Succubus

Виктору стоило бы, на самом деле, быть готовым к подобному исходу испытаний очередного прототипа, но он слишком увлекся работой и упустил из внимания фактор Джейса Талиса. Джейса Талиса, еще секунду назад радостно смотревшего то на стабильно разворачивающий портальную рунную матрицу прототип, то на его собственное, такое же восхищенное успехом лицо, а теперь без всякой помощи хекстека переместившегося к нему непозволительно близко, вжавшего лицом в крепкое, терпко пахнущее металлом, парфюмом и немного потом плечо и радостно подскакивающего на месте прямо с Виктором в объятиях. Джейса Талиса, от незнания – кто бы ему рассказал! – умудряющегося с завидной регулярностью одновременно портить и подслащать Виктору моменты триумфа. К счастью, происхождение привило зауниту тягу к скрытности, превышающую прочие склонности, и он поступает хоть и вопреки желаниям, но согласно безопасности: деревенеет телом и проталкивает ладони между их торсами, упираясь и отталкиваясь прочь: - Джейс... – полузадушено бормочет в лацкан форменного жилета. Ученый со спокойной, плавной грацией шагает назад, сжимавшие спину в крепком объятии руки перемещает на острые плечи. Все так же широко и солнечно улыбается, привыкший – в его компании Виктор охраняет личное пространство особенно ревностно. - Извини, - он скорее дежурно отмахивается, чем действительно сожалеет; хлопает широкой ладонью по затекшему из-за неудобной позы, в которой Виктор подкручивал лопасти портальной станции, плечу. – Но это же... Мы сделали это! - Да, - мягко, с остаточным энтузиазмом улыбается Виктор, привычно прикладывая усилия к контролю за собственным телом и выражением лица. – Мы это сделали. - Поздравляю, партнер! – Джейс снова хлопает его по плечу и оставляет ладонь, сжимает горячие пальцы чувствительно-крепко, совсем не помогая. – Как насчет отпраздновать это знаменательное для Прогресса событие остатками дрянного кофе и засохшим печеньем? Фырканье, невольно вырывающееся из заунита, чуть разряжает обстановку – сарказм у Талиса выходил редко, но тем ценнее были эти моменты. - После вас, - криво улыбается Виктор и указывает зажатым в руке костылем в сторону оттащенной в угол ради освобождения пространства для эксперимента мебели. Что бы ни пытался изобразить мастер, недовольно скривившийся на уточнение о весьма скромном бюджете заунита, тростью упирающаяся в подмышечную впадину подпорка для его разваливающегося тела называться уже не могла. В глазах Джейса мелькает беспокойство, но он, не сказав и слова, кивает и быстрым шагом направляется в сторону небольшой тумбы с кофейником и чашками. Виктор, пока на него не смотрят, кривится: он не в настроении для нового обсуждения состояния собственного здоровья. На самом деле, это настроение никогда не наступит – уж точно не рядом с Джейсом Талисом, полыхающим энергией, энтузиазмом и легким возбуждением и совершенно не умеющим различать уместные прикосновения и те, от которых у заунита все внутренности скручивает в жаркий пульсирующий узел. Джейс болтает, заново пересказывая все свои идеи и опасения касательно удавшегося запуска прототипа, а Виктор баюкает в прохладных подрагивающих ладонях чашку с остывающим кофе и предается любимому после изобретательства занятию – мысленно перебирает, как бусины, причины для отвращения к себе. Первое место занято привычным, неизменным с его рождения пунктом – собственной природой. Второе с успехом отвоевано ее созависимыми производными: голодом и необходимостью постоянного самоконтроля. На третьем месте вольготно расползается зловонной лужей постоянно ухудшающееся состояние собственного здоровья, на самом деле вытекающее из первых двух причин для самоненависти. Четвертое место занимает улыбающийся человек напротив, вернее, все, что Виктор, влюбленный дурак, к нему испытывает. Хотя, честное слово, даже будь он обыкновенным человеком, у него не было ни шанса: даже всеобщая любимица Мэл Медарда, которая, на самом деле, могла бы составить весомую конкуренцию химбаронам, выбери женщина для проживания другой берег пролива, не смогла устоять. Советница умело использует свою заинтересованность, в то время как Виктор собственную скрывает, как только может, но разницы нет никакой – Джейс одинаково наивно не замечает их взглядов... По крайней мере не замечает их так, как обоим, в этом заунит уверен, того бы хотелось. Иногда, наедине с собой, он позволяет собственному сознанию ревнивые мечты – сравнивает отношение Джейса к другим людям и самому себе, конечно, всегда в свою пользу. С той же Мэл Медардой, баронессой пилтоверского разлива, Талис держит почтительную дистанцию, положенную среди аристократии. То же касается подруги детства, дочери его бывших покровителей – Кирамман, которых заунит после соответствующего рассказа тихо проклял на родном наречии за пренебрежение очевидно блестящим протеже. Джейс, до сих пор расстроенный отказом от дома, тогда снова погладил его по изгибу плеча и солнечно, благодарно улыбнулся... Виктора он трогал – постоянно, и, хоть в моменте это причиняло больше неудобств и беспокойства, наедине с собой мужчина лелеял каждое прикосновение, наслаждаясь собственной исключительностью в чужих глазах, отбрасывая до лучших времен мысли о том, что никогда не посмеет коснуться в ответ так, как хочет уже слишком долго. Джейс – гениальный, суетливый и нервный, полный идей и энтузиазма воплощать их в жизнь, красивый до рези и умеющий обаять до звезд перед глазами, был слишком хорош, чтобы не выделить его среди всех, когда-либо встреченных. Энергии в нем одном хватало на весь их рабочий – и хронически перерабатывающий – дуэт, и Виктор даже шутил, что тот все же проглотил один из хекстековых камней, ведь иначе такой энергичности нет разумных объяснений. Джейс много говорил, много шутил, постоянно касался, его в принципе было слишком много, и, не будь мужчина настолько приятен во всех отношениях – и не будь заунит так безнадежно очарован – Виктор сбежал бы от него, сверкая пятками, даже несмотря на совсем сплохевшую из-за слабости правую лодыжку. Но блестящая совместная работа дополняющих друг друга разумов, теплая, хоть и чуть навязчивая забота и собственная неумолимая тяга к привлекательному мужчине крепко держали его за ребра, словно крюком. Рядом было непросто: не только из-за близости и прикосновений, которых Джейс будто не замечал, но и от того, что либидо мужчине явно было послано соразмерное энергичности – Виктор, в силу собственной природы подмечавший такие вещи каким-то явно отсутствующим у нормальных людей органом чувств, остро реагировал на каждое неуместное возбуждение напарника. А случались они с Джейсом чуть ли не ежедневно, и единственным гарантированным способом пресечь неминуемое были неудачи в работе, которые, в свою очередь, противоречили собственным интересам и амбициям заунита. Потому Виктор просто терпел присутствие в одном – замкнутом и периодически запираемом на замок, о, Жанна! – помещении постоянного раздражающего фактора, испытывающего его самоконтроль. Иногда он малодушно молил богов и духов послать Талису импотенцию – ради собственного спокойствия и возможности наблюдать разочарованное личико Мэл Медарды. - Ты опять меня не слушаешь, - Джейс мягко толкает его костяшками в колено, заставляя вывернуться из кокона собственных мыслей. – Снова выводишь уравнения в уме? Чушь, конечно, хотя Джейсу лучше не знать, что выдуманное им самим оправдание не имеет ничего общего с реальным содержимым черепной коробки заунита. Виктор и правда мог вести расчеты в уме, но, боги, точно не в присутствии Талиса – в лаборатории ему приходилось усиленно вгрызаться глазами в цифры и формулы, лишь бы не сорваться на мечты о том, как бы... - Почти, - Виктор скованно кривит губы, не собираясь вдаваться в подробности о несуществующих уравнениях. Джейс ободряюще проводит теплой ладонью по ткани брюк над коленом, и ему хочется выть. Видят боги, если бы не постоянная необходимость бороться с собственной природой и контролировать каждое действие, он бы даже наслаждался своей тихой влюбленностью. Но его взгляд скользит против воли – со смуглой ладони на своем колене, которую не находится внутренних сил сбросить, на чужие длинные, обтянутые узкими форменными брюками ноги. Если на самом зауните даже подогнанная под его тощую комплекцию форма Академии частично висела мешком, то на вылепленном активным образом жизни и усердным трудом в кузнице Джейсе она чуть ли не трескалась, обтягивая так, что почти не оставляла простора воображению... Не то, чтобы Виктор не воображал большего – не мог устоять, как не мог и не смотреть из-под прикрытых век, украдкой. Расслабленный, переживший неполную эрекцию – заунит никогда не осмелится пошутить про чрезмерную увлеченность наукой вслух – Джейс все равно невольно демонстрирует весьма интригующую выпуклость в брюках. Даже не верится, что весь Пилтовер спокойно наслаждается зрелищем вместо того, чтобы быть выше этого и обратить внимание молодого новатора на один весьма деликатный нюанс. Не то, чтобы Виктор собирался стать этим человеком. - Ты в порядке? – пальцы аккуратно сжимаются на колене в попытке привлечь внимание, но все равно посылают колкую волну под ребра. - Не хуже обычного, - Виктор устал и разваливается на части из-за пренебрежения собственными отвратительными нуждами, и только упертая в пол под неправильным углом больная стопа удерживает его в относительной бодрости простреливающей лодыжку болью. Такая мелочь в сравнении с выкручивающим кости сосущим голодом, неутолимым никакой пищей. Если бы каждый, брезгующий им из-за происхождения и видимого недуга, знал, насколько на самом деле зауниту плевать на то, что не скрыто... - В твои мешки под глазами скоро можно будет складывать небольшие детали, - неловко фыркает Джейс и тут же извинительно поднимает ладони, видя его скривившееся лицо. - А скулами резать фольгу в два миллиметра, - ядовитей обычного огрызается заунит и тут же тушуется, бросая косой взгляд. – Я знаю, как выгляжу, Джейс. - После двух бессонных ночей и правда не очень, - спокойно отвечает мужчина, показывая, что не задет. – Да и я не лучше, наверное. Боюсь проверять – зеркало треснет. Он смеется, и не улыбнуться в ответ невозможно, хоть, судя по судороге в щеке, ухмылка выходит кривая и болезненная – зеркало Джейса не треснет, а засияет от чести видеть взъерошенного красавчика с щетиной как по линейке и блестящими от недавнего успеха глазами. Хотя может и треснуть, если он ему улыбнется – от восхищения. Чудесная щербинка между передних зубов стоит и не такого – Виктор хотел бы коснуться ее языком. Хотел бы делать это постоянно... Зуд под веками заставляет втянуть воздух через нос и глубоко задышать, прикрыв глаза и вцепившись в собственные бедра. Джейс прав, они слишком заработались, Виктор неосмотрительно устал, сил на контроль уже так мало, что их нет вовсе – прямо при Талисе он мечтает о поцелуях и прикосновениях, хочется большего, слишком многого, и зубы сводит от голода. - Я, пожалуй, останусь здесь, - он не доберется до дома в таком состоянии, об этом не может идти и речи, - а ты иди. Выспись. Будь он здоров или не знай Джейс, сколько времени он не был дома, это предложение бы сработало, но повернутый в далекую от логики сторону мозг заунита уже не может придумать ничего стоящего. - Смешно, я посмеялся, - сухим, не терпящим возражений тоном отвечает ученый. – Жду не дождусь очередной нотации от незнакомцев о том, что я пользуюсь твоим происхождением и заставляю работать за троих! Лицемеры... Идем, и правда пора расходиться. Усталый от слабости, бессонных ночей и попыток контролировать неуместные порывы Виктор повисает на поднятом костыле так, будто от этой опоры зависит его жизнь, и только глухо ворчит в ответ на подхватывающую его под лопатки руку, прижимается к сильному горячему боку и закашливается, пряча рвущийся из груди звук. Джейс не должен узнать. Не. Должен. Узнать. Какими бы друзьями он их не считал, как бы ни был благодарен за спасение собственной жизни, которое Виктор классифицировал исключительно как удачное стечение обстоятельств, это – слишком. Для любого: в Зауне у него была возможность проверить терпимость окружающих к его природе. Еле ноги унес, еще и пришлось в спешке перебираться на новое место. - Эй, дыши, - напуганное лицо Талиса возникает слишком близко, он уже держит его почти в объятиях, прижимая вторую ладонь к груди как раз там, где не стоило бы. – Виктор? Легкую пока вибрацию можно выдать за хрипы в легких, если сыграть убедительно, и он старается: - Наверное, воздух слишком сухой, - сипло отвечает он, осторожно сжимая пальцы вокруг прикрытого браслетом запястья и отводя руку прочь от груди; не удержавшись, украдкой проводит подушечной большого пальца по камню на браслете так, как постоянно делает сам Джейс. – Мне действительно стоит вернуться домой. - Я тебя провожу, - безапелляционно заявляет мужчина, придерживая его при ходьбе и распахивая двери. Влажный воздух раннего пилтоверского утра действительно прочищает горло и пазухи носа, но совсем не помогает взбодриться и обрести почву под ногами – он почти висит на Джейсе, едва упираясь на костыль. Спокойно идущий рядом мужчина выглядит усталым, но задумчивым, и Виктору бы не хотелось, чтобы эти мысли были связаны с его состоянием. Робкие надежды развеиваются еще на половине пути до его дома: - Ты скажешь, что это не мое дело, - скомканно начинает Джейс, - и будешь, наверное, прав, но... Виктор, ты ведь не был у врачей? Тяжелый вздох вибрирует в груди, и заунит резко обрывает проявление досады. - Я не хочу об этом говорить, - тихо бормочет он себе под нос. - Тогда говорить буду я, - он не ожидал такой настойчивости от обычно покладистого к чужим границам мужчины. – Ты явно болеешь, и, честно, я понимаю твою... - Джейс, - в тоне прорезается предательское мурлыканье, но пресечь этот разговор – важно. – Я устал. Если хочешь, мы поговорим об этом потом. Вопреки ожиданиям, мужчина замирает, как вкопанный, и Виктор чуть не падает от резкой остановки, вовремя подхваченный сразу двумя сильными ладонями за плечи. Стук никем не подхваченного костыля о брусчатку разносится в предрассветной тишине. - Ты никогда не признаешь, что устал, - серьезно говорит Талис, внимательно заглядывая в глаза. – Ты знаешь, что с тобой, и просто не говоришь мне? Это... Это что-то... смертельное? Звенящий шепот пугает даже самого заунита, а мужчина перед ним будто трясется от пришедшей ему в голову догадки. Что ж, это плохо – Виктор, действительно, умрет, если не найдет способ утолить собственный голод, а сделать это незаметно у него больше не выйдет. Раньше, когда он был ассистентом профессора Хеймердингера без принадлежности к какой-либо рабочей группе в Академии, он еще мог раз в несколько недель спускаться в Заун аж на целый день, но теперь за ними с Джейсом, по словам того же профессора, приглядывали... Если без обиняков, то скорее следили. После громкой победы на конкурсе Выдающихся Иноваторов и явной демонстрации заинтересованности Совета в хекстеке – за каждым их шагом. Он умрет сам, ослабев, или его прикончат – быть заунитом в Пилтовере уже достаточно плохо, но, раскрой он собственную сущность, его и человеком считать перестанут. И будут, частично, правы, что не может не беспокоить. Единственным шансом была сама природа хекстека – он вцепился бы в Джейса и его проект в любом случае, даже если бы не счел его идеи об улучшении жизни простых людей за счет превращения магии в технологию действительно выдающимися. Таким образом, у него был собственный сторонний проект, спрятанный в тайнике в той самой квартире, до которой Талис его сейчас сопровождал. - Жизнь – смертельная болезнь, передающаяся половым путем, - философски заявляет Виктор. – Умереть можно и от простуды, Джейс, но, раз уже тебе так интересно, я пока не собираюсь бросать наши исследования. - Я могу чем-то помочь? – решимость на лице и просящий взгляд – интересное, привлекательное сочетание. Виктор никогда не расскажет, никогда не попросит – риск не стоил того с той минуты, как он предложил проверить их первую общую гипотезу на практике, нарушив около пятидесяти правил Академии за раз. - Все схвачено, - легко лжет ученый. – Но я буду благодарен, если ты поможешь мне поднять эту палку. Ручка костыля тычется ему в ладонь через секунду. Джейс, снова обернувшийся боком и принявший на себя вес слабого тела с привычной легкостью, которую никак не мог обрести за столь короткий срок, мыслей своих не бросает и успокоительной лжи заунита доверять отказывается – это заметно по его сосредоточенно нахмуренному лбу. Виктор тихо вздыхает: на срочное выдумывание новой, более проработанной отговорки у него нет никаких сил. Голод – обычный, человеческий, обеспеченный хронической забывчивостью – и недостаток сна удивительным образом не подавляют голод иного рода, но хотя бы ослабляют самого заунита, с достойным восхищения усердием бросающего последние крохи физической энергии и мыслительной активности на острие науки и инженерии. Последним, что от него останется, будет незатупленный потребностями разум, и эта мысль греет его изнутри, позволяет с героической терпимостью выносить физические неудобства. Чистый разум холоден, и сам Виктор от слабости холоден тоже, но бок и заброшенную на высокое крутое плечо руку обжигает тепло чужого, здорового и сильного несмотря на усталость тела. Противоестественный, извращенный голодный жар ворочается в животе неопрятным комом, обсасывает кости и взывает обратиться к собственной природе – заурчать, наброситься, вцепиться и схватить. Выпить. Виктор жмурит зудящие, мелко вибрирующие веки в безуспешной попытке взять себя в руки: он откуда-то знает, что Джейс будет самым вкусным, слаще всех предыдущих вместе взятых. Заунит отдал бы столь многое, чтобы чувствовать эту тягу исключительно платонически. Согласился бы, пожалуй, продолжить влачить свое жалкое существование, резко вытягивать шею в сторону приглянувшихся людей, ждать медленной гибели в одиночестве небольшой квартиры, лишь бы ежедневно не испытывать яркого, почти однонаправленного желания к тому, кто стал так близок. Влюбленность без жажды, очарованное восхищение без необходимости мысленно бить себя по рукам казались зыбкой мечтой, не имеющей и шанса на претворение в реальность. Он снова зациклился – не стоило доводить свое состояние до края. Кровь шумит в ушах, перемежаясь со стуком пульса, в глазах темнеет, размытым кольцом охватывая входную дверь гостевого дома, в котором заунит уже несколько лет снимает квартирку на втором этаже. - Виктор, - словно через подушку зовут сверху и сбоку, - эй, ты чего? - Давление, - медленно и невнятно отвечает он вжавшему его в свой бок восхитительно теплому человеку, лезет в карман, не обращая внимания на выроненный костыль, снова стучащий о брусчатку под подкашивающимися ногами. – Вот... Ключ... Выроненная из кармана связка с веселым звоном встречается с камнями мостовой. Шум в ушах и шорох одежды заставляют лениво прикрыть глаза – Джейс наклоняется, неудобно вывернув плечо, лишь бы не опустить удерживающую Виктора руку. Сильный, заботливый, переживающий. Вкусный, наверняка такой потрясающе вкусный. Щелчок закрывающейся за ними двери сворачивает сознание заунита в точку, только и остается сил, чтобы делать вид, будто переставляет по лестнице ноги: все равно Джейс его почти несет. Несет – Виктора, его несуразный костыль, ключи – вталкивает в прихожую квартиры, упирает в стену, нервно осматриваясь в незнакомой обстановке. На него можно положить руки, прямо на теплые предплечья, конечно, исключительно, чтобы успокоить – Джейс ведь, на самом деле, такой нервный. Энергия и жизнь в нем бьют через край и выливаются вокруг, манят Виктора так, что не устоять. Шумно: бьются его собственное и чужое сердца, совсем не в унисон – слабость, едва проталкивающая загустевшую жижу сквозь клапаны, и паника, гонящая кровь по венам быстрее вод Пилта, наполненных весенним паводком. Челюсти саднит, глаза зудят и пульсируют, узел в животе пульсирует тоже, вытянув весь жар из ледяных конечностей, не согреваемых даже чужим, желанным теплом. Весь мир сузился до тесной темной прихожей, вибрирующей в такт... Ох, Жанна. - Виктор, - хрипло произносят напротив сквозь всю эту какофонию, напряжение звенит в голосе – настороженное, незнакомое,  - что с твоими глазами?