Victory

      

«I’m addicted to the way you make me feel

Like a drug, I can’t get enough, it’s real

Every touch, every look, got me weak

You’re the only one I need, my everything»

      

Stray Kids — I Like It

      

***

Хенджин клянется, что никогда в своей жизни не чувствовал себя счастливее. Возможно… возможно только первый поцелуй с Феликсом, украденный умышленно и очень ненавязчиво, мог сравниться с тем умопомрачительным чувством полного восторга и удовлетворения, которое он пережил в момент, когда название их группы произнесли так громко и официально. Победа? Победа! Хенджин ищет взглядом своего Феликса, любуется его счастливой улыбкой и тает от очаровательности покрасневших от подступающих слез глаз. Он так красив сейчас. Так счастлив и так восхитителен в собственной искренности, когда тянется к нему, оплетает руками, словно лозами, и мимоходом шепчет на ухо тихое «поздравляю», когда они, бурной волной, двигаются к сцене, чтобы получить свою заслуженную и вымученную долгими днями упорного труда награду. Кто-то плачет (он сам тоже), кто-то говорит проникновенную речь (спасибо Сынмину и не только), Хенджин слышит овации фанатов в зале, почти слышит все слова поздравлений, которые они произносят прямо сейчас по ту сторону экрана, но все, о чем он может думать — это гордостьгордостьгордостьгордость и невыносимое, жгучее, яростное желание поцеловать самого близкого и дорогого человека, который был с ним все восемь лет невероятно тяжелого пути. Феликс, зареваный и такой эмоциональный, навевает ему смутные воспоминания о смятых простынях, влажных стонах и горячем тепле стройного тела. О страстных ночах, которые они часто делят на двоих. Потому что в этом всем — в победе, триумфе и ликовании — почти столько же адреналина и затапливающего с головой восторга, как и в каждом их занятии любовью. Где бы и когда это не происходило.  Хенджин знает, что почти целует Феликса на глазах у миллионов. Знает, что почти делает глупость, которая разрушит их жизни в один миг. Но он так любит. Так счастлив. Так подвержен эмоциям. И эта улыбка… Эта россыпь веснушек на носу и щеках. Эта искра в хорошо знакомых и любимых глазах. Ну что ж… к черту все. Хенджин может рискнуть.  Он нежно обхватывает чужие узкие плечи, утыкается носом в вспотевший висок и вдыхает приятный пряный запах чужого тела. Феликс неосознанно льнет к нему ближе, но тут же вздрагивает, когда на его ягодицы опускается хорошо знакомая широкая ладонь. Она остается там, прячась в кармашке на его черных штанах, словно истинный хозяин этого места.  — Что ты делаешь? — Феликс тихо шипит ему это куда-то в шею, но Хенджин может лишь усмехнуться, чувствуя как высохшие слезы стягивают чувствительную кожу на щеках, и сжать теплую ягодицу в руке немного сильнее, обещая Феликсу что-то большее. — Я знаю, что ты тоже хочешь, — вырывается с тихим, грудным урчанием. — Хочу. Но не в момент, когда на нас смотрят миллионы, — Хенджин ощущает дрожь, что содрогает чужое тело. Она передается ему, вынуждает их организмы вибрировать в унисон, словно сливаясь в единую звучную песню. В голосе Феликса он слышит четкое нетерпение и влажную податливость. Становится понятным, что сопротивление остается лишь маской на веснушчатом лице, которое готово вот-вот, на глазах у всех, исказиться в истинном выражении глубокой похоти. Ну что ж… У них с Феликсом всегда была особая синергия. Особенно в постели. — Опоздаем на афтерпати? Давай, мой ангел, — Хенджин игриво наматывает мягкую серебристую прядь на палец, хотя хочет вцепиться всей ладонью в волосы у корней и наклонить голову Феликса к себе, чтобы жадно впиться в его раскрасневшиеся от слез губы. Феликс думает о чем-то несколько секунд. Он нервно закусывает губу (Хенджин обожает эту привычку), кончиками пальцев играется с замками на своем сценическом наряде и покорно выдыхает, явно взвесив в своей голове все «за» и «против». — Только минет… Понял? Быстренько отсосу у тебя, и мы вернемся к ребятам. Ничего больше! — Феликс явно надеется укротить голод Хенджина в кратчайшие сроки и он позволяет ему эту наивность, даже не вспоминая о своих наполеоновских планах. Ну… не десять минут, а тридцать… В какой-то случайной подсобке, пока в коридоре мимо них будут проходить толпы сотрудников и других артистов. Да… это было бы отличное продолжение вечера. А Феликс… Ну Феликсу не привыкать к ненасытности Хенджина в постели. От всех мыслей и пережитого всплеска эндорфинов Хенджин чувствует, как его член неотвратимо твердеет все больше в его узких штанах, но воздерживается от того, чтобы поправить его рукой в более комфортное положение. Он и так позволили себе слишком многое на глазах у всех. Время комкается в кучу, теряет свой смысл и Хенджин даже не может сказать сколько минут проходит между завершением их награждения и моментом, в котором они оказываются прямо сейчас.  Дверь в первую попавшуюся подсобку захлопывается за ними с тихим щелчком и Хенджин тут же проворачивает замок, несколько раз проверяя его на надежность. Феликс, занятой снятием собственной одежды, этого не замечает. Он расстегивает свою сценическую рубашку так, будто преднамеренно растягивает момент, позволяя яркому свету из-под двери скользить по коже длинными дрожащими бликами. Тонкая ткань слегка соскальзывает с костлявых ключиц, оголяя бледные веснушчатые плечи, и Хенджин ощущает, как внутри него страсть закипает с новой силой. Эта медлительность, эта тихая демонстративность — она сводит его с ума сильнее любых слов. Он подкрадывается ближе, как хищный зверь, ладони чешутся от желания прикоснуться к медовой коже, а каждая секунда терпения дается ему мучительно, отзываясь в теле почти физической болью. Феликс не смотрит на него, но знает, что он делает с Хенджином. О, он знает. Он чуть выгибается, будто ненароком, и линия его позвоночника в тусклом свете маленькой подсобки выглядит тонкой, хрупкой и вызывающе красивой. — Я бы спрятал тебя здесь до утра… если бы ты позволил, — Хенджин сдавленно усмехается собственной жадности, подходя к Феликсу так близко, что чувствует тепло его спины.  Он наблюдает за тем, как Феликс откладывает несколько украшений в сторону и поворачивается к нему. Этого поворота достаточно, чтобы у Хенджина пересохло во рту. Лицо Феликса — покрасневшее, влажное, чуть уставшее от слез и смеха — становится единственным центром его гравитации. Смешанное выражение — податливость, дерзость, легкая покорность и желание — заставляет колени Хенджина дрогнуть. Он проводит рукой по длинным пепельным волосам Феликса и чувствует, как дрожь пробегает по его телу. — Я и представить себе не мог, что даже в такие моменты ты останешься настолько сентиментальным, — Феликс сдавленно смеется, все еще не отошедший от пережитого стресса. Медленно он закидывает подбородок на широкое плечо Хенджина и любяще обнимает его, утопая в тепле родного тела. Хенджин прижимает Феликса к себе крепче и вдыхает запах его кожи: свежий, с легкой горчинкой пота и чем-то пряным, что всегда остается после выступления. Запах победы и их общей тайны. Хенджин не знает что ответить, поэтому несколько мгновений они просто молча обнимаются, тело Феликса почти полностью лежит на нем, тяжелое, теплое и нежное. Феликс сглатывает из-за чего Хенджин чувствует, как кадык упирается ему в плечо, и от этого простого движения внизу живота все стягивает тугим, болезненным узлом. Феликс высвобождается первым и смотрит на него снизу вверх — мягко, почти невинно, но в глубине глаз уже тлеет тот самый огонь, который Хенджин умеет раздувать одним касанием. Розовые губы приоткрыты в глубоком вдохе. Кончик ярко-красного языка выскальзывает, чтобы облизать нижнюю губу. Хенджину всегда нравилось брать ее в свои, страстно целовать и посасывать, пока она не распухнет и не покраснеет еще больше. Указательным и большим пальцами Хенджин гладит длинную прядь волос у лица Феликса и заправляет ее за ухо. Веки Феликса трепещут, кончики длинных ресниц касаются теней и размазанной туши под глазами. — Скажи мне, что ты тоже этого хочешь, — шепчет Хенджин совсем тихо. Феликс не отвечает словами. Он просто встает на цыпочки и целует, обнимая его за шею. Хенджин хватает его за тонкую талию, за ягодицы, обнимает всего Феликса своими руками и притягивает к себе как можно ближе. — Пожалуйста, — жалобно вздыхает Феликс. Он такой теплый в объятиях Хенджина: его шея, его лицо, его рот. Хенджин обхватывает затылок Феликса, сжимает его волосы и вгрызается в манящие губы с новой силой. Пальцы Хенджина пляшут по чувствительной коже за ушами Феликса. Они играют с его волосами, гладят грудь и сжимают неглубокие впадинки на талии, потому что Хенджин знает все особые, потаенные места Феликса. Те, которые заставляли его задыхаться, стонать и разваливаться под кончиками его пальцев. — Вот и все, любимый, — шепчет Хенджин, притягивая Феликса к себе как можно ближе. — Вот так. Я дам тебе все, что ты захочешь. — Хочу тебя, — хрипит Феликс, задыхаясь. — Я твой. Они целуются, касаются друг друга и позволяют своим рукам свободно бродить, пока за дверью не раздается более громкий шум и четкие звуки шагов. Феликс вздрагивает, словно вспоминая, где они. Но вместо того, чтобы вырваться из крепкой хватки Хенджина, тянется к его поясу, пальцами едва касаясь ткани. Молния на его штанах открывается с медленным чарующим звуком, почти непристойным на фоне шумной победной эйфории за дверью. Хенджин любяще проводит пальцами по щеке Феликса, вытирая невидимые следы высохших слез, и тот закрывает глаза, его кукольное лицо искажается в явном предвкушении, будто этот жест Хенджина обещает ему все, что будет происходить дальше, и каждую секунду делает неизбежность происходящего острее. — Вот как это будет… Я собираюсь только отсосать тебе, — начинает Феликс, стягивая с Хенджина штаны, опускаясь на колени, но все время неотрывно смотря ему в лицо. — А ты будешь послушным мальчиком и трахнешь мой рот. — Как скажешь, милый. Дыхание Хенджина прерывается, когда Феликс прижимается лицом к сгибу его бедра и вдыхает. Он уже почти полностью возбужден, а Феликс даже ни разу не прикоснулся к нему напрямую. — Я ущипну тебя за задницу, если мне понадобится перерыв, — командует Феликс, громко сглатывая слюну. — Хорошо. Открой рот, ангел, — шепчет Хенджин, слегка поглаживая себя. Его член тяжелый, пульсирующий, с влажной и липкой каплей предэякулята на кончике. Он дразняще проводит головкой по нижней губе Феликса и тот высовывает язык, с искрами в глазах смотря вверх на Хенджина. Его ресницы очаровательно влажные и слипаются от слез. Рука Хенджина, будто сама по себе, ложится на шею Феликса, но не сжимает, просто держит, и он чувствует, как хаотично бьется пульс под тонкой кожей. Хенджин входит медленно. Сначала проскальзывает только головка, тут же чувствуя, как горячий язык обхватывает ее со всех сторон. Потом глубже. Феликс расслабляет горло, принимает его целиком, и Хенджин не выдерживает — двигается, сначала осторожно, потом жестче, из-за чего Феликс тихо стонет, цепляясь пальцами за его бедра, его ногти оставляют красные полумесяцы на светлой коже. Слюна стекает по подбородку, янтарные глаза слезятся, но Феликс не отстраняется. Наоборот — подается навстречу, берет глубже, пока горло не сжимается вокруг слишком толстого члена острой судорогой. Хенджин рычит, длинные пальцы в пепельных волосах сжимаются все сильнее, направляют и берут свое. Феликс хнычет вокруг него. Этот звук такой влажный и сломанный. Такой идеальный. — Такой… умница… — выдыхает Хенджин, чувствуя, как все внутри него напрягается и сжимается. Феликс отстраняется на секунду, тяжело дышит, глотает воздух распухшими губами, а глаза его совсем стеклянные, потерянные в удовольствии. Хенджин понимает, что победил. Он аккуратно отодвигает лицо Феликса от своего члена, но, не сдержавшись, несколько раз похлопывает пунцовой головкой по его веснушчатой щеке. Феликс жалобно хнычет, словно требует вернуть вкусное лакомство, и даже не замечает, как Хенджин разворачивает его к себе спиной и нагибает над старым скрипящим столом. Дерево холодное, шершавое, покрытое пылью и чьими-то старыми наклейками. Оно скрипит под весом тела, когда Феликс наклоняется вперед, расставляя ноги шире. Его спина выгибается красивой дугой, серебристые волосы падают на лицо, скрывая горящие уши. Тихий ах вырывается из его рта из-за контраста температур и еще один, когда Хенджин одним рывком сдергивает с него штаны вместе с нижним бельем. Он не медлит. Хенджин прижимается сзади всем телом, широкая грудь к хрупкой спине, и проводит членом между мягких, влажных от пота бедер Феликса. Горячая кожа обхватывает его с двух сторон, как бархатный кулак. Он толкается вперед — медленно, но глубоко, чувствуя, как головка каждый раз скользит по промежности, задевает чувствительные яйца, и Феликс вздрагивает, выдыхая прерывисто. — Хен… — стон получается совсем хриплым, потому что горло еще помнит, как его только что использовали для удовольствия. Хенджин обхватывает Феликса одной рукой за основание члена и тот уже мокрый, пульсирующий, с блестящий головкой под его ладонью. Пальцы скользят легко, размазывая предэякулят, и он начинает трахать бедра Феликса жестко, быстро, как одержимый. Каждый толчок отзывается глухим шлепком кожи о кожу, стол скрипит, ножки дрожат, пыль поднимается в воздух. Феликс подается назад, ягодицы раздвигаются сами собой от движения, и Хенджин на мгновение теряет разум: между пухлых, бледных половинок мелькает маленький розовый вход — влажный, дрожащий, сжимающийся от каждого удара. Он сглатывает и горло пересыхает. — Феликс… — выдыхает он, будто молитву. Феликс опускается ниже. Локти упираются о стол, лоб прижимается к холодной столешнице. Спина выгибается еще сильнее, копчик оттопыривается, и розовый бутон раскрывается прямо перед глазами Хенджина: сжимается, расслабляется, трепещет, будто просит большего. Хенджин не может сдержать жадного рычания. Широкая ладонь властно ложится на ягодицу, пальцы впиваются в мягкую плоть и раздвигают ее в стороны. Второй рукой он продолжает аккуратно ласкать Феликса, большим пальцем надавливая под алую и влажную головку. — Кончай, ангел, — шепчет он лихорадочно, не отрывая взгляда от дрожащего отверстия. — Покажи мне, как ты кончаешь, когда я трахаю тебя так. Феликс влажно всхлипывает. Его бедра дрожат, вход сжимается в такт толчкам, и он послушно кончает: сперма бьет густыми струями на ладонь Хенджина, стекает по запястью и капает на пыльный пол. Все его тело сотрясает судорога, он оседает на локтях, тяжело дыша, но ягодицы все еще раздвинуты, все еще подставлены для удовольствия Хенджина, ведь он еще не кончил. Его член стоит колом, тяжелый и мокрый от предэякулята, пульсирует болезненно. Хенджин выдыхает сквозь стиснутые зубы, гладит дрожащую спину Феликса ладонью, будто успокаивает, а сам медленно опускается на колени позади. Феликс все еще тяжело дышит, когда Хенджин бережно подхватывает его за бедра и разворачивает к себе. Тот вяло подчиняется, садится на край стола а ноги бессильно свисают, даже не касаясь пола. Хенджин приподнимает его правую голень, кладет себе на плечо и оставляет россыпь поцелуев на внутренней стороне ноги: от тонкой лодыжки, по дрожащей икре, к подколенной впадине. Кожа горячая, соленая от пота. Каждый поцелуй оставляет влажный след. Феликс вздрагивает, когда губы Хенджина добираются до складки бедра. Он целует ее медленно, глубоко, открытым ртом, вдыхает запах секса и кожи. Потом опускает ногу и повторяет все то же и с левой, только еще медленнее, еще мучительнее. — Хенджин… — хнычет Феликс едва слышно. Ему никто не отвечает. Хенджин раздвигает чужие колени шире, наклоняется и целует тугой, все еще дрожащий вход — сначала сухо, едва касаясь губами, потом влажнее, языком проводя по краю. Феликс резко втягивает воздух, бедра пытаются сомкнуться, но Хенджин крепко держит их раскрытыми. — Попроси меня, — шепчет он прямо в мокрую кожу. — Попроси съесть тебя, малыш. Феликс нервно закусывает кулак, отворачивает лицо и краснеет до кончиков ушей. Хенджин же терпеливо ждет. Потом снова целует внутреннюю сторону бедра, поднимается выше, останавливается в миллиметре от входа и выдыхает горячо. — Хенджин… пожалуйста… — Что «пожалуйста»? Феликс всхлипывает и его стройное тело изгибается дугой. — Съешь меня… пожалуйста… хочу твой язык внутри… Хенджин тут же ныряет вниз. Он лижет жадно, глубоко, язык проникает внутрь, кружит, посасывает края. Феликс кричит — тонко, надломленно, бедра его подпрыгивают навстречу, но Хенджин держит крепко, не давая вырваться из собственнической хватки. Он ест его, будто умирает от голода: облизывает, целует, втягивает складки в рот, проникает языком так глубоко, как может. Феликс рыдает, руки тянутся к собственному члену, но Хенджин перехватывает запястья и прижимает их к столу. — Нет. Только я. Он продолжает, пока Феликс не кончает второй раз — без касаний, только от языка внутри и от губ на входе. Тело выгибается, сперма выстреливает слабыми толчками на подтянутый живот, а голос срывается на хрип. После второго оргазма Феликс обмякает, ноги дрожат еще больше и разъезжаются в стороны, вход раскрыт, влажный и розовый, он пульсирует медленно, словно просит еще. И Хенджин не останавливается. Он целует его снова. Кончиками двух пальцев касается центра, и они легко проскальзывают внутрь. Сначала на одну фалангу, потом на две. Вход обхватывает пальцы горячо и мягко, будто целует. Хенджин замирает, потом начинает двигаться круговыми движениями, медленно растягивая, дразня. Феликс вздрагивает, член слабо дергается на животе и выдавливает последнюю каплю спермы. Третий оргазм приходит почти сухим — только дрожь, только тихий, бесконечный стон. Глаза Феликса закатываются, голова падает набок, тело становится ватным. Хенджин поднимает взгляд и… Феликс не двигается. Губы его приоткрыты, длинные ресницы тревожно дрожат, но лицо абсолютно расслабленное. Он… потерял сознание. Хенджин тихо выдыхает, целует внутреннюю сторону веснушчатого бедра, аккуратно опускает его ноги и притягивает к себе безвольное тело. Обнимает крепко, прячет лицо в серебристых волосах, вдыхает запах пота, секса и своего любимого человека. — Мой… — шепчет в тишину. — Только мой.

***

Проходит почти сорок минут. В подсобке пахнет сексом так густо, что воздух кажется вязким. Пот, сперма, сладковатый запах кожи Феликса и резкая, почти животная нота Хенджина. Лампочка навязчиво гудит, бросая теплый, почти медовый свет на два сплетенных тела в старом кресле. Феликс спит, уткнувшись носом в ямку под ключицей Хенджина. Губы слегка приоткрыты, а нижняя чуть распухла и блестит — Хенджин целовал ее до крови, пока Феликс не начал всхлипывать ему в рот. Серебристые волосы прилипли ко лбу и щекам, веснушки горят на бледной коже, россыпью пряной корицы. Хенджин тоже дремлет, но подсознательно не отпускает теплое тело в своих руках. Одна широкая ладонь лежит на талии Феликса, где длинные пальцы вцепились в мягкую кожу так, что останутся синяки в форме полумесяцев. Вторая прижата к пояснице, будто боится, что Феликс исчезнет, если ослабить хватку. Его член все еще внутри. Не твердый, но теплый и тяжелый, утоплен в мокром, размякшем нутре Феликса до самого основания. Каждый раз, когда Феликс во сне чуть шевелится, мышцы внутри него невольно сжимаются так лениво и сладко, будто целуют. Густая сперма вытекает медленно, белые струи окрашивают внутреннюю сторону бедер Феликса, яйца Хенджина и капают на старое кресло под ними. Кожа на бедрах Феликса тоже влажно блестит. Там, где Хенджин раздвигал его пальцами, остались красные отпечатки его жадности. Вход приоткрыт, розовый, влажный, блестит от слюны и спермы — маленький цветок, который только что расцвел и еще не успел сомкнуться. Каждый раз, когда Феликс вздыхает во сне, он чуть подрагивает, будто помнит язык Хенджина внутри, помнит, как его ели до слез и дрожи. Хенджин слегка приоткрывает глаза, когда чувствует, как Феликс шевельнулся сильнее, все еще оставаясь в полудреме. Тот тихо, сонно хнычет, не просыпаясь, и невольно подается назад глубже насаживается на член, который все еще в нем. Хенджин выдыхает сквозь зубы, пальцы на талии сжимаются сильнее. Он думает о том, как мог бы сейчас двинуться — медленно, лениво, просто чтобы почувствовать, как горячие стенки обхватывают его снова. О том, как мог бы кончить еще раз, прямо в это размякшее, доверчивое тело, которое даже во сне не отпускает его. Но он не двигается. Только наклоняется и целует висок Феликса, прямо в соленую кожу, туда, где чувствуется тонкое биение его пульса. — Спи, мой ангел, — шепчет еле слышно. — Я никуда не уйду. Он закрывает глаза и впадает в дрему снова, так и не узнав, что пятью минутами позже дверь тихо щелкнет из-за того, что ее кто-то откроет снаружи. Бан Чан замирает на пороге. Он видит все: сплетенные тела, блестящие от спермы бедра, руку Хенджина, исчезающую под накинутой на Феликса рубашкой, его член, все еще утопленный внутри самого любимого для Хенджина человека. Видит, как медленно, лениво стекает белое по разгоряченной коже. Видит, как Феликс во сне прижимается ближе, будто боится, что Хенджин выйдет из него. Чан закрывает глаза. Потом открывает. Потом тихо, очень тихо, почти беззвучно выдыхает в пустоту: — Почему всегда именно я… Он выходит и снова поворачивает ключ в замке. Дверь закрыта. Чан прислоняется к ней спиной, ставит таймер на двадцать пять минут и стоит, охраняя чужой сон. Потому что любовь у них такая: грязная, мокрая, безумная. И все-таки — самая чистая на свете.