Лекарство от конца света (и не только)

***

Где-то далеко, во временном пристанище...

Воздух в квартире был спёртым и тухлым, пахло пылью, смертью и сладковатым, тошнотворным запахом гниющего где-то за стеной мяса, вероятно от бывший постояльцев квартиры, в которой на данной момент сидело три человека. Тишину, разрывали только прерывистые, хриплые всхлипы Егора из соседней комнаты. Кашель. Сухой, лающий, будто изнутри его рвут на клочки калёными щипцами. Леонид Федорович стоял у забитого досками окна, вглядываясь в сумеречную улицу. Его широкие плечи были напряжены до боли, крупные, иссечённые шрамами и прожилками грязи руки сжимали и разжимали пустоту. Каждый звук, доносящийся из-за двери, отзывался в нём острым, животным уколом. Он был как пророк, непризнанный народом, чувствующий приближение беды, но неспособный её остановить. — Ебучая простуда, — сипло выругался он, ударив кулаком по подоконнику. Щепки посыпались на пол. — Чёрт, чёрт, чёрт! Сука, Егор... Где ж тебя так угораздило, пацан? Иваныч вошёл бесшумно, как всегда. Его присутствие не нарушало атмосферу, а лишь угнетало ту. Он остановился позади Лёни, не прикасаясь. Леонид чувствовал Иваныча спиной, хотя никакого прикосновения и в помине не было. — Температура под сорок. Обезвоживание. Бред может начаться к утру, — голос у Иваныча был спокойный, без эмоций. Это было довольно не похоже на него, если учитывать то, что Иваныч в лишний раз имел параноидальные наклонности и нервничал по любому поводу. — Знаю я, блядь, знаю! — прикрикнул Леонид, обернувшись. Его лицо, щетинистое, исхудавшее и грубое, было искажено гримасой беспомощной злобы. Глаза, обычно добродушные и насмешливые, сейчас горели лихорадочным блеском страха. Паники за маленького Егорку. — Антибиотики кончились. Вода — дерьмо. Что, учёный, скажешь? Ждать, пока сдохнет, а? Как папка его? Как парень тот, который умер от этой чертовой хуйни заражённых? — Нет, — коротко ответил Иваныч. — Ты сдохнешь первым. От нервного истощения. Ты не спал двое суток. Ты на взводе. Ты бесполезен. Особенно когда ты злой. Успокойся, машинист. В армии ты был намного спокойнее, чем сейчас. Годы брака испортили выдержку стойкого солдата? Леонид фыркнул, желая парировать, но слова застряли в горле. Он был прав. Вся его солдатская выучка, вся эта броня из мышц и мата, рассыпалась в прах перед простым детским кашлем. Он был силён, он мог разнести полгорода в щепки, но не мог заставить легкие своего приемного ребенка дышать без хрипов. — Пойдём, — Иваныч взял его за локоть. Движение было неожиданным и твёрдым. — Куда? — пробурчал Леонид, но позволил себя повести. — Поговорить. Он повёл его не в гостиную, и даже не в спальню, а в бывшую ванную. Комната была пустой и грязной. С зеркала, покрытого паутиной трещин, на них смотрели десятки искажённых отражений. С потолка свисали клочья старой побелки. В углу валялась груда тряпья и пустых бутылок. Но ванна, чугунная, старая, стояла на месте, как незыблемый артефакт прошлой жизни. До всего этого инопланетного дерьма, забравшего сотни, нет, тысячи жизней безвозвратно. Иваныч аккуратно закрыл дверь, стараясь не разбудить мальчика, и звук кашля стал чуть приглушённее, будто его отодвинули за толстую стену. — Раздевайся, — приказал Иваныч, его голос приобрёл новые, строгие нотки. Леонид замер. «Поговорить» он представлял себе как душевный разговор за рюмочкой самогона или серьезный спор, при котором доминирующую позицию будет занимать ученый. Но не это. — Ты ебанулся в край? Ты в своем уме? Сейчас? Когда он там… — Сейчас, — перебил Иваныч. Он подошёл вплотную. Ростом он уступал Леониду, но в его прямой спине и спокойном взгляде была такая сила, что машинист почувствовал себя мальчишкой. — Ты — зажатое животное. Если его не приручить и не успокоить, оно отобьётся от рук. И ты мне не нужен таким, отбившийся от рук своего кормильца. Раздевайся. Это не просьба. Не мольба. Вспомни дисциплину, раз твои мозги не варят. Что-то дрогнуло внутри Леонида. Не страх. Не желание. Нечто более странное — подчинение тому, кто знает, что делать, когда ты сам уже не знаешь куда идти и на какой путь встать. Со сдавленным стоном, больше похожим на раздражённый вздох, он стал сдирать с себя грязную фуфайку, потную серую футболку, облегающую его подтянутый торс. Джинсы упали на пол с тяжёлым стуком, а в карманах позвякивали патроны, которые в недавней вылазке с Иванычем Лёня подскреб себе (на что получил упрек от Иваныча за жадность). Вскоре он стоял голый посреди грязной комнаты, чувствуя себя абсолютно уязвимым и по-идиотски возбуждённым. Холодный воздух щипал кожу. Леонид прикрыл руками свою промежность, но сразу же получил шлепок по рукам от ученого, после чего руки опустил. Иваныч окинул его взглядом, будто изучал лабораторный образец. Затем шагнул вперёд, прижал ладонь к его груди, прямо над бешено колотившимся сердцем, и мягко, но неумолимо толкнул. Леонид грузно оперся о борт ванны, который был холодным и шершавым. — Руки на край, задницей ко мне. Попролуй только прикоснуться к себе или ко мне, похотливое чудище - руки оторву, — скомандовал Иваныч, сняв свои очки. Леонид повиновался, упираясь ладонями в холодный борт. Поза была унизительной. Подставляющей. Он потупил взгляд, чувствуя, как по его щекам разливается густой, позорный румянец, что даже седая щетина не помогает скрыть смущение машиниста. Он, Леонид Федорович, прошедший ад и черти что ещё, стоит на коленях голый, а какой-то тщедушный учёный… Мысли оборвались, когда пальцы Иваныча коснулись его ягодиц. Лёгкое, почти безразличное прикосновение. — Расслабься, — повторил Иваныч, и в его голосе не было ни капли ласки. Был лишь холодный расчёт. — Ты не можешь контролировать болезнь. Но ты можешь контролировать это. Ты взрослый мужчина, у которого за спиной много лет брака и дети. Перестань стыдится как чёртов мальчишка. Я же тебя не изнасиловать собираюсь, Леонид. Фёдорович сглотнул комок в горле. Он пытался протестовать, что-то крикнуть, но из груди вырвался лишь сдавленный, жалобный звук. Слёзы от чистых стыда и злости от осознания будущего сексуально акта подступили к глазам, жгучие и незнакомые. Иваныч не спешил. Его пальцы, шершавые от постоянной работы, скользили по коже, изучая, будто готовя к чему-то. Потом он опустил руку на затылок Леонида, твердо опустив его голову ещё на несколько сантиметров. Леонид вздрогнул, как от удара током. — Тихо, — прошептал Иваныч ему в кожу. Его дыхание было горячим. — Успокойся. Тебе это нужно. Ты весь на нервах, друг мой. Он выпрямился, и Леонид услышал, как щёлкает крышка флакона. Пахнуло чем-то маслянистым, химическим. Смазка. Откуда он, блядь, её взял в этом аду? Где, черт его дери, он достал это? Он знал и готовился? Первое прикосновение смазанного пальца к сфинктеру заставило Леонида выгнуться и издать резкий, задыхающийся звук. — Нет… — выдавил он. — Не надо… Иваныч, чёрт… Я тебя умоляю, нет... Я же... Я же не гомосексуал... — Надо, — тот был неумолим. Палец, сильный и настойчивый, преодолевал сопротивление. Боль была острой, непривычной, унизительной. Леонид зажмурился, чувствуя, как слёзы, наконец, прорываются и текут по его грязным щекам, оставляя белые дорожки. Он плакал. Тихо, без рыданий. Плакал от беспомощности, от страха за Егорку, от этой чудовищной, невыносимой нежности и безумной боли, которую причинял ему этот человек. — Прошу… — прохрипел он, уже не стыдясь своей мольбы. Это был не тот приказной тон, каким он командовал при отступлении или побеге. Это была мольба раба, ребёнка, существа, вывернутого наизнанку. — Прошу, хватит… не могу… — Можешь, — голос Иваныча дрогнул. Впервые за весь вечер. В нём пробилась какая-то странная, сломанная нота. — Ты всё можешь, Лёня. Ты всегда всё мог. А сейчас просто прими это. Я не садист, ты это знаешь. Не был бы ты такой взвинченный, я бы этого не сделал. Клянусь. Палец вошёл полностью. Боль сменилась странным, давящим чувством наполненности. Леонид обмяк, его лоб упал на холодный край ванны. Дышал он тяжело, с присвистом. Иваныч не двигался, давая ему привыкнуть. Его свободная рука легла на поясницу Леонида, тяжёлая и тёплая. — Всё, что ты держишь в себе… весь этот ужас… он тебя съест. Отпусти. Леонид, слышишь? Отпусти. Мы можем закончить. Я могу отпустить тебя. И он начал двигать пальцем. Медленно, глубоко. Ища. Боль понемногу отступала, уступая место чему-то другому. Острому, постыдному, животному, ненормальному. По телу Леонида пробежала дрожь. Их отражение ( а именно спина Иваныча) в треснувшем зеркале было размытым пятном позора и муки. Но вместе с этим, сквозь слезы и унижение, он начал чувствовать… освобождение. Каждое движение пальца будто выбивал из него застрявший там комок отчаяния. — Ещё… — не своим голосом просипел Леонид. Он уже не просил остановиться. Он умолял продолжать. — Ещё, пожалуйста…Черт тебя бери, мудак...Я тебе это припомню... Иваныч добавил второй палец. Боль вернулась, но теперь она была желанной, очищающей. Леонид застонал, высоко и несвойственно для его совершенно обычного, прокуренного голоса. Его тело, напряжённое как тетива лука, начало сдавать, подстраиваясь под эти вторгающиеся, грубые ритмы. Он почувствовал, как между его ног нарастает тупое, странное возбуждение. Он же должен чувствовать отвращение! Стыд сгорал в огне этой странной, извращённой, порочной связи. — Готов? Хотя кого я спрашиваю. Конечно готов,— сказал Иваныч. Леонид слышал, как затрудняется дыхание ученого, выдавая явное возбуждение мужчины. В ответ Леонид лишь кивнул, не в силах вымолвить слова. Иваныч вынул пальцы из задницы друга, и Леонид услышал, как расстёгивается ширинка, шуршит одежда. Потом что-то большее, твёрдое и горячее, упёрлось в его подготовленное, разомлевое тело. Член Иваныча. Он входил медленно, с чудовищным самообладанием, растягивая момент. Леонид вскрикнул, когда его заполнила огромная, разрывающая плотность. Это было больно. Это было невыносимо. Это было именно то, что ему было нужно. Он чувствовал каждую прожилку, каждый сантиметр, входящий в него, стирающий его личность, его прошлое, его страх. Он был просто телом, мясом, которое принимает боль, чтобы душа могла передохнуть. — Двигайся… — взмолился он, захлёбываясь слезами и слюной. — Блядь, Иваныч, двигайся, прошу тебя! Тот замер на мгновение, презрительно хмыкнув, будто давая последнюю возможность отстраниться, а потом начал толкаться в тело Леонида, впившись пальцами в бедра машиниста. Резко, глубоко, безжалостно. Его движения были не порывистыми, а точными, как удары ножом при добивании врага. Каждый толчок бил в самую суть, вышибая из Леонида всё: хриплые стоны, проклятья, слёзы, клятвы, слюну, хныканье. — Отпусти все, — приказывал ему в такт Иваныч, и его голос наконец-то сорвался, стал хриплым, человеческим, не безумно спокойным и отрешенным. — Давай, Лёня! Всё, что тебя гложит! Давай, черт возьми! Два раза я тебя трахать не собираюсь, животное! Леонид взвыл. Не от боли, а от разрядки и облегчения. Долгая, надрывная нота, в которой было всё прекрасно выражено: и страх за Егорку, и злость на этот ебучий мир, и благодарность человеку, который нашёл такой чудовищный и единственно верный способ его спасти. Его тело напряглось, и он кончил, брызгая на грязный пол и стенку ванны, в судорогах, почти не чувствуя оргазма, но ощущая колоссальный выброс всего, что годами копилось внутри. Иваныч выдохнул и, сделав ещё несколько резких, глубоких толчков, замер, изливаясь в него горячим потоком. Его руки впились в тело Леонида так, что должны были остаться синяки. Они так и стояли несколько минут: один — нагнутый, дрожащий и опустошённый великан, другой — худощавый тщедушный учёный, прижавшийся к его спине, дыша тяжело и судорожно Потом Иваныч осторожно вышел. Звук был отвратительным и влажным. Он отошёл, приводя себя в порядок. Леонид не двигался. Слёзы текли по его лицу, но это были уже другие слёзы. Тихие. Очищающие. Тело ныло и горело, но разум… разум был пуст и спокоен. Он услышал, как Иваныч наливает воду в какую-то ёмкость. Потом на его спину упала тёплая, мокрая тряпка. Он молча вытер его, движениями грубыми, но аккуратными. Потом бросил ему его же одежду. — Одевайся. Леонид, не глядя на него, послушно стал одеваться. Каждый нерв кричал от боли, но это была хорошая боль. Боль живого человека. Когда он застегнул последнюю пуговицу своей фуфайки, он рискнул поднять глаза. Иваныч стоял у двери, глядя на него своими спокойными, усталыми глазами. — Ну что, — тихо сказал Леонид. Его голос был сиплым, но твёрдым. — Я тебя все же расслабил. Иваныч кивнул. Они вышли из ванной. В квартире было тихо. Леонид замер, прислушиваясь. Ничего. Ни кашля, ни хрипов. Он шагнул к комнате Егора и заглянул внутрь. Мальчик спал. Лицо его было бледным, но спокойным. Дышал ровно, пусть и тяжело. Леонид облокотился о косяк и закрыл глаза. Напряжение ушло. Осталась только страшная усталость и странное, хрупкое спокойствие. Он почувствовал, как Иваныч встаёт рядом. — Спасибо, — прошептал Леонид, не открывая глаз. В ответ тот лишь положил ему на плечо руку. Тяжёлую, как их общая судьба.