже если этот кто-то презирает меня. Это будет… правда. А правды в моей жизни было так мало. Юнги отвернулся, взял со стола пачку сигарет, вытряхнул одну и закурил. Дым заклубился в тихом воздухе салона, смешиваясь с запахом крови и антисептика. — Есть старая цитата, — произнес он, глядя на дымное кольцо. — «Мы все — сломанные часы, пытающиеся показать правильное время, ударяя по циферблату молотком». Ты не уникален в своем повреждении, Чонгук. Ты просто более изощренный в способах причинять боль. И себе, и другим. Он повернулся к нему снова, и в его взгляде появилась странная, почти невыносимая пронзительность. — Ты говоришь, что тянется ко мне. Но что ты на самом деле хочешь? Чтобы я стал твоим новым проектом? Чтобы ты попытался сломать и меня? Или чтобы я, видя всю твою гниль, все равно потянулся к тебе? Чтобы подтвердил, что даже в самом отвратительном есть что-то, достойное… если не любви, то внимания? Чонгук молчал. Он смотрел на Юнги, и впервые за многие годы он чувствовал себя полностью обнаженным. Без масок, без козырей, без власти. И это было страшно. Но также — невероятно освобождающе. — Я не знаю, — честно признался он. — Но когда ты вонзаешь иглу… это больно. Но это честно. Ты не обещаешь, что будет не больно. Ты не притворяешься, что делаешь это для моего блага. Ты просто делаешь. И в этой боли… я чувствую себя реальным. Не картинкой. Не функцией. А живым, страдающим куском плоти. И это… это лучше, чем вся та ложь, в которой я жил. Юнги затянулся, прищурясь. — Боль — плохой заместитель чувств. Но для тех, кто ничего другого не знает, она становится единственной реальностью. Твоя проблема не в том, что ты не умеешь любить. Твоя проблема в том, что ты боишься быть любимым. Потому что если кто-то полюбит тебя настоящего — того, кого ты сам ненавидишь, — то вся твоя конструкция рухнет. И ты останешься нагим перед пустотой, которую сам и создал. Он встал, подошел к треснувшему зеркалу, коснулся пальцем паутины трещин. — Ты разбил это, — сказал он. — Потому что не мог вынести своего отражения. Но разбитое зеркало отражает еще больше осколков. Тысячи маленьких уродливых Чонгуков. И от них не убежишь. Чонгук тоже встал. Он подошел к Юнги вплотную, так близко, что чувствовал тепло его тела и запах табака, смешанный с чем-то горьким, как полынь. — А ты? — спросил он, почти шепотом. — Что ты видишь в этих осколках? Юнги медленно повернулся к нему. Их взгляды встретились — один, полный яростной, отчаянной жажды, другой — непробиваемой, холодной ясности. — Я вижу того, кто платит за сеансы, — безжалостно ответил Юнги. — И того, кто, возможно, когда-нибудь поймет, что татуировка на коже не исправит татуировку на душе. А теперь садись. Твоя ворона ждет. Ее крыло нужно закончить. Калеками быть нехорошо. Даже символическим. Это не было прощением. Не было принятием. Это была граница — четкая, железная. Но в ней, в этой жестокой честности, Чонгук почувствовал что-то, что было похоже на странную, извращенную форму заботы. Не «я помогу тебе», а «я не позволю тебе остаться в этом уродстве, даже если оно на твоей же шкуре». Он сел на кушетку, подставив спину. Зашипела машинка. Игла вонзилась в кожу, принося знакомую, очищающую боль. Чонгук закрыл глаза. И впервые за много лет он не думал о том, как контролировать ситуацию. Он просто чувствовал. Боль. Унижение. Странное, тянущееся чувство к человеку, который не давал ему ничего, кроме этой жестокой правды. А где-то в другом конце города, в комнате дешевого мотеля, Чимин лежал в темноте, прижимая к груди блокнот с цитатами. Он не знал, что в этот самый момент человек, которого он любил и ненавидел, впервые в жизни раскрывал свою душу другому. И что это раскрытие было более интимным, чем любая физическая близость, которую они когда-либо делили. И пока игла Юнги вырисовывала перья на обрубленном крыле, Чонгук думал о странной иронии судьбы. Он потратил годы, чтобы заставить кого-то любить иллюзию. И теперь его, настоящего, видел только тот, кто не способен дать даже этой иллюзии. Но в этом невыносимом, честном взгляде было больше человечности, чем во всех слезах Чимина, вместе взятых. «Может, любовь — это не то, что дают, — промелькнула у него мысль, острая, как игла. — Может, любовь — это то, что видят. Даже самое уродливое. И не отворачиваются». Но он тут же прогнал эту мысль. Слишком опасно. Слишком больно. Лучше привычная, холодная пустота. Лучше власть. Лучше боль, которую он причиняет, чем боль, которую чувствует. Игла вонзалась снова и снова, заполняя пустоту на коже черными чернилами. Но пустоту внутри она заполнить не могла. Она только подчеркивала ее, как черная рамка подчеркивает бледность картины. А Юнги, ведя линию, думал о том, что некоторые раны слишком глубоки, чтобы их можно было зашить. Их можно только украсить — чтобы, глядя на шрам, человек помнил, где проходит трещина в его собственной душе. И, возможно, однажды решится заглянуть в нее. Не для того, чтобы найти свет. А для того, чтобы наконец признать: да, здесь темно. И это — начало.

***

Дождь начался на третий день жизни Чимина в мотеле. Он стучал по жестяной крыше, как будто хотел пробить ее и смыть его, вместе с его позором и тоской, в канализацию. Вода текла по запотевшему окну, искажая огни ночного города в слепые, расплывчатые пятна. Так же слепо и расплывчато было всё внутри него. Он лежал, уставившись в потолок, когда телефон завибрировал. Не Чонгук. Никогда Чонгук. Имя на экране заставило его сердце сделать странный, неуверенный толчок: Намджун. Намджун. Друг Чонгука. Точнее, единственный человек, которого Чонгук терпел рядом долгие годы. Не друг, нет — Чонгук друзей не имел. Скорее, стратегический союзник. Умный, спокойный, неэмоциональный. Зеркало, в котором Чонгук видел отражение не своей души, а своего интеллекта. Чимин всегда боялся его. Боялся его проницательного, оценивающего взгляда. Боялся, что Намджун видит его насквозь — видит эту жалкую, прилипчивую любовь и презирает его за слабость. Он взял трубку. Голос Намджуна был таким, каким и должен был быть — ровным, бархатистым, лишенным каких-либо острых углов. — Чимин. Я слышал, ты не появляешься. И Чонгук… не в своей тарелке. Что-то случилось? Простой вопрос. Но в нем была целая вселенная. «Я слышал» — от кого? От Чонгука? Маловероятно. «Не в своей тарелке» — это о Чонгуке? Тот, кто всегда был неприступной крепостью? И самое главное — почему звонит ему? Из вежливости? Из долголетнего, молчаливого наблюдения? Или потому что видит в нем слабое звено в цепи Чонгука? — Все в порядке, — автоматически ответил Чимин, и его собственный голос прозвучал хрипло, чужим. — Просто… устал. Пауза на другом конце провода была красноречивой. Она говорила: «Я знаю, что ты лжешь, но я вежливо сделаю вид, что верю». — Ты где? — спросил Намджун. — Дома? — Да, — солгал Чимин, и в ту же секунду ненавидел себя за эту слабость, за эту потребность прятаться. — Мне нужно передать тебе кое-что от Чонгука. Деловые бумаги. Он сказал, ты должен их подписать. Можно я заеду? Ненадолго. Ловушка? Проверка? Или просто предлог? Чимин не знал. Но слово «от Чонгука» сработало, как удар тока. Что-то от него. Пусть даже деловые бумаги. Пусть даже требование подписать что-то. Это было связью. Ниточкой. И Чимин, умирающий от жажды в пустыне своего отчаяния, ухватился за нее. — Ладно, — прошептал он. — Только… я не дома. Я в… — он назвал адрес мотеля, чувствуя, как по щекам ползут пятна стыда. Намджун не издал ни звука удивления. Просто сказал: — Через сорок минут. Он приехал ровно через сорок минут. Не на своей привычной дорогой машине, а на такси. В руках у него был не портфель, а бумажный пакет, из которого пахло… едой. Теплой, домашней едой. — Я подумал, ты, наверное, не ел нормально, — просто сказал Намджун, проходя в убогую комнату. Он осмотрелся одним беглым, аналитическим взглядом — смятую постель, пустые бутылки из-под воды, блокнот, раскрытый на середине. Его взгляд задержался на блокноте на долю секунды дольше, но лицо ничего не выразило. Он разложил на маленьком столе контейнеры: прозрачный суп, рис, тушеные овощи. Все просто, но от этого пахло невыносимо вкусно — пахло заботой, которой здесь не было места. — Бумаги? — спросил Чимин, стараясь звучать твердо. — Потом, — отрезал Намджун. Он сел на единственный стул и жестом пригласил Чимина сесть на кровать. — Сначала ешь. Ты похож на призрака. И Чимин ел. Медленно, с трудом глотая комки, которые хотели встать поперек горла. Он ел, а Намджун молчал. И в этом молчании не было давления. Не было оценки. Было просто… присутствие. Твердое, спокойное, как скала. И Чимин, который годами жил в урагане эмоций Чонгука — то ледяных, то обжигающих, — вдруг почувствовал, как что-то в нем начинает разжиматься. Не радость. Не облегчение. Просто прекращение боли. Как если бы тебя долго били, а потом вдруг перестали. Тишина после крика была оглушительной и целительной. — Он издевался над тобой, — тихо произнес Намджун, когда Чимин доел. Это не был вопрос. Это был факт. Чимин вздрогнул, но не стал отрицать. Он кивнул, уставившись в пустой контейнер. — Я знал. Всегда знал. Но… — он поднял глаза, и в них вспыхнул тот самый лихорадочный огонек зависимости. — Но ты не понимаешь. Он не всегда такой. Иногда… иногда он смотрит так, как будто… как будто хочет быть другим. Как будто прячется за этой маской. И я думал… я верил, что смогу его спасти. От него самого. Намджун медленно покачал головой. В его глазах не было ни жалости, ни осуждения. Была печальная, безжалостная ясность. — Чимин, есть старая восточная мудрость: «Нельзя спасти того, кто любит своё болото». Чонгук не прячется за маской. Он и есть маска. Настолько плотно приросшая, что под ней уже не осталось лица. Ты пытался полюбить то, чего не существует. А он позволил тебе пытаться, потому что твои попытки были доказательством его власти над иллюзией. Слова резали, но резали чисто, как скальпель хирурга, вскрывающий гнойник. И от этой боли было почти… хорошо. — А ты? — спросил Чимин, внезапно осмелев. — Почему ты с ним? Если ты всё видишь? Намджун задумался, его пальцы медленно провели по гладкой поверхности стола. — Я не с ним. Я рядом. Это разные вещи. Мы… полезны друг другу. Я ценю его ум, его хладнокровие в бизнесе. Он ценит мое отсутствие требований к его душе. Это чистый, прозрачный контракт. Без подводных течений. Без спасения. — Он посмотрел на Чимина. — В отличие от твоего контракта. Твой был договором с дьяволом, где ты расплачивался душой за призрачную надежду на любовь. Чимин почувствовал, как слезы, которых не было все эти дни, наконец подступили к глазам. Горячие, постыдные, горькие. — Я до сих пор люблю его, — прошептал он, и это признание, вырвавшееся наружу, было похоже на вытекание яда. — Я ненавижу его. Я боюсь его. Но я люблю его. Это болезнь. И у меня нет лекарства. Намджун молча встал, подошел к мини-холодильнику, достал бутылку воды и поставил перед Чимином. — Любовь не должна быть болезнью, Чимин. Она должна быть силой. Если она делает тебя слабее, уничтожает тебя — это не любовь. Это созависимость. Это духовное самоубийство. — А что мне делать? — голос Чимина сорвался в детский, потерянный плач. — Как это остановить? — Не знаю, — честно ответил Намджун. — Но первое правило лечения любой зависимости — сменить окружение. Убрать триггеры. Ты не можешь вылечиться от яда, продолжая его нюхать. Он вернулся к своему стулу и вытащил из внутреннего кармана пиджака тонкую папку. — Вот те «бумаги». Здесь нет ничего от Чонгука. Это информация о программе реабилитации. И билет в Пусан. В один конец. На завтра. Чимин уставился на папку, как на змею. — Зачем? Почему ты…? — Потому что я наблюдал за этим спектаклем, — тихо сказал Намджун. — И мне надоело быть зрителем. Может, я не могу спасти Чонгука. Но, может быть, я могу не дать ему окончательно уничтожить ещё одну жизнь. Это не благородство. Это… гигиена. Очистка совести. Прими это или выбрось. Решай сам. Он встал, чтобы уйти. И в этот момент Чимин, движимый внезапным, животным порывом, схватил его за руку. Рука Намджуна была теплой, сухой, устойчивой. — Не уходи, — прошептал он. — Побудь. Просто… побудь. Мне так страшно оставаться одному со своими мыслями. И Намджун остался. Он не обнял его. Не стал утешать. Он просто сел обратно и начал говорить. О бизнесе. О книгах, которые читал. О смешном случае в аэропорту. Его голос был ровным, монотонным, как шум дождя за окном. И этот шум, этот фон нормальности, начал затягивать рану в душе Чимина. Не заживлять — просто прикрывать, как временная повязка. Чимин слушал, уткнувшись лицом в подушку, и думал о Чонгуке. Каждая клетка его тела кричала о нем. Но рядом был Намджун — островок спокойствия в его бушующем море. И он использовал это спокойствие. Как наркоман использует метадон — не для излечения, а для того, чтобы продержаться, чтобы не сорваться, пока не появится настоящий наркотик. Он впитывал доброту Намджуна, эту странную, безэмоциональную заботу, и знал, что предает её. Потому что если бы Чонгук позвонил и сказал «вернись» — он бы ушел. Не задумываясь. Оставив Намджуна и его билеты, и его гигиену совести. Он был благодарен. И он был отравлен. И одно не отменяло другого.

***

Сеанс закончился глубокой ночью. Ворон на спине Чонгука был завершен. Он парил теперь в яростном, прекрасном порыве, каждое перо выписанное с хирургической точностью и артистической яростью. Боль была огненным таинством, через которое он прошел, не издав ни звука. Юнги отложил машинку, снял перчатки. Его руки — тонкие, жилистые, исписанные историями — дрожали от напряжения. Он отвернулся, закурил, глядя в черное окно, где отражались их смутные силуэты и красный огонек сигареты. — Готово, — сказал он, и в его голосе не было ни удовлетворения, ни усталости. Была пустота. Как после сильной грозы, когда воздух чист, но пахнет озоном и разрушением. Чонгук медленно поднялся. Он подошел к зеркалу, повернулся спиной. И замер. Птица, которая раньше была калекой, теперь была существом из мифа — раненой, но не сломанной, замершей в вечном, яростном взлете. Это было больше, чем татуировка. Это было признание. Признание его собственной поврежденности и его собственной, дикой силы. — Спасибо, — произнес он, и слово, столь простое, никогда не давалось ему с таким трудом. Юнги фыркнул, не оборачиваясь. — Не благодари. Я не делал это для тебя. Я делал это для неё. — Он кивнул в сторону рисунка. — Она заслуживала целостности. В отличие от своего носителя. Чонгук не обиделся. Напротив, горькая усмешка тронула его губы. В этой жестокой честности была какая-то… чистота. — Я заплачу втрое, — сказал он. — Заплатишь стандартный тариф, — отрезал Юнги. — Я не продаю индульгенции. И не принимаю оплату за попытки купить моё уважение. Чонгук повернулся к нему. В салоне горел только один боковой свет, отбрасывая глубокие тени на их лица. Они стояли в нескольких шагах друг от друга — два острова, окруженные морем молчания и боли. — Чего ты хочешь? — спросил Чонгук. — Если не денег. Если не… этого. — Он жестом показал на свою спину. Юнги наконец посмотрел на него. В его темных глазах бушевала внутренняя буря. Борьба была видна невооруженным глазом — напряжение в скулах, жесткая линия губ. — Я хочу, чтобы ты ушел, Чонгук. Чтобы ты забрал свои деньги, свою драму и свою токсичную пустоту и исчез. Потому что я… — он сделал паузу, и впервые его голос дрогнул, выдав слабину. — Потому что я начинаю видеть в тебе не только клиента. И это опасно. Для нас обоих. Признание, вырванное с кровью, повисло в воздухе. Чонгук почувствовал, как что-то внутри него — каменное, мерзлое — дрогнуло и дало трещину. Не радость. Не триумф. Нечто более сложное и хрупкое — облегчение от того, что он не один в этом падении. — Почему опасно? — тихо спросил он, делая шаг вперед. — Потому что я знаю, как заканчиваются истории с людьми вроде тебя! — выкрикнул Юнги, и его сдержанность дала трещину. В его глазах вспыхнул огонь — не гнева, а страха. Страха за самого себя. — Вы приходите, красивые и разбитые, и показываете свои шрамы, как дети показывают синяки, чтобы их пожалели. А потом, когда кто-то решает, что эти шрамы стоит поцеловать, а не просто констатировать, вы отшатываетесь и вонзаете нож! Потому что вам не нужна близость! Вам нужен свидетель вашего страдания! Зритель! А я… — его голос сорвался. — Я не хочу быть твоим зрителем, Чонгук. У меня своих драм хватает. Он говорил, и каждое слово было выстрадано, выжжено из него опытом, который Чонгук мог только угадывать. История с чернилами на коже, с ночами в одиночестве, с людьми, которые приходили и уходили, оставляя только новые рисунки и старые шрамы. Чонгук подошел вплотную. Он не касался его. Он просто стоял, дыша одним воздухом, глядя в эти полные боли и гнева глаза. — А если я не хочу свидетеля? — прошептал он. Его голос был хриплым, чужим. — А если я хочу… соучастника? — В чем? — с вызовом бросил Юнги. — В саморазрушении? В игре, где нет победителей, а только проигравшие? — В реальности, — сказал Чонгук. — Ты — единственный человек, который видит меня настоящего. Не того, кем я притворяюсь. Не того, кем меня хотят видеть. А того… пустого, жестокого, испорченного. И ты не бежишь. Ты не льстишь. Ты просто… видишь. И в этом взгляде, Юнги… в этом взгляде я впервые за долгие годы чувствую, что существую. Не как функция. Не как картинка. А как живой человек. Да, больной. Да, опасный. Но живой. Он поднял руку — медленно, давая тому время отшатнуться. Но Юнги не отшатнулся. Чонгук кончиками пальцев коснулся шрама над его бровью — легкое, почти невесомое прикосновение. — Кто тебя так? — тихо спросил он. Юнги закрыл глаза. Его ресницы, темные и длинные, задрожали. — Жизнь, — просто ответил он. — Она всех нас бьет. Просто некоторые предпочитают носить шрамы снаружи. Чтобы не забывать. Чтобы другие видели и держались подальше. — А я хочу быть ближе, — сказал Чонгук. И это была не манипуляция. Это была самая честная фраза, которую он произносил за всю свою жизнь. Юнги открыл глаза. В них была борьба, мука, страх. И что-то еще — крошечная, слабая искра чего-то, что могло быть надеждой. Или просто еще одной формой мазохизма. — Это плохая идея, — прошептал он. — Мы оба это знаем. — Да, — согласился Чонгук. — Ужасная идея. Но… — он сделал паузу, подбирая слова. — Есть цитата, которую я где-то читал: «Иногда два осколка, прижатые друг к другу под правильным углом, могут отразить целый мир». Мы — осколки, Юнги. Острые, опасные, режущие. Но, может быть… может быть, вместе мы сможем отразить что-то, что по отдельности не видно. Юнги смотрел на него долго-долго. Потом медленно, будто против собственной воли, поднял свою руку и положил ладонь на грудь Чонгука, прямо над сердцем. Он чувствовал его биение — быстрое, неровное, живое. — Я не буду тебя спасать, — предупредил он, и в его голосе была сталь. — Я не буду ждать тебя у порога. Я не буду прощать тебе подлостей. Если ты сделаешь мне больно, я уйду. И больше не вернусь. Никогда. — Я знаю, — кивнул Чонгук. И его сердце под той ладонью забилось сильнее — не от страха, а от чего-то нового, незнакомого. От хрупкого, страшного чувства, что ему выдали пропуск в реальный мир. С условиями. С границами. С правом другого на боль и на уход. Это был не контракт на любовь. Это был контракт на шанс. Хрупкий, как паутина. Дорогой, как жизнь. И оба знали, что шансы ничтожны. Что они, скорее всего, сожгут друг друга дотла. Но в этот момент, в тишине ночного салона, под взглядом черного ворона на спине, это был единственный свет во тьме. И они, два заплутавших во тьме путника, потянулись к нему. Каждый по своей причине. Каждый со своим страхом. Юнги наклонился вперед. Не для поцелуя. Он просто уперся лбом в плечо Чонгука. Жест усталости. Жест принятия. Жест поражения, которое могло стать началом чего-то нового. — Я, наверное, пожалею об этом, — прошептал он в кожу его плеча. — Я тоже, — честно ответил Чонгук, обвивая его рукой и чувствуя, как тот весь напряжен, как струна. — Но давай хотя бы попробуем пожалеть вместе. И они стояли так — два сломанных механизма, пытающихся сложиться в одно целое. Зная, что это невозможно. Зная, что это опасно. Но не имея сил отпустить. Потому что иногда даже ложный свет лучше полной темноты. Особенно когда ты знаешь, что темнота — это навсегда.

***

Чимин не поехал в Пусан. Билет лежал под подушкой, а папка с информацией о реабилитации — в мусорном ведре. Вместо этого он стоял под дождем напротив «M.G Хондэ», прячась в тени подъезда, как преступник. Он видел, как погас свет в основном зале. Видел, как долго горел свет в маленькой комнате на втором этаже — той, где, как он знал, жил Юнги. Он знал, что Чонгук там. Знание жгло его изнутри, как раскаленная кочерга. Он представлял себе картинки — одна уродливей другой. Чонгук, который никогда не позволял ему оставаться на ночь. Чонгук, который теперь, наверное, спит на простынях, пахнущих чернилами и чужим потом. Чонгук, который нашел того, кто не просит любви, а только честности. И Чимин ненавидел эту честность. Ненавидел её, потому что она была тем, чего он никогда не мог добиться. Он прождал до утра. До того момента, когда дверь салона открылась, и вышел Чонгук. Не один. С ним был Юнги. Они стояли на пороге, и между ними было пространство — не большое, но ощутимое. Но было и что-то еще… тишина, которая была полнее любых слов. Взгляд, которым они обменялись, прежде чем Чонгук развернулся и ушел. В этом взгляде не было страсти. Не было нежности. Было… понимание. Договоренность. Нечто, что связывало их крепче, чем любые клятвы. И Чимин, наблюдая за этим, почувствовал, как внутри него лопнула последняя плотина. Ревность, черная, ядовитая, слепая, залила его с головой. Это была не просто ревность к другому человеку. Это была ревность к другому Чонгуку. К тому Чонгуку, который мог стоять вот так, на рассвете, с другим мужчиной, и не играть, не манипулировать, а просто… быть. Этого Чонгука он никогда не знал. Этого Чонгука ему никогда не давали. Когда машина Чонгука скрылась за углом, Чимин вышел из тени. Юнги, который уже поворачивался, чтобы зайти внутрь, замер, увидев его. На его лице не было удивления. Была лишь усталая гримаса, как будто он ждал этого. Как будто знал, что призраки прошлого не уходят так просто. — Опять ты, — просто сказал Юнги. — Настойчивый, как дурная погода. Чимин подошел к нему вплотную. Дождь моросил, делая их волосы темными, лица — бледными и острыми. — Оставь его, — выпалил Чимин, и его голос был полон дрожи — от холода, от ненависти, от невыносимой боли. Юнги поднял бровь. —Оставь? Он что, моя собственность? Он пришел ко мне сам. И уйдет, когда захочет. Или когда я его выгоню. Это не твое дело. — Это моё дело! — крикнул Чимин, и слезы, наконец, хлынули у него из глаз, смешиваясь с дождем. — Потому что я люблю его! Я люблю его до дрожи в коленях, до тошноты, до потери рассудка! Я не могу без него дышать! Я не могу! А ты… ты что? Ты нашел в нем новую игрушку? Новый холст для своих язвительных чернил? Ты видишь, какой он на самом деле? Ты видишь, как он ломает людей? Юнги смотрел на него без тени сочувствия. Его взгляд был холодным, как скальпель. — Вижу. И ты — живое тому доказательство. Ты — его самое удачное творение. Шедевр саморазрушения. И знаешь что? Мне тебя не жалко. Потому что ты не жертва. Ты добровольный участник. Ты мог уйти. Мог. Но ты выбрал остаться и ждать крошек с его стола. А теперь, когда он нашел кого-то, кто не выпрашивает крошки, а требует целый хлеб на равных, ты пришел выть мне под дверью. Патетично. Каждое слово било точно в цель, но Чимин уже был за гранью боли. Он схватил Юнги за куртку. — Ты не понимаешь! Он не умеет любить! Он умеет только разрушать! Он разрушит и тебя! Зачем тебе это? Зачем ты лезешь в этот огонь? Юнги медленно, но неотвратимо освободился от его хватки. Его лицо было каменным. — Может быть, мне нравится огонь. Может быть, я сам из пепла. А может быть, я просто устал от людей вроде тебя, которые путают любовь с рабством и называют это преданностью. — Он сделал шаг назад, к двери. — Уходи, мальчик. Иди лечи свою зависимость. Он тебе не лекарство. Он — болезнь. И чем раньше ты это поймешь, тем больше шансов, что выживешь. — А тебе он что? — закричал ему вслед Чимин, его голос сорвался на истерический визг. — Здоровые отношения? Ты веришь, что сможешь его изменить? Спасти? Ты такой же дурак, как и я! Юнги остановился в дверях. Он обернулся, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то — не гнев, а глубокая, бездонная печаль. — Я не пытаюсь его изменить. И не пытаюсь спасти. Я просто даю ему шанс быть тем, кто он есть. Без прикрас. Без лжи. Без этих ваших дурацких надежд. И если он сожжет меня этим… что ж. По крайней мере, это будет честный огонь. А не та гнилая, удушающая тьма, в которой он держал тебя. Теперь уходи. И не приходи больше. В следующий раз я вызову полицию. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Чимин остался стоять под дождем один. Его крики, его слезы, его признания разбились о каменную стену безразличия Юнги. И он понял страшную вещь: Юнги был прав. Он не был конкурентом в борьбе за любовь Чонгука. Он был чем-то другим. Чем-то более серьезным и страшным. Он был выбором Чонгука. Выбором в пользу реальности, какой бы жестокой она ни была. А он, Чимин, был лишь воспоминанием о слабости. О лжи. О той иллюзии, от которой Чонгук, возможно, пытался уйти. И эта мысль была больнее всего. Больнее, чем измена. Больнее, чем брошенность. Осознание, что ты был не любовью всей его жизни, а самой большой ошибкой, от которой он пытается очиститься. Чимин медленно пошел прочь, по скользкому, мокрому тротуару. Дождь лил, смывая его слезы, но не смывая боль внутри. Он достал телефон. Набрал номер Намджуна. — Я… я поеду в Пусан, — прошептал он, когда тот ответил. — Но не сейчас. Через неделю. Мне нужно… мне нужно кое-что сделать перед этим. Он положил трубку, не слушая ответа. Он знал, что делает. Он знал, что это безумие. Но он не мог остановиться. Если он не может иметь Чонгука, то, по крайней мере, он может стать частью его истории. Даже если эта часть будет последней. Даже если она разрушит всё окончательно. Он направлялся не в мотель. Он направлялся в пентхаус Чонгука. У него все еще был код от служебного входа. И он знал, что сегодня, как и всегда по четвергам, там будет работать только уборщица, которую он сможет легко обойти. Он шел навстречу своей гибели. Добровольно. С открытыми глазами. Потому что жизнь без Чонгука была для него не жизнью, а медленным умиранием. И он предпочитал быстрый, яркий конец. Конец, который, возможно, заставит Чонгук хотя бы на секунду вспомнить о нем. Не с любовью. С ужасом. С гневом. С чем угодно. Лишь бы не с равнодушием. А в салоне, за закрытой дверью, Юнги прислонился к стене и провел дрожащей рукой по лицу. Разговор с Чимином оставил во рту вкус пепла и горечи. Он думал о Чонгуке. О его руке на своей груди. О его словах об осколках. «Правильно ли я сделал? — спрашивал он себя. — Или я просто сменил одну форму саморазрушения на другую?» Ответа не было. Была только тишина и растущее, ледяное предчувствие, что эта история не закончится хорошо. Что призраки, вроде того бледного, плачущего мальчика за дверью, не уходят просто так. Они возвращаются. И требуют свою долю боли. И он, Юнги, только что подписал контракт на участие в этой трагедии. Добровольно. С открытыми глазами.