Beware

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи тридцать две минуты тишины. Чимин отсчитывал время не по часам, а по пульсации боли в висках и тяжести в груди. Телефон лежал на столе, черный экран — вечное укоряющее зеркало его одиночества. Он просыпался с мыслью: "Может, сегодня". Засыпал с вопросом: "Почему не вчера?" На четвертый день утро началось не с надежды, а с осознания. Оно пришло тихо, как мороз, сковавший оконное стекло. Он сидел на краю кровати, и внезапно мысль, ясная и холодная, пронзила туман отчаяния: Он не придёт. Не позвонит. Никогда. Это не было истерикой. Это было математическое уравнение, наконец решившееся. Все данные были налицо: забытый ключ (который так и лежал на тумбочке, как улика), татуировка, которую скрывали, резкий отъезд, дни молчания. Ответ был очевиден и неумолим. Вместо слез наступила странная, леденящая пустота. Как будто все чувства — боль, страх, тоска — были дровами в печи, и они прогорели дочиста, оставив после себя лишь горстку холодного пепла. Он поднялся и пошел в ванную. Умылся. Посмотрел в зеркало. Человек, который смотрел на него обратно, был незнакомцем. Бледная кожа, тени под глазами, глубокая трещина между бровей от постоянного напряжения. "Кто ты?" — спросил он беззвучно. Ответа не было. Он вернулся в комнату и сел за компьютер. Не думал, просто действовал на автопилоте. Набрал в поиске: "M.G Хондэ расписание". Нашел. Работают с 12 до 22. Он посмотрел на часы. 10:47. Он оделся. Просто джинсы и свитер. Взял ключ со стола, сунул его в карман. Его движения были лишены энергии, но точны, как у солдата, идущего на последнее задание. Он вышел на улицу. Солнце светило, люди смеялись. Он шел сквозь этот нормальный мир, как призрак. Его цель была одна — увидеть. Увидеть правду своими глазами. Чтобы убить последнюю, самую живучую надежду, которая пряталась где-то в самых темных уголках его души. Когда он увидел неприметную дверь с узнаваемой вывеской, его сердце не заколотилось. Оно просто тяжело и глухо качнулось в груди, как маятник. Он толкнул дверь. Грохот музыки, запах чернил и антисептика обрушились на него. И потом — картина, которая навсегда врезалась в его сетчатку. Чонгук. Полуобнаженный. Лежащий на кушетке лицом вниз. Его спина, красная и воспаленная, была полотном для черного, яростного искусства. И над ним, склонившись, с тату-машинкой в руке — тот самый человек с фотографии. Юнги. Но это была не просто картина сеанса. Это была картина интимности. Такая плотная, такая заряженная, что она висела в воздухе, как электричество перед грозой. Чонгук что-то сказал, его голос, приглушенный, но знакомый до боли. Юнги ответил — резко, отрывисто. И потом — та тишина, что громче любой музыки. И взгляд. Взгляд, которым Юнги смотрел на спину Чонгука. Не как на клиента. Как на что-то... значимое. А потом Чонгук перевернулся. Сел. И схватил Юнги за запястье. Время замедлилось. Чимин видел, как пальцы Чонгука сомкнулись вокруг тонкой, но сильной кисти в черной перчатке. Видел, как мускулы на его предплечье напряглись. Это не было агрессией. Это было... требованием внимания. Требованием, обращенным к тому, чье внимание, видимо, чего-то стоило. И выражение на лице Чонгука. Чимин никогда не видел его таким. Это не была холодная маска, не было скучающего превосходства. Это была смесь ярости, боли и какого-то дикого, животного интереса. Так смотрят на достойного противника. Так смотрят на того, кто важен. В этот момент что-то внутри Чимина — последняя хрупкая перегородка, отделявшая его от полного краха, — с треском рухнула. Он не просто увидел измену. Он увидел иерархию. Он был внизу. Где-то в самом низу. А этот угрюмый тату-мастер с руками, покрытыми чернилами, был там, наверху, где бьется настоящая жизнь, где идут настоящие битвы, где Чонгук позволяет себе чувствовать. — Чимин? Его собственное имя, произнесенное Чонгуком, прозвучало как выстрел. Оно вернуло его в реальность, жестокую и неумолимую. Он видел, как маска мгновенно сползла на лицо Чонгука — раздражение, досада, смущение (не за него, никогда за него, а за то, что его застали в такой момент). Юнги отступил, его лицо исказила гримаса отвращения. — Великолепно. Собрался полный комплект. Слова долетели до Чимина сквозь гул в ушах. Он открыл рот, но звук не выходил. Только шепот, сорвавшийся с пересохших губ: — Что... что это? — Уходи, Чимин. — Голос Чонгука был плоским, ледяным. Приказ. Как собаке. И тут внутри Чимина что-то вспыхнуло. Не надежда — ее не было. Не любовь — она умерла. Вспыхнула ярость. Горькая, отчаянная, поздно пришедшая ярость униженного. — Ты...ты делаешь татуировку? Ты сказал, что ненавидишь, когда тебя трогают. Ты... ты никогда не позволял мне... Он не смог договорить. Комок подступил к горлу. — Это не твое дело, Чимин. — Тот же лед. Та же отстраненность. — Нет! — Крик вырвался сам, полный надрыва. Он сделал шаг вперед, его взгляд метался между двумя мужчинами. — Кто он? Почему он? Почему ему можно, а мне нет? Юнги скривил губы. — Парень, ты ошибся дверью. Здесь нет ничего для тебя. Ты просто зритель в чужом спектакле. И тебе не понравится концовка. Каждое слово было точным ударом. Зритель. В чужом. Он всегда им был. Краем глаза он видел, как Чонгук встает, его движения скованны от боли, но быстры, полны решимости прекратить этот «спектакль». — Чимин, хватит. Ты делаешь из себя посмешище. Посмешище. Вот он, окончательный вердикт. Не больной, не несчастный влюбленный. Посмешище. И вдруг Чимин засмеялся. Звук был ужасным — хриплым, надтреснутым, без капли веселья. — Я? А ты? Ты, который бегает к какому-то тату-мастеру, как... как наркоман за дозой! Он тебя ненавидит! Я вижу это в его глазах! А ты... ты ползаешь перед ним, как... Он не успел закончить. Железная хватка вцепилась ему в руку выше локтя, больно, до синяков. Чонгук рванул его к себе, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Глаза Чонгука горели не просто гневом. В них была ненависть. Настоящая, кипящая ненависть за то, что он посмел это высказать. За то, что сорвал покров. За то, что увидел его унижение. — Заткнись. Сейчас же. Чимин замолчал. Древний, животный страх парализовал его. Страх перед хищником. Он позволил, чтобы его поволокли к выходу. Проходя мимо Юнги, он услышал тихий, язвительный голос, обращенный к Чонгуку: — И ты уходишь? Сеанс не закончен. Твоя ворона останется калекой. Недоношенной. Чонгук замер. Не глядя на Юнги, он бросил через плечо: — Это может подождать. — Может? — усмешка в голосе Юнги была слышна отчетливо. — Или ты просто бежишь? Бежишь от того, что он сказал? От правды? Чимин почувствовал, как рука Чонгука на его руке сжалась еще сильнее. Но он не ответил. Он просто вытолкнул Чимина на улицу, в ослепительный, нелепый солнечный свет. Дверь захлопнулась, отсекая мир, в котором остался Юнги. Мир, в котором у Чонгука была настоящая жизнь. Поездка в машине прошла в гробовом молчании. Чимин смотрел в окно, но не видел улиц. Он видел только спину Чонгука, покрытую чужой работой. И его руку, сжимающую чужое запястье. Когда машина резко остановилась у его дома, Чонгук даже не заглушил мотор. — Выходи. Чимин не двигался. Он повернул голову и посмотрел на Чонгука. Впервые за долгое время он смотрел на него не как на божество, а как просто на человека. Жестокого, пустого, красивого и безнадежно испорченного человека. — Ты ненавидишь меня, да? — спросил он тихо. Не как жертва. Как констатация факта. Чонгук вздохнул, раздраженно. — Не начинай снова, Чимин. — Нет, ответь. Ты ненавидишь меня за то, что я тебя люблю? За то, что я вижу в тебе то, чего нет? За то, что я — твое самое жалкое и постыдное творение? Чонгук резко повернулся к нему. Его глаза сузились. — Ты перестанешь нести этот бред? Ты устал. Ты в истерике. Иди домой и остынь. — А потом?— голос Чимина оставался удивительно ровным. — Потом я позвоню, извинюсь, и мы вернемся к тому, что было? К тому, как ты игнорируешь меня, а я жду? К тому, как ты идешь к нему, а я сижу с твоей футболкой и нюхаю твой запах, как клей? В глазах Чонгука промелькнуло что-то — не раскаяние, а скорее... отвращение. Отвращение к этой картине, к этой степени его власти, которая вдруг стала видимой и постыдной. — Все кончено,Чимин, — сказал он, и в его голосе впервые зазвучала не манипуляция, а простая, грубая правда. — Ты надоел. Ты стал... невыносим. Уходи. Два слова. «Уходи» и «Надоел». Они повисли в воздухе салона машины, как приговор. Чимин медленно кивнул. Он открыл дверь и вышел. Он не оглянулся. Он услышал, как машина рванула с места и растворилась в потоке машин. Он стоял на тротуаре. Солнце припекало макушку. В кармане он нащупал холодный металл ключа. Он вынул его, посмотрел на него при ярком свете дня. Простой стальной ключ. От чего? От сейфа? От какого-нибудь хранилища? Или просто от забытой двери? Не важно. Он подошел к сточному люку у тротуара и присел на корточки. Задержал ключ на ладони на секунду, почувствовал его вес. Потом разжал пальцы. Ключ звякнул о железо, подпрыгнул и исчез в темной щели. Звук его падения был быстрым и окончательным. Чимин выпрямился. В груди не было ни боли, ни гнева. Была лишь огромная, всепоглощающая усталость. Он посмотрел на свою дверь. Он не хотел туда идти. Там были стены, которые видели все его унижения. Там пахло отчаянием и ожиданием. Он повернулся и пошел прочь. Не домой. Просто прочь. Он не знал куда. Но впервые за долгое время он шел, не оглядываясь назад. Не надеясь на звонок. Не боясь его отсутствия. Он был пуст. Но в этой пустоте, как ни парадоксально, было больше покоя, чем во всей его прежней жизни, полной ложной надежды.

***

Чонгук мчался по городу, давя на газ. Ярость кипела в нем, черная и липкая. Ярость на Чимина за его слабость, за его сцену, за то, что он посмел ворваться туда и увидеть. Ярость на Юнги за его слова, за его проницательность, за то, что он заставил его уйти, как мальчишку. Ярость на себя — самая горькая. За то, что потерял контроль. За то, что его «калека-ворона» теперь будет вечно смеяться с него со спины. Он приехал к себе, хлопнул дверью так, что звенели стекла в окнах. Прошел в спальню, сорвал с себя футболку и встал перед зеркалом. Повернулся спиной. Незаконченная татуировка выглядела уродливо. Сильная, мощная птица, чье крыло обрывалось неряшливыми, незавершенными линиями. Словно ее подстрелили на взлете. Словно его подстрелили. «Твоя ворона останется калекой». Проклятие Юнги работало. Он схватил первую попавшуюся под руку вещь — хрустальную пепельницу с туалетного столика — и со всей силы швырнул ее в зеркало. Звон был оглушительным. Стекло посыпалось дождем осколков, искажая и множая его отражение, его уродливую, незаконченную спину. Он тяжело дышал, глядя на осколки. Он видел в них не себя. Он видел там два лица. Бледное, мокрое от слез лицо Чимина. И холодное, язвительное лицо Юнги. Один — слабый, надоевший, раздавленный. Другой — сильный, опасный, непреодолимый. И он, Чонгук, стоял посередине, с калекой на спине и треснувшим зеркалом у ног. Он достал телефон. Пролистал до номера Юнги. Написал: «Когда сможешь закончить?» Ответ пришел через минуту: «Когда уберешь свой мусор с порога. Окончательно.» Чонгук замер. «Окончательно». Что это значит? Он посмотрел на часы. Прошло уже больше часа с тех пор, как он высадил Чимина. Он не звонил. Не писал. Внезапно, сквозь ярость, пробилась тонкая, ледяная струйка тревоги. Не за Чимина. Никогда за него. Тревоги за то, что ситуация может выйти из-под контроля еще больше. Что этот «мусор» может натворить чего-то такого, что привлечет внимание. Создаст проблемы. Он набрал номер Чимина. Трубку не брали. Он позвонил еще раз. И еще. На пятый раз он снова швырнул телефон, но уже без силы. Тревога нарастала, смешиваясь с раздражением. — Идиот, — прошипел он. — Просто идиот. Но где-то в глубине, в том самом месте, которое он годами старательно вытравливал, шевельнулся крошечный, неприятный червячок сомнения. А что, если он не просто «дуется»? Что, если он...? Чонгук резко отмахнулся от мысли. Неважно. Сначала нужно разобраться с Юнги. Вернуть контроль над этой ситуацией. Чимин... Чимин остынет и вернется. Как всегда. Он написал Юнги снова: «Его не будет. Завтра. В десять.» На этот раз ответа не последовало. Молчание было хуже любых слов. Оно означало, что Юнги сомневается. В его контроле. В его силе. Чонгук прошелся по комнате, хрустя осколками стекла под ногами. Он смотрел на осколки зеркала, в которых его отражение дробилось на десятки лиц, и в каждом читалась одна и та же мысль: игра меняется. Игроки выходят из-под контроля. И ставки стали выше, чем он рассчитывал. Гораздо выше.

***

Чимин уходил в город, но город был лишь декорацией. Его настоящим маршрутом была внутренняя тропа, выжженная в сознании — тропа, ведущая обратно к Чонгуку. Каждый шаг, который отдалял его физически, казался абсурдным предательством самому себе. Его ноги двигались вперед, а душа цеплялась когтями за стены покинутой квартиры, за кожаное сиденье машины Чонгука, за холодный паркет его пентхауса. Он нашел дешевый мотель на другом конце города. Заплатил за неделю наличными. Комната пахла сыростью и отчаянием. Он сел на край кровати, и только теперь, в полной тишине, волна накрыла его с новой, чудовищной силой. Это не была боль. Боль можно было бы пережить. Это была физиологическая нужда. Как жажда в пустыне. Как ломка. Его тело, привыкшее за месяцы к определенному химическому коктейлю — выбросам адреналина при звонке, дофамина при редкой ласке, кортизола при вечном ожидании, — теперь бунтовало. Руки дрожали. В животе скрутило спазмом. Дышать стало трудно. Он сжал голову ладонями, пытаясь выдавить из нее образ, запах, звук голоса. Но чем больше он старался забыть, тем ярче всплывали детали: точный изгиб брови, когда Чонгук был недоволен; легкая хрипотца в голосе по утрам; родинка на шее, чуть левее кадыка. «Я ненавижу тебя, — шептал он в тишину, обращаясь к призраку. — Я презираю тебя. Я боюсь тебя». Но каждое слово было ложью, которую тут же разоблачало его собственное тело, требовавшее дозы. Дозы него. Он пролежал так, не двигаясь, несколько часов. Потом, словно во сне, достал из рюкзака старый, потрепанный блокнот. Тот самый, в который он когда-то записывал цитаты Чонгука, его случайные высказывания, которые казались гениальными. «Люди — это функции». «Чувства — брак в расчете». «Сила в том, чтобы не нуждаться». Он открыл его на случайной странице. И начал читать. И с каждым словом, с каждой холодной, отточенной фразой, рана в его груди не кровоточила сильнее — она успокаивалась. Это был яд, ставший противоядием. Единственным лекарством от абстиненции был сам наркотик, даже принятый в такой, суррогатной форме. Он понял тогда страшную вещь: он не просто любил Чонгука. Он был запрограммирован на него. Чонгук не просто занял место в его сердце. Он переписал его код. Подменил его собственные желания, страхи, реакции на свои собственные. Чимин смотрел на мир глазами Чонгука. Оценивал себя его мерками. И даже ненавидя его, он ненавидел его его же категориями. Он встал и подошел к зеркалу в убогой ванной. Смотрел на свое отражение — бледное, с трясущимися руками. «Кто ты без него?» — спросил он. И ответ был ужасающим: Никто. Пустота. Дыра в форме человека. Всё, что в нем было ценного, настоящего, он давно принес в жертву, чтобы заполнить бездонную пустоту Чонгука. И теперь, лишившись своего идола, он обнаружил, что и сам стал пустым. Мысль вернуться не была мыслью. Это был инстинкт. Как птица, сбитая с курса, но чувствующая магнитное поле. Его разум кричал: «Беги! Спасайся!» А каждая клетка тела тянулась обратно, к источнику своего яда, потому что этот яд стал частью ее метаболизма. Без него она не знала, как жить. Он не взял ключ. Но он помнил код домофона Чонгука. Помнил расписание его уборщицы. Помнил, в какие дни он заказывал суши из определенного ресторана. Он мог бы вернуться. Не как любовник. Как призрак. Как тень, которая будет пробираться в его дом, пока того нет, просто чтобы вдохнуть воздух, которым он дышит. Чтобы прикоснуться к его вещам. Чтобы снова почувствовать связь. И самое ужасное — эта мысль не казалась ему безумной. Она казалась единственно возможным утешением. Он схватился за раковину, чтобы не упасть. Перед глазами поплыли круги. Он видел сцену в салоне. Юнги. Его язвительную усмешку. Его слова: «Ты просто зритель в чужом спектакле». — Нет, — прошептал Чимин своему отражению, и в его глазах загорелся странный, лихорадочный огонь. — Я не зритель. Я — часть спектакля. Самая жалкая, самая несчастная, но часть. А он… он режиссер. И без режиссера пьеса не имеет смысла. Он понял, что его бегство — не освобождение. Это просто антракт. Пауза, которую режиссер позволил ему взять, чтобы потом, когда ему станет скучно, снова вытащить на сцену и продолжить представление. И Чимин, сидя в этой убогой гримерке-мотеле, уже ждал этого момента. Ждал, когда занавес снова поднимется, и свет софитов (его внимания, пусть даже гневного) снова упадет на него. Он лег на кровать и уставился в потолок. Он не будет звонить. Не сегодня. Он будет ждать. Потому что в глубине души он верил в то, во что не смел признаться даже себе: Чонгук вернется. Не потому что любит. А потому что скучает по своей власти. А Чимин был самым совершенным доказательством этой власти. И ни один тиран добровольно не откажется от своего лучшего трофея. Он закрыл глаза. И вместо того чтобы считать овец, он начал вспоминать. Вспоминать каждый взгляд, каждое прикосновение, каждую холодную ласку. Это была его молитва. Его мазохизм. Его единственная реальность. Любовь не прошла. Она кристаллизовалась, превратилась в черный алмаз, врезавшийся в самое сердце. И теперь он будет носить его в себе вечно. Как татуировку на внутренней стороне кожи. Невидимую, но единственно настоящую.

***

А в своем разбитом зеркальном зале Чонгук, наступив босой ногой на осколок, вздрогнул от резкой боли. Он посмотрел на каплю крови на мраморном полу. И почему-то в этот момент он вспомнил не спину Юнги, а глаза Чимина в салоне. Не ярость в них, а понимание. Тот момент, когда Чимин увидел правду и назвал ее. «Он тебя ненавидит». И Чонгук, глядя на свою кровь, вдруг подумал, что, возможно, эта ненависть Юнги была честнее, чище и ценнее, чем вся та жалкая, удушающая любовь, которую Чимин дарил ему годами. Но... но любовь Чимина была его. Его собственностью. Его творением. И теперь, когда он, возможно, разрушил ее окончательно, он чувствовал не облегчение, а странную, непривычную потерю. Как будто он разбил не просто зеркало, а единственное стеклышко, в котором его отражение, хоть и искаженное, было хоть сколько-то человечным. Он медленно вытащил осколок из ступни. Боль была острой и ясной. Как игла Юнги. Как взгляд Чимина. Он понял, что запер себя в ловушке из двух этих людей: один ненавидел его за то, кем он был, другой любил его за то, кем он не был. И оба теперь были потеряны для него. И в этой тишине, среди осколков, он впервые услышал голос собственного одиночества. Не того, что он выбирал. А того, что заслужил. Но даже эта мысль не заставила его позвонить Чимину. Гордость, вернее, ее уродливая сестра — самомнение, — была сильнее. Он был уверен, что Чимин сломается первым. Что он уже сломался. Что он сидит где-то в своей дыре и рыдает, умоляя его вернуться. И эта уверенность была последним бастионом, который не позволял ему самому сломаться. Он не знал, что в дешевом мотеле на окраине его «сломанная» игрушка не плакала. Она лежала и горела изнутри тихим, уверенным пламенем зависимости, которое было сильнее любви, сильнее ненависти, сильнее страха. Это пламя питалось памятью о нем. И оно могло гореть так вечно. Даже в его отсутствии. Особенно в его отсутствии.