Часть 6
5 декабря 2025 г., 10:20
Минхо протянул руку и совсем легко, кончиками пальцев, коснулся плеча Хана, будто проверяя границы дозволенного. Прикосновение было лёгким, но Хан вздрогнул, перевернулся, медленно отползая к изголовью, и уставился на Минхо широко раскрытыми глазами.
Минхо не отвёл руку. Он оставил её висеть в воздухе между ними, палач и утешитель в одном лице. Хан посмотрел на эту руку, на человека перед ним. Это должно было быть абсолютно ужасающим, невыносимым, но почему-то в глазах Хана кроме равнодушного вопроса не было ничего.
Минхо медленно подвинулся ближе, его колено уперлось в матрас рядом с ногой Хана. Тот замер, не шелохнувшись, лишь веки дрогнули. Он был парализован этим вторжением, не в силах предугадать, что последует дальше.
Потом незваный гость наклонился и прикоснулся губами к его губам, сухим и холодным. Хан оставался недвижим, его тело на миг окаменело, глаза расширились, а разум отказывался верить в происходящее.
Но протест все же вырвался наружу. Он рванулся, упёрся ладонями в грудь Минхо и оттолкнул его.
— Отстань! — его голос сорвался, хриплый от напряжения. — Я не такой. Я не хочу этого.
Минхо даже не пошатнулся. Он лишь отклонился назад, его глаза не отрывались от Хана.
— Какой? — тихо спросил Минхо. Его голос был низким и обволакивающим. — Нормальный? Живой? Но ты же больше не хочешь существовать.
Хан сжался, и нервно сглотнул.
— Это не имеет ничего общего с... с тем, что ты делаешь.
— Имеет. Прямое. — Минхо медленно склонил голову. — Какая разница, что я хочу сделать с этим телом? Ты же сам хотел от него избавиться. Ты написал это. Ты решил, что оно тебе больше не нужно.
Он говорил беззвучно, почти шепотом.
— Замолчи и убирайся, — прошептал Хан, закрывая лицо руками. Он пытался отгородиться от этого голоса, от этого взгляда.
Минхо снова приблизился, и теперь Хан почувствовал его тепло, ощутил его вес на кровати рядом.
— Если ты готов был его выбросить, как старую вещь, то какая тебе разница, кто и как им теперь воспользуется? — продолжал Минхо, неумолимо.— Тебе должно быть всё равно. Так почему ты сейчас дрожишь? Почему сопротивляешься? Если оно ничего не стоит, то что изменится?
Хан медленно опустил руки. Слез не было. Он был обездвижен этой тьмой, которая смотрела на него с лица Минхо. Он думал, что достиг дна, но это дно оказалось ловушкой. Он был готов к тому, что его не станет. Но он не был готов к тому, что его осколки подберет кто-то другой, и воспользуется ими. Его отчаяние было его крепостью. И теперь Минхо использовал его же стены против него, запираясь внутри вместе с ним.
Хан чувствовал, как его сопротивление тает, вытесняемое леденящим безразличием и страшной, парализующей усталостью. И Минхо видел это. Видел, как блеск паники в глазах Хана гаснет, сменяясь пустотой. Оставляя в этой пустоте место для него.
«Разве не все равно?»
Эти слова эхом отдавались в безразличии, которое Хан в себе обнаружил. Он смотрел на руки Минхо, на его спокойное лицо, и чувствовал, как последние остатки воли растворяются в апатии. Что такое телесная неприкосновенность, когда само тело стало тюрьмой? Что такое нарушение, когда ты сам готов был его уничтожить?
Минхо не набрасывался. Он был терпелив, как хирург, ожидающий действия анестезии. Его пальцы медленно, почти невесомо, коснулись виска Хана, отодвигая прядь волос. Дрожь пробежала по коже Хана, но он больше не отстранялся. Глубоко внутри что-то кричало, но звук тонул в вате безразличия.
— Видишь? — прошептал Минхо. Его губы снова приблизились, но теперь не к губам, а к щеке. — Ты уже уходишь. Я лишь помогаю тебе сделать это без остатка.
Хан закрыл глаза. В темноте за веками не было покоя, только бархатная, манящая пустота. Руки Минхо скользнули по его плечам, стаскивая и прижимая к матрасу. Вес другого человека держал его в реальности, которую он так отчаянно пытался покинуть.
— Правильно, перестань бороться, — голос Минхо был ровным, гипнотизирующим. — Ты уже проиграл. Просто позволь мне.
И Хан позволил.
Не потому, что хотел этого, а потому, что не хотел ничего. Абсолютно. Разница между «быть» и «не быть» стиралась, замещаясь чем-то третьим. Это было унизительно, мерзко и, черт возьми, так легко. Не нужно было больше принимать решений. Не нужно было чувствовать свою боль. Достаточно было чувствовать прикосновения - холодные, методичные, вытравляющие его из самого себя.
Он лежал на спине, застывший, его взгляд был прикован к трещине на потолке, пока Минхо разбирал его на части поцелуями. Каждый вздох, каждый вздрагивающий мускул принадлежал уже не ему. Он наблюдал за происходящим как бы со стороны, из темного угла комнаты, и ему было все равно.
В размытом свете Хан видел свое отражение в темном экране отключенного телевизора. Бледное, искаженное лицо с пустыми глазами. Незнакомец. Он сомкнул веки, окончательно отрезав себя от мира.
Минхо продолжал медленно и размеренно. Его пальцы скользнули под мягкую хлопковую ткань футболки Хана, оголив живот. Кожа под его ладонями покрылась мурашками, но это была реакция нервной системы, а не желания. Хан вздрогнул, и его тело сжалось в протесте. Инстинкт самосохранения, который он пытался задавить, все же на мгновение прорвался наружу.
— Прекрати... — это был хриплый шепот. Его рука, вялая и непослушная, поднялась и схватила Минхо, пытаясь отодвинуть его. Слабо. Безнадежно.
Минхо даже не дрогнул. Он лишь повернулся, чтобы лучше видеть его лицо, а потом снова наклонился чуть ближе, увеличив давление своего веса, и прошептал прямо в губы:
— Ты уже сдался. Помнишь?
Слова сработали, как щелчок выключателя. Напряжение в руке Хана иссякло. Она бессильно упала на простыню. Он закрыл глаза, чувствуя, как волна стыда и апатии накатывает с новой силой. Он пытался. Пытался ли? Он уже не понимал. Было проще не сопротивляться.
Минхо приподнялся, чтобы снять с Хана одежду, и тот безвольно позволил этому случиться, его руки были тяжелыми и чужими, как у манекена. Когда Минхо стягивал с него джинсы, Хан даже приподнял бедра, чтобы облегчить задачу. Минхо на мгновение замер, глубоко вдохнул и бросил штаны на пол.
Но когда Минхо вдруг коснулся его голых бедер, тело снова взбунтовалось. Мышечная память или глубоко запрятанный ужас - что-то заставило его дернуться, попытаться перевернуться на бок, свернуться калачиком, спрятаться.
— Хватит, — выдавил Хан срывающимся и слабым голосом.
На этот раз Минхо отреагировал. Его рука обхватила оба запястья Хана и прижала их к подушке над головой. Хан ахнул от неожиданности.
— Нет, не хватит, — сказал Минхо, его губы были в сантиметре от лица Хана. Дыхание обжигало кожу. — Ты сам выбрал уход. Я лишь показываю тебе дверь. Перестань цепляться за порог. Ты же этого хотел?!
Потом Минхо перевернул его на живот. Лицо Хана уткнулось в подушку, пахнущую его же шампунем - ароматом, который когда-то был частью его обычной жизни. Теперь эта жизнь казалась сном. Но затем, когда Минхо, плюнув себе в ладонь, раздвинул его ноги, что-то щелкнуло внутри.
Хан рванулся, уже не слабо, а с внезапной, отчаянной силой, выгибаясь и пытаясь столкнуть Минхо с себя.
— Нет! Не трожь меня! Отстань от меня! — его голос набрал силу, стал громким и резким. — Я сказал нет! Убирайся!
Хан перевернулся на живот, его локоть резко дернулся, угодив Минхо в ребро.
Тот лишь издал короткий, больше удивленный, чем болезненный, выдох. И вместо того чтобы подавить его, он отступил на сантиметр, давая Хану пространство для ярости.
И ярость пришла волной, сметающей оцепенение. Хан зарычал, низко и по-звериному, вырываясь с новой силой. Его пальцы впились в рукав Минхо, пытаясь отодрать руки от себя. Он извивался, отбивался, его тело стало оружием против чужого вторжения. Слезы, горячие и соленые, хлынули из его глаз не от страха, а от бешенства. Бешенства на себя, на этого человека, на весь мир.
— Отстань! — выкрикнул он, голос сорвавшийся и сиплый. — Убирайся! Я не хочу... Я не хочу этого! Это моё тело!
Минхо блокировал его удары по себе, он все еще не отходил, но в его глазах что-то изменилось. Исчезла ледяная отстраненность, появилось острое, живое внимание. Он не останавливал Хана, он наблюдал, как будто наконец видел то, чего ждал все это время.
И тогда, сквозь рыдания и хрипы, из самой глубины души Хана вырвалось то, что он не говорил давно сам себе, то, что хоронил под слоем усталости и отчаяния.
— Я хочу жить! В этом теле! — закричал он. — Слышишь?! Я хочу жить!
Он повторял это снова и снова, его тело продолжало яростно бороться, но теперь это была не просто попытка вырваться, а утверждение своего права на существование.
Минхо замер. Его железная хватка ослабла. Вместо очередного грубого движения его рука поднялась и неуверенно, но неожиданно мягко погладила взъерошенные волосы Хана.
— Ну наконец-то, — прошептал он.
Затем Минхо потянулся к скомканному одеялу у края кровати и накрыл им Хана, пряча его дрожащее, вспотевшее тело от прохладного воздуха комнаты.
Минхо отстранился, сев на край кровати. Давление исчезло. Хан лежал, тяжело дыша, содрагаясь от выплеснутых эмоций, не в силах понять, что только что произошло. Слезы все ещё текли по его щекам, но теперь они были другими. Они были очищающими.
Минхо смотрел на него, на это разбитое, но дышащее яростью и болью существо. Он добился своего. Он вытащил его из пустоты самым жестоким из возможных способов. Он заставил его почувствовать что-то - даже если это была ненависть, даже если это было насилие. Это было живое чувство. И пока Хан лежал и плакал, сжимая простыню в белых от напряжения кулаках, Минхо тяжело вздохнул и опустил голову на свои руки.
Дрожь в руках Хана постепенно стихла. Он отполз к изголовью кровати, резкими движениями натягивая скомканные джинсы, застегивая молнию. Он чувствовал себя грязным, разбитым, но сквозь трещины в отчаянии пробивался новый, хрупкий, но яростный огонь - инстинкт выживания.
Он поднял взгляд на спину Минхо. Тот все так же сидел на краю кровати, согнувшись, оставаясь абсолютно неподвижным.
— Убирайся, — Хана произнёс это тихо, но четко.
Минхо медленно, будто против воли, повернул голову, его лицо было искажено страхом, а в глаза смотрели с немой, отчаянной мольбой. В них не осталось ни капли прежнего спокойствия, только неприкрытый ужас.
— Я... не могу, — прошептал Минхо. — Если я уйду... ты позвонишь в полицию. Я проснусь от их стука в дверь. Если вообще доеду до дома.
Он провел рукой по лицу, и пальцы его заметно тряслись.
— Я зашел слишком далеко. Я понимаю это. Эта... эта дурацкая игра. Я не думал, что... — он не закончил, сглотнув ком в горле.
Хан смотрел на него, и ярость в нем соединялась с пониманием, что человек, который только что обладал над ним абсолютной властью, теперь был парализован страхом перед последствиями. Он боялся системы, скандала, тюрьмы.
— Ты думал о чем-нибудь вообще? Когда начинал это. — спросил Хан наконец. — Или тебе просто казалось, что правила к тебе не относятся?
Минхо снова опустил голову, не в силах выдержать его взгляд.
— Я думал только о том, чтобы ты не исчез. Чтобы ты не сделал с собой того, что написал в том скетчбуке. Все пошло не так. Все пошло ужасно не так. — он говорил это не в оправдание. Скорее, это было признание собственного безумия, осознание той пропасти, в которую он шагнул, пытаясь сыграть в Бога.
Хан медленно поднялся с кровати. Ноги его немного дрожали, но он устоял. Он прошел мимо Минхо, не глядя на него, и встал у окна, глядя на темную улицу.
— Я не позвоню в полицию, — тихо сказал он.
Минхо поднял на него взгляд, не веря в услышанное.
— Но не потому, что прощаю тебя. А потому, что не хочу разбирать этот кошмар с копами и журналистами. Мне это не нужно.
Он обернулся и впервые за встречу уверенно встретился с ним взглядом.
— Но если ты когда-нибудь снова появишься в радиусе километра от меня, если тень твоя упадет на мой путь... Тогда мне будет уже нечего терять. И я уничтожу тебя. Мне плевать, чем это для меня обернется. Понял?
Минхо кивнул. Его игра закончилась полным провалом. Он добился того, чтобы Хан захотел жить, но сам он стал чьим-то насильником и призраком из кошмара.
— Понял, — выдохнул он.
— Тогда уходи. Сейчас.
Минхо поднялся с кровати и взял со стула свою куртку. Он не оглядывался, не говорил больше ни слова. Просто вышел из спальни, пересек гостиную, и через мгновение Хан услышал тихий щелчок входной двери.
