Я знаю, как ты пьёшь кофе по утрам

      Хан остался один. В тишине, пахнущей чужим парфюмом и страхом. Он подошел к двери, повернул все замки и прислонился к ней лбом. Тело его вдруг снова затряслось, но на этот раз это была не истерика, а нервная, очищающая дрожь. Он был жив. И он был один. И это, несмотря ни на что, было лучше той пустоты, в которой он тонул до этого. Путь будущее было темным и пугающим, но он, по крайней мере, существовал. А Минхо... Минхо теперь был всего лишь еще одним призраком, которого ему предстояло похоронить.       Спустя час Хан всё ещё стоял, прислонившись к двери. Дрожь в теле постепенно утихла, оставив после себя странную, ледяную пустоту. Он медленно оттолкнулся от дерева и сделал шаг вглубь квартиры.       Первым делом он подошёл к кровати, сгрёб в охапку все подушки и одеяло, которые хранили запах Минхо, и швырнул их в угол, как мусор. Потом прошёл на кухню. Руки сами потянулись к чайнику. Он налил воды, включил его. Монотонный гул нагревательного элемента звучал успокаивающе, нарушающая тишину. Он взял самую большую кружку, засыпал туда заварку и стоял, глядя, как струйка пара поднимается из носика чайника.       Когда чай был готов, он не стал его пить. Он просто держал в ладонях раскалённую керамику, позволяя теплу жечь кожу. Эта боль была реальной, осязаемой. Она подтверждала, что он здесь, в своём теле, принадлежащим только ему, а не там, в том кошмаре у себя же в спальне.       Он обошёл всю квартиру, проверяя замки на окнах. Но вдруг задержался в дверном проёме спальни, не решаясь войти. Воздух в ней всё ещё казался чужим. Он глубоко вдохнул, шагнул внутрь и резко дернул ручку окна нараспашку. Ночной ветер ворвался в комнату, срывая с тумбочки несколько листков. Он вдохнул полной грудью, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие.       Он не лёг спать. Он сел на диван в гостиной, завернулся в старое шерстяное одеяло, пахнущее пылью, а не чужим дорогим парфюмом, и уставился в темноту комнаты. Мысли путались, перескакивая с одного обрывка памяти на другой.       Когда за окном посветлело и послышались первые звуки просыпающегося города, он поднялся с дивана. Ноги были тяжёлыми, но он прошёл в ванную, включил воду и долго стоял под горячей водой, пока кожа не покраснела и не начала покалывать. Он тер её мочалкой, смывая невидимые следы прикосновений, пока мыльная пена не слилась в канализацию.       Затем он вернулся в спальню. Солнечный свет заливал комнату, делая происшедшее ночью нереальным, дурным сном. Он подошёл к прикроватной тумбочке и взял в руки свой скетчбук. Страница с незаконченной фразой была на месте. Он вырвал её. Медленно, аккуратно, разорвал на мелкие кусочки и выбросил в урну. Та история закончилась. Началась другая.       Хан взял чистый лист и положил перед собой. Карандаш в его пальцах какое-то время просто дрожал, не касаясь бумаги. Потом он провёл одну линию. Кривую, неуверенную. Потом ещё одну. Он сидел так, возможно, минуту, возможно, десять, глядя на эти две кривые линии. Потом его взгляд упал на телефон, лежащий в стороне. Он взял его, разблокировал. На экране всё ещё было открыто то самое сообщение с незнакомого номера. Фотография рыжего кота на крыше.       Он не стал его удалять. Он просто вышел из мессенджера, поставил телефон на зарядку и вышел на кухню, чтобы наконец выпить свой остывший чай. Первый глоток был горьким и безвкусным. Второй - уже чуть более ощутимым.       Впереди был долгий день. Нужно было позвонить в студию, сказать, что болен. Потом, возможно, найти психолога. Или просто выйти на улицу и купить свежий хлеб. Просто сделать один маленький, обыденный шаг. А потом ещё один. И идти вперед. Чтобы отойти подальше от произошедшего вечера.       Он больше не был тем человеком из скетчбука. Он был тем, кто его пережил. И этого, как ни странно, в тот первый утренний час этого было достаточно. ***       Машина Минхо стояла в подземном паркинге его элитного жилого комплекса. Он не выключал двигатель, сидя в полной темноте, если не считать тусклый свет габаритных огней, выхватывающий из мрака бетонные колонны.       Он сделал это. Он действительно это сделал.       В голове не было ясности, только каша из обрывков: испуганные глаза Хана, его хриплый крик «Я хочу жить!», ощущение его кожи под пальцами, влажной от слёз и пота. Он будто наблюдал за собой со стороны, как за персонажем в отвратительном триллере, и не мог поверить, что это он.       Страх, который он испытывал сейчас, в этой машине, был в тысячу раз острее того, что он когда-либо знал. Но не перед скандалом или тюрьмой. Это был ужас перед самим собой. Он переступил черту, о существовании которой раньше даже не подозревал.       Он заглушил двигатель. Внезапно наступившая тишина оглушила его. Он вышел из машины, и его ноги подкосились - пришлось опереться на капот, чтобы не упасть. Его вырвало. Прозрачная, горькая жидкость разлилась по асфальту. Он стоял, согнувшись, давясь воздухом, и понимал, что это не очищение. Это была физическая реакция организма на яд, которым он себя отравил.       Его пентхаус наверху был чистым и безмолвным. Всё здесь кричало об успехе, деньгах и контроле. Теперь это выглядело как насмешка. Он прошёл в гостиную, скинул куртку, и его взгляд упал на огромное панорамное окно, за которым сиял ночной Сеул. Его город. Его империя. Но он чувствовал себя самым ничтожным существом в этом море огней.       Он даже не пытался уснуть уснуть. Он сидел в кресле, глядя в окно, и в голове проигрывал всё снова и снова. Каждое его прикосновение, каждое сопротивление Хана. Он оправдывал это благой целью, но это извращённое удовольствие от власти, которое он испытал… Удовольствие от того, что он может сломать, унизить, заставить другого человека почувствовать себя вещью. Это осознание вызывало у него новый приступ тошноты.       Он собрал вещи Хана. Это заняло у него несколько часов. Он перерыл все свои тайники, все уголки, где хранил эти «трофеи» - свидетельства своей болезни. Каждый предмет был ударом по его самолюбию. Визитка, которую он подобрал у студии. Блокнот, забытый на столе. Черновик, выброшенный Ханом в корзину и подобранный им позже. Это была не романтика. Это была патология.       Когда коробка была готова, он сел рядом с ней на пол и просто смотрел на неё. Выбросить её было тяжёлым, но необходимым решением. Это означало прекратить эту игру. Символически стереть часть своего преступления.       Он отвёз коробку в мусорный контейнер. Выбрал один в дальнем районе, не желая, чтобы это лежало рядом с его домом на случай, если все же полиция придет искать доказательства. Он быстро выбросил коробку и убежал, как вор.       Но покоя это не принесло. Теперь его преследовал новый страх - страх неизвестности. Что теперь сделает Хан? Захочет ли он мщения? Или просто постарается забыть, как забывают кошмар? Минхо ловил себя на том, что вновь и вновь проверял новости, социальные сети, ожидая увидеть заголовки о своём падении.       Его рука потянулась к телефону, чтобы снова зайти в тот самый, найденный когда-то личный аккаунт Хана. Но он остановил себя, сжав кулак. Нет. Этому должен был прийти конец. Прямо сейчас.       Он подошёл к окну. Солнце поднималось над городом, заливая его холодным светом. Минхо смотрел на своё отражение в стекле - бледное, измождённое лицо с тёмными кругами под глазами. В этом лице не было ни капли того обаяния, за которое его любили миллионы. Это было лицо незнакомца. Опасного и сломленного.       Он больше не был тем, кто наблюдал за чужой жизнью из тени. Он сам стал тенью, призраком, проклинающим себя. И единственное, что ему теперь оставалось - ждать. Ждать и бояться того дня, когда этот призрак настигнет его в самом центре его же ослепительного мира.