Succubus

Виктор лежит на боку, прикрытый тонким одеялом ниже груди, его скрытые пижамной курткой плечи подрагивают, по бледной коже ползет болезненный, лихорадочный румянец, еще больше акцентирующий внимание на каштановых вьющихся волосах, очерченных бровях, темных ресницах и родинках, отметивших лицо и шею. Джейс, несмотря на прозвучавшую просьбу отвернуться, смотрит внимательно, цепляется глазами за мелькнувшее в сбившемся на бок вырезе крохотное темное пятнышко – нечто новое в знакомом образе, ранее не виденное, неизведанное. Невозможно отвести глаза. Если он позже поддастся неясному порыву, нарисует Виктора таким и никогда никому не покажет, это будет слишком? Его – настоящего, угловатого и подвижного – с каждым днем все больше тянет рисовать, в отличие от вечно замирающей в ответ на самое невинное прикосновение статуи, в отличие от поглощенного не похотью даже, но голодом и нуждой, демона, в котором от его друга, в самом деле, так мало. Хочется набросить на Виктора еще пару пледов, скрыть скованно извивающееся под тонкой тканью тело, спрятать цепляющиеся за одеяло тонкие бледные пальцы даже от собственного взгляда: есть в том, что Джейс может это видеть, нечто неправильное, глубоко личное, интимное. Виктор, как бы опасно ни было оставлять его с прототипом наедине, не хотел показываться Джейсу таким – уязвимым, сопротивляющимся, сцепив зубы, необычному удовольствию, глотающим тихие стоны. Он вообще не хотел его присутствия, был готов рискнуть собственной безопасностью, лишь бы Талис не слушал его, не смотрел, не притрагивался... Джейс уже нарушил и это правило, не стерпев – коснулся выделяющейся под тонким летним одеялом левой лодыжки, сжал пальцами выпуклую косточку, согрел теплом ладони. Невольно заставил мужчину призывно выгнуться, поднять на него взгляд золотых, абсолютно человеческих глаз, показать покрасневшие влажные губы. Джейсу бы вспомнить о том, что он хочет быть Виктору хорошим другом: мысленно одернуть себя, убрать руку и сомкнуть веки, отвернуться. Не будь здесь его, беспокойного и лишнего свидетеля, Виктор бы не смущался так, не сдерживался. Наверняка перевернулся бы на живот, потерся пахом о матрас в поисках удовлетворения, потянулся узкой ладонью к паху. Выгнул бы бедра, позволив тонкому одеялу облепить ягодицы, отметить тенью основание хекстекового прототипа, доставляющего не только необходимую суккубу энергию, но и удовольствие. В любое время, безопасно и неустанно, так долго и много, как он только пожелает – и никакой «Джейс Талис, лучший друг суккуба» с переполненным метаниями сознанием ему больше не понадобится. Мысли скользят дальше, красят давно воображаемую идиллическую картину общего успеха мрачными тонами. Виктор выздоровеет и переедет обратно в свою квартиру в старом доме, замкнется пуще прежнего, изо всех сил отталкивая от себя неловкость случайно разделенной тайны, и будет жить своей жизнью. Говорить с запятнанным нежеланной откровенностью Джейсом только о работе, замирать от приносящих ненужные воспоминания прикосновений, и, удовлетворяя свои потребности, гнать от себя мысли о том, что помогающее ему устройство было создано и руками Талиса тоже. Зачем, если все это больше не имеет значения, если мучившая мужчину проблема, наконец, решена? Зачем, если они оба будут мучительно краснеть и прятать глаза, случайно и не к месту – больше никогда не к месту – вспомнив о горящих от поцелуев губах, о мягких усмешках, заботливых прикосновениях? О всего единожды случившемся большем, которое Талис, беспричинно уверовавший в благополучный исход, сам и инициировал, а после не мог определиться, чье именно восприятие пострадало больше. Виктора, нечаянно продемонстрировавшего отсутствие связи между жаждой и возбуждением и окончательно отдалившегося от друга и партнера, или Джейса, из-за комбинации случайностей понявшего о себе вещи, без которых его прежняя жизнь, пожалуй, была куда спокойней. Нормальней. Будто в насмешку над занимающими его по ночам мыслями, прямо сейчас на постели перед Джейсом извивается его лучший друг, тот, кто недавно до хрипа обсуждал с ним неудачную комбинацию уравнений, спорил о контекстной интерпретации рун, до мелкого расточительного крошева вжимал в доску кусочек мела, будто минеральная пыль способна выступить подтверждением его правоты. Блестящий ученый и, вопреки его личному о себе суждению, прекрасный человек, стремящийся найти способ избавиться от собственного второго, измазанного мрачными тенями и неизбывным голодом «я», загнать его как можно глубже и уничтожить. Позволивший Джейсу наблюдать за тем, как вибрация в самом деликатном месте сводит его с ума, как его тело реагирует на излишнюю, неестественную стимуляцию, нечаянно демонстрирующий крепнущую под тонкой тканью, игнорируемую эрекцию. Стонущий хоть тихо и сдавленно, но все же так непристойно, что невозможно не реагировать, с замиранием сердца не представлять, как со временем прикипевшее к сердцу мурлыканье разбавило бы эти звуки или, наоборот, усилило бы их грубоватым, голодным обертоном. Он не изменился, и это по-своему жутко и прекрасно одновременно: прототип работает либо лучше, чем они ожидали, либо вовсе не выполняет ожидаемых функций. Джейсу никогда не приходило в голову – а, если бы и пришло, не хватило бы смелости – спросить, способен ли погруженный в собственное демоническое «я» партнер вовсе испытывать возбуждение. Это казалось логичным до того пресловутого случая, но с тех пор Талис не единожды задумывался, не случилось ли так, что он Виктора попросту не привлекал... Отчего-то принявший восторженные реакции суккуба на свой счет, в тот день месяц назад Джейс слишком уж болезненно отреагировал на мысль о том, что сам он Виктора интересует исключительно в качестве добровольного донора. Он гнал от себя эти мысли, раз за разом повторяя, что не имеет на них права. Как не имел права свернуться в собственной постели утром рабочего дня, размышляя, примет ли Виктор его таким – возбужденным невнятным сном, изо всех сил сдерживающимся, лишь бы не запустить руку под одеяло, отодвигая ткань белья с облегченным вздохом. Ведь так было бы проще и, одновременно, куда хуже, хоть Джейс и не смог бы толком объяснить, почему. Тогда он жмурился, все же касаясь себя и не думая – не думая! – ни о чем и ни о ком определенном. Простая бессмысленная механика, такая же, с которой он начинал почти каждый день своей взрослой жизни. Не хотелось и хочется думать о том, что целовать Джейса и творить с ним то, что случилось только единожды, было всего лишь необходимостью. Тревожный и по-своему знаменательный выдался, в самом деле, день: Джейс впервые слышит стоны Виктора – такого не случалось даже с уверявшим Талиса в его восхитительном вкусе суккубом. Впервые задумывается о том, что открыто упомянутая еще в первые дни их работы над сторонним проектом слизистая в организме человека находится не только во рту – бесконечно, великие боги, смущающая мысль, что сжимает до боли мышцы живота и бедер. Впервые видит Виктора во всех его ипостасях возбужденным, и достигается это сложным устройством в металлической оболочке, а не... - Это помогает? – хрипло спрашивает он, сам не зная, какой именно смысл прячется за всего двумя словами. - Нет, - всхлипнув, Виктор зарывается лицом в подушку. – Да... Не знаю, м-м-м, Джейс, я... Ох. Джейс дотягивается до сжатой поверх скрытого одеялом бедра тонкой руки почти не думая о собственных действиях, баюкает в пальцах, греет: - Ты можешь рассказать, на что похож эффект? – помня неприятное ощущение на грани зуда и щекотки на собственном языке, он гадает, было бы происходящее так же приятно обычному человеку; не задается вопросом, нравится ли Виктору подобное вне контекста энергетической подпитки. – Я, ох, не знаю, как воздушный шар, м-м... – Виктор то ли не считает нужным сдерживать стоны, то ли не может больше контролировать себя; говорит в промежутках быстро и заполошно, ерзая будто в стремлении облегчить ощущения. – Давления под завязку, горелка выставлена на максимум, м-м, но клапан закрыт и противовес слишком тяжелый, стропы трещат, я-ах, я не понимаю... Понятнее не становится – ему больно, плохо? Он... близко? Судя по неясно мелькнувшим очертаниям под облепившим неосторожно двинувшееся тело одеялом, верно скорее последнее, и, о боги, Джейсу не пристало думать о таких вещах с эмоциями, отличными от равнодушия. - Давай прекратим, - он предлагает это, не уверенный, кого из них пытается спасти от грядущего, не уверенный в том, что из себя это грядущее представляет; пересаживается ближе, осторожно укладывает горячую ладонь на худое плечо, сжимает крепче, чем посмел бы еще часом ранее. - Нет, я... Ох, я, м-м, в поря-ах-адке. Что-то – до томления в животе сложно задумываться о том, что именно – заставляет Виктора вздрогнуть, выгнуть слабую худую спину, лопатками упереться Джейсу в колено и протяжно, измученно застонать. Пальцы, сжимающиеся на плече мужчины, подрагивают: Виктора трясет. Он не выглядит тем, кто получает удовольствие, скорее, несмотря на явное физическое возбуждение, испытывает нечто схожее с мукой. Чего-то в созданном ими прототипе, так случайно нашедшем далекое от стандартного применение, неверно, не соответствует тому, что мог обеспечить Виктору любой живой человек. Но не любой способен пережить. - Повернись ко мне, - просит Джейс, старательно изгоняя из сознания сомнения и страх последствий, куда более разрушительных, чем простое охлаждение отношений, - вот так. - Джейс, что ты?.. Нет, - мужчина мотает головой, отросшие, влажные от испарины пряди мажут по острым скулам. – Эксперимент... - Доказал несостоятельность гипотезы, - перебивает Талис, наклоняясь к его лицу, и старательно не думая-не думая-не думая ни о чем неправильном, - но, может, у нее еще есть шансы. Виктор не льнет к его губам суккубом, но отворачивается, слабо протестуя – живой, теплый, забывший по обыкновению замереть или вцепиться. Джейс не лезет ближе, только удерживает дрожащего мужчину за плечо, прикосновением настойчиво просит не отворачиваться, лижет губы по выработавшейся не без помощи второго «я» партнера привычке, целует расслабленный, выдыхающий тихие, испуганные стоны рот, вдыхает едва ощутимый запах тела. Еле слышное неритмичное урчание, наконец послышавшееся из худой груди, кажется сломанной музыкой, обещает одновременно лучшее и худшее. Джейс отстраняется – всего на миг, чтобы проверить, ведь иногда Виктор досадливо прятал прорвавшийся звук за кашлем и продолжал работать или читать как ни в чем ни бывало, будучи абсолютно в себе – и замирает. Вокруг темных, лишившихся белков глаз кружит привычный танец едва заметная тень, влажные покрасневшие губы беззащитно приоткрыты, демонстрируя кромку острых зубов, но выражение лица суккуба выбивает почву из-под ног. По-прежнему дрожащий, повернутый на спину Виктор выглядит не по обыкновению хищным, а до странности потрясенным, уязвленным даже – словно Джейс очередным навязанным поцелуем вдруг сделал что-то бесконечно неправильное. Он чувствует себя на краю обрыва, лишенным понимания, шаг в какую сторону обречет его на короткое падение и острые камни на дне. Виктор хрупкий, как будто застрявший между двумя своими состояниями. Тихо мурлычащий и даже не стонущий, а вокализованно выдыхающий с каждым рваным движением грудной клетки, смотрящий на Талиса во все глаза. Его подрагивающие пальцы все еще цепляются за одеяло – успокаивающе погладить их кажется самым правильным решением, способом не коснуться иначе. Среди тысяч неловких и неуместных вопросов есть всего один, который он действительно хочет задать: - Так лучше? – скованно и хрипло. Такой же скованный, мелкий кивок становится первым ответом, но не единственным: - Не нужно, Джейс, - в противоречие самому себе выгибается, дернув бедрами и запрокинув голову. – Мне не кажется, что, ох-х, это помогает... Но он выглядит успокоившимся, менее лихорадочным и будто поздоровевшим даже, всего-то за несколько секунд, что длился их легкий поцелуй. Сам Талис не почувствовал и малейшего оттока сил, хотя, может быть, у него уже просто выработалась толерантность к потерям столь малых дозировок, которые Виктор решался у него брать. Пальцами подцепляет и тянет на себя словно из мрамора выточенную, бледную челюсть, выдыхает прямо в губы: - Еще раз, - поймав ртом чужой несдержанный стон, целует уже совсем привычно, коротко облизывает влажную нижнюю губу, - по-моему, это работает... Виктор, все еще будто застрявший между состояниями, слабо пытается отвернуться и дрожит, ноя прямо в поцелуй, ерзая бедрами по постели, не замирает под ним статуей, но и не касается в ответ. Джейс всей душой ненавидит взращенную партнером отстраненность, ни дня не жалеет о случайно ставшей ему известной тайне. Виктор отвергает его беспокойство и заботу с религиозной упертостью человека, убежденного в необходимости всегда спасаться в одиночестве, в собственной для других летальности. Измученный, болезненный и хрупкий, несгибаемый – сильнее всех, кого Талис встречал. Если бы тела людей соответствовали их характерам, Виктор был бы гигантом. И все так же просился бы карандашным наброском на каждый холст и клочок бумаги, другими чертами и прежними эмоциями. Губы не немеют по обыкновению, они горят. Нет в этом поцелуе ни судорожной, цепкой тяги суккуба, ни отстраненной холодности ученого. Глаза Виктора закрыты, блеклая танцующая тень игриво цепляет родинку под веком и поднятые, сведенные к переносице брови – удивительно хрупкое выражение лица, подчеркнутое мягким румянцем на выступающих скулах. Джейс всматривается в эти размывающиеся от слишком близкого расстояния черты, целуя и стремясь запомнить новую, сложную эмоцию партнера, отчего-то напоминающую о полных секретов и странной, осторожной бережности временах их дружбы. О днях, когда он не думал о теле Виктора иначе, чем в контексте его странной, пугающей болезненности. Не ловил взглядом крохотные точки родинок, не отслеживал одержимо цвета глаз, не задумывался о том, откуда берется это отдающееся в груди и горле мурчание, касался только с целью выразить поддержку. Тогда он имел полное право считать себя хорошим, правильным человеком, достойным чуткой дружбы и разделенной на двоих мечты. Он все еще надеется им стать, задавить в себе лишнее или найти ему правильное место в своей жизни и своем сознании. Как и истязающий Виктора прототип, он может оказаться вреден или полезен, но его участь еще не определена. - М-м, Джейс... Руки сами тянутся к тонким плечам, поглаживают успокаивающе сквозь ткань пижамной куртки. Неловкость и навязанная интимность происходящего оттеняется ширящимся в сердце искренним порывом – не бороться с защищающим личное Виктором, не засыпать аргументами и убеждениями в том, что ему-то, Джейсу, это стоит малого, не давить или пользоваться забытьем, но просить позволения. Возможно, он каждый раз должен был спрашивать, убеждаться, что физическая нужда не толкала друга к морально неприятным поступкам. Он ведь ему не противен? - Позволь, - ему легче говорить в медленный и непривычно лишенный настойчивости поцелуй, но неловко просить о подобном; он, чувствуя так много, не до конца уверен в собственной искренности, - я позабочусь о тебе, Виктор. Я хочу помочь. Джейс жмурится, лживый: мыслей о помощи в нем куда меньше даже половины. Он внутренне готов к возмущению, к тому, что его неприятный партнеру порыв вытащит Виктора из полузабытья, готов к отповеди – но не к изящному изгибу прикрытого одеялом тела, не к томному, непохожему на усталый и измученный стону прямо в губы. Джейс осторожно придерживает мужчину за талию, поглаживает через слои ткани, успокаивая и обещая одним только жестом – он будет внимателен на это раз, сможет сосредоточиться не только и не столько на собственных переживаниях. Ладони будто горят. Повернуть бедро, склониться ближе и обнять за плечами, прижимаясь грудью к груди, упереться предплечьем в подушку возле лица и поцеловать неспешно, но уверенно. Осторожно выгибающийся в его руках Виктор удивительно расслабленный, впервые не зажатый и лишенный судорожной, голодной спешки, и это так ново, что собственная реакция удивляет, оставаясь неназванной. Виктор неуверенно поднимает руки и скользит тонкими прохладными пальцами по его плечам, гладит затылок и шею неожиданно приятным жестом. Между ними за эти месяцы случалось многое, но никогда прежде – ласка, и это выбивает из колеи, совсем не отрезвляя. Бесконечно непривычно ощущается отсутствие необходимости, вымученности происходящего, и Джейсу только больше хочется продолжать. Это, в конце концов, приятно – просто касаться Виктора в темпе, который устанавливает он сам, чувствовать и видеть его отклик. Хочется коснуться ближе. Куда менее приятна до странности ревнивая мысль о том, на что на самом деле реагирует партнер мурлыканьем, тихими стонами и нетерпеливым ерзаньем. Последнее – точно не заслуга Джейса, конечно, хоть, в каком-то опосредованном смысле, и дело его рук. Странная мысль, будто искривленная, и от нее что-то коротко и колко сжимается под диафрагмой. Джейс, под невесомой лаской склонившийся еще ближе, стыдливо вздрагивает от так невовремя вторившего собственным мыслям прикосновения худого бедра, случайно прижавшегося к нему через слой одежды и одеяло. Сейчас Виктор тоже другой, сам на себя не похожий: он никогда не был столь расслаблен, никогда не ласкал просто так, чтобы сделать приятно, никогда до сегодняшнего дня не стонал в поцелуи. Это выбивает из колеи, будто бы заставляет забыть уже привычную последовательность действий, удивительно побуждает быть более осторожным и, в некоторой степени, активным: партнер только отвечает на его поцелуи, легко гладит голову и шею, не настаивая и ни к чему не принуждая, но больше и не сопротивляется. Было бы так легко спрятаться за необходимостью, видимым принуждением, голодной тягой, сдаться чужому порыву, растворяя в нем собственный, что рос незамеченным и игнорируемым, пускал корни в почву самых темных уголков сознания. Послушный и ласковый, постанывающий от удовольствия, нежно мурлычащий Виктор нечаянно побуждает, и Джейс следует своему обещанию заботы, аккуратно опускает руку, поглаживая согнутое, натянувшее одеяло шатром бедро. Абсолютно обнаженное под тонкой тканью. Рука сама замирает, пальцы сжимаются чуть крепче: если он захочет, может продлить движение, чуть повернуть ладонь и, сквозь ткань – иллюзию отстраненного целомудрия, тонкую до прозрачности, не способную никого обмануть – коснуться ниже, у основания ноги, задеть пальцами металлическую накладку регулятора. Изменить темп. Великие боги, не должен он думать о таких вещах, пока целует своего друга. Не должно от этих мыслей, от легкого намека на то, как необычно покладистый Виктор отреагирует на столь вопиющее приставание, все внутри жарко сжиматься. Не должно быть в нем этой темной волны, покалыванием отдающей в ладони. Его интерес максимально, предательски далек от исследовательского зуда и благородных порывов. Поцелуи и нежные касания расхолаживают. - Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он, оторвавшись от опухших красных губ, и не успевает даже сглотнуть: рот Виктора легко прижимается к его шее прямо под челюстью, вырывает испуганный, короткий вздох. Партнер шепчет что-то в его шею, совсем тихо, так, что слова не разобрать, только касания горячих губ и прохладного кончика носа. Удивительно нежное сочетание, или Джейс, запутавшийся, просто ни к чему сегодня не готов. - Хорошо, - здесь явно меньше слогов, Виктор передумал доносить до него первоначальную мысль, и что-то слегка царапает в груди. – Но тебе, м-м, не нужно... - Я хочу, - поспешно роняет Талис и с усилием признает, что и правда хочет; целовать Виктора, чувствовать его пальцы на шее, обнимать и гладить, выяснить, не нужна ли проклятому прототипу рекалибровка, не требуется ли замена. – Но, если тебе не нравится... Помотав головой, Виктор снова тянется к его губам, с видимым трудом отрывая голову от подушки. Касание и стон совпадают, Джейс ревниво и мелочно записывает этот звук на свой счет. Ему тоже хорошо, в происходящем есть что-то размеренное и тягучее, унимающее всю тревогу и нервозность прошедших недель. Хочется продолжать, скользить ладонями по хрупкой фигуре, медленно целовать, может, даже сменить неудобную позу и лечь рядом – просто потому, что так будет удобнее. Уперевшись локтем, коротко отстранившись и извернувшись, он и правда ложится, спихивает не глядя обувь на пол, притягивает подвижного и удивленного Виктора, снова осторожно накрывая своим телом. - Так будет удобнее, - неловко оправдывается он, целуя и довольно вздохнув в ответ на с задержкой возвращающиеся к его шее плечам пальцы. И он не лжет на этот раз, не так явно – вытянуться во весь рост на неширокой кровати куда проще, чем, согнувшись, нависать над партнером. Джейс аккуратно фиксирует своим бедром правую ногу мягко выгибающегося на постели мужчины, старается следить, чтобы больной сустав не беспокоил впервые за бездна знает сколько времени расслабившегося Виктора. Предательски невовремя вспоминает – жаждет обмануться в том, что забывал – что под одеялом на Викторе нет ни нитки, но отбрасывает ненужную мысль. В едва скрытых от него сантиметрах бледной кожи нет ничего особенного. У них все хорошо, все в порядке. - Джейс, ох, - даже речь мужчины становится тягучей и плавной под влиянием мурлыканья, а стоны и вовсе звучат изысканной музыкой, - ты уверен? - Не беспокойся об этом, - он осторожно, на ощупь целует уголок красных губ, даже не открывая глаз, повторяет засевшее в голове, - я позабочусь о тебе. Тихо и удивленно всхлипнув, Виктор оборачивается вокруг него, прижимается бедром сбоку, гладит спину сквозь ткань – куда менее ощутимое прикосновение, чем на голой шее. В комнате тепло, и Джейс мог бы снять эту часть одежды, но Виктору вряд ли станет от этого комфортней, да и как объяснить? Так что он просто дергает футболку выше, задирает подол на спину и укладывает дрогнувшие руки на обнаженную кожу, тут же возвращает ладонь к чуть отстранившемуся от него бедру – все в порядке, ему приятно. Даже слишком. - Хочешь, м-м, - партнер смотрит на него черными провалами глаз, и золотую радужку-то в расплывшемся полумраке не разглядеть, а отчего-то непременно нужно, - чтобы я совсем с ума-ах, с ума сошел? И без того, м-м... Нетерпеливо прошептав, что позаботится о его нуждах, Джейс целует: он в жизни, на самом деле, столько не целовался, сколько с Виктором за последний месяц. Это занятие, еще и лишенное нервного волнения обычных свиданий, действительно приятно – вызывает томление в груди, вибрацию на губах и кончиках пальцев и желание заниматься этим бесконечно. Затягивает. Только Виктор от его медитативного состояния отличается – разнеженного и мурлычащего, его все еще донимает прототип, о котором не дают забыть ни стоны мужчины и мелкие хаотичные движения его бедер, ни сам Джейс, ревниво сосредоточенный на самом далеком от условий лаборатории эксперименте. Партнеру, наверное, совсем непросто: даже думать тяжело о том, как он поместил совсем не крошечный эллипс в собственное тело, как внутри его распирает неприятно-прохладный металл, как непрекращающаяся вибрация раздражает нежные, чувствительные стенки. Боги, Джейсу не стоило об этом думать; не стоило, потому что уже поздно, и скрыть свою заинтересованность, отодвинуться от Виктора незаметно совсем не получится... Да он и не хочет, и не сможет – прижимается ближе, тихо вздыхая. Но, если Виктору не неприятно, если они оба – какой стыд и как же много жара – возбуждены, это можно использовать без стеснения. Он ведь говорил о том, что требуется контакт слизистой с телесными жидкостями, и сам Джейс был суккубом в этом качестве всячески одобрен. К тому же Талис, в отличие от прототипа, теплый, внимательный и безопасный, он может следить за состоянием партнера, остановиться, если ему что-то не понравится, действительно позаботиться о нем так, как никто больше не смог. Заполнить его собой, если сможет и Виктору понадобится – не раз, насытить до отказа, исцелить столь приятным образом, знать, что только он... В бездну эксперименты. И туда же мысли о том, какого хрена случайная нездоровая идея вдруг упала на столь благодатную, неявными до сих пор фантазиями разрыхленную почву, завела его до звезд перед глазами, о том, какие потаенные, тщательно спрятанные уголки сознания затронула. Если Виктор не захочет, остановит его – Джейс подчинится и просто больше не сможет нормально спать. Он и без того успел увериться в том, какой же дряной друг из него вышел. Друзья не хотят касаться своих друзей всем телом, кожа к коже, не хотят глубоко целовать их, чувствуя, как тонкие прохладные пальцы рисуют неясные узоры на их горячей шее, не думают о том, как славно будет разделить моменты плотского удовольствия, проникнуть глубже, почувствовать целиком и оставить следы. Джейс Талис суккубу другом не был никогда, и другом Виктору быть тоже не смог. Вина горчит на губах, жжет кончики пальцев, пульсирует в животе – и не отрезвляет. Он потерян, и ничто ему уже не поможет. Поцелуи становятся настойчивей, Виктор под ним ерзает и задыхается в объятиях, теперь заметно – изо всех сил не льнет, не притирается бедрами, оттого не замечает чужой на себя реакции. Пальцы Джейса скользят по бедру, широко оглаживают худую ягодицу и безошибочно упираются в выступающее кольцо регулятора, случайно надавив. - О, Жанна, м-м, Джейс! – мужчина заходится в крупной дрожи, прижимается всем телом, избегая давления и скользя эрекцией по бедру Талиса, ноет неразборчиво, громко мурлыча и вжавшись лицом в плечо. – П-перестань... Как же чудесно, насколько же легче от того, что он, несмотря на изменения во внешности, сегодня в сознании. Не провалившийся в себя, твердящий Джейсу о его вкусе, требовательный, не закрывшийся и отстраненный, а вот такой восприимчивый, отвечающий так, будто они оказались в одной постели просто потому, что оба захотели. Влияние прототипа? - Я могу сделать лучше, - шепчет он, целуя оголившееся из-за резких движений плечо, прижимает к себе за ягодицу, позволяя ерзать бедрами столько, сколько хочется, жмурится от сжимающих его спину рук, из груди в грудь передающегося мурлыканья, - могу позаботиться о том, чтобы тебе было хорошо. Хочешь? - Какого, ох-х, м-м, что с тобой произошло? – Виктор поднимает голову от его ключиц, смотрит помутневшими черными глазами, сияет здоровым румянцем на бледной коже. – Ты же н-не хочешь, а я... - А ты ничего у меня не берешь, - спокойный разговор с всхлипывающим от стимуляции партнером дается ему, успевшему в деталях представить развитие событий, непросто; Джейс снова находит пальцами регулятор прототипа, осторожно надавливает, форсируя события, восхищенно смотрит на выгнутую бледную шею и редкие пятнышки родинок на ней, приникнув губами, жадно шепчет. – Позволь мне позаботиться об этом, Виктор. Я хочу. - Д-да, - партнер поднимает голову, тычется лбом в его лоб, обнимает руками за шею, мурлычет громче, будто отчаянней. – Ох, Жанна великая, я пожалею об этом... Возможно, они оба пожалеют, но Джейс упорно теснит в своем сознании вину и переживания, позволяя восприятию заполнить мысли несдержанными желаниями, пульсирующим жаром, болезненным интересом. Коротко надавив на основание прототипа, полюбовавшись стонущим сквозь стиснутые зубы партнером, он перемещает руку, обхватывая чужое возбуждение поверх тонкого одеяла, жжет горячей ладонью через ткань. Прохладные пальцы судорожно вцепляются в спину, он затыкает собравшегося было что-то сказать Виктора поцелуем, вжимает в постель и вылизывает его задыхающийся рот, гладит болезненно твердый член, упиваясь демонстративным удовольствием. Сдавленные стоны, мурлыканье и дрожь заставляют желать большего, чем обещанное – хочется продлить это состояние партнера, дать ему так много, чтобы стало слишком, окутать и пропитать собой. Нет и шанса, что Джейс сможет противостоять этому желанию – не тогда, когда Виктор так отзывчив. - Хочу, чтобы тебе было хорошо, - шепчет он, отрываясь от жадно хватающих воздух губ, целует и, не сдержавшись, мягко покусывает шею, гладит его сквозь ткань медленно и крепко, обхватывает рукой. Прижимается собственной эрекцией ближе, скользит по бедру, сдавленно вздохнув. Снова лжет: не говорит партнеру о том, как собственное желание пылает внутри и плавит сознание, о том, как Виктору идет удовольствие на грани терпимого, о том, что именно хочет с ним, раздразненным, сделать. Как руки дрожат от мыслей о том, какой же он гладкий, нежный и теплый внутри, как сжимается вокруг ставшего ненавистным устройства. Ладони нетерпеливо скользят под одеяло, оглаживают дернувшийся живот под задравшейся пижамной курткой, цепляют начинающуюся под пупком дорожку, зарываются в сгустившиеся в паху волоски, мягкие и чуть влажные после душа, прежде, чем обхватить горячее основание твердого члена, погладить. Ласка выходит сухой, Джейс тщательно размазывает выступившие на головке капли смазки, нежно проходится подушечкой влажного пальца по уздечке так, как нравится ему самому. Виктор выгибается в объятиях, схватившись за его плечи слабеющими руками, подается бедрами вперед, несдержанно толкаясь в понятливо сжатый кулак, мурлычет и стонет-скулит, нечаянно помогает Талису потереться собственным членом о его худое, так удачно и тесно прижатое бедро. - Иди сюда, - невнятно говорит Джейс в повлажневшую от испарины шею, - поцелуй меня. Дотянуться пережатой чужим весом рукой до бедер Виктора непросто, но, отвлекая мужчину прикосновениями и поцелуями, он справляется. Осторожно придержав больную ногу, усиливает сухие, но, кажется, все равно приятные фрикции и кончиками пальцев надавливает на основание прототипа, выкрутив регулятор мощности до упора. - Джейс! – Виктор впивается короткими ногтями в его напряженную спину, выгибается под невозможным углом, зажатый между его руками, крутит бедрами в попытке избежать стимуляции. – Нет, я... Талис ловит его распахнутый рот губами, ритмично подталкивает ощутимо вибрирующий прототип внутрь и чуть наружу дрожащего тела, нечаянно касается влажного от какого-то масла края растянутых мышц, сам притирается к Виктору, стимулируя пульсирующий в руке член и сходя с ума от топящих его сознание эмоций. Неудобно и сложно давать извивающемуся от ощущений партнеру сразу все, но он справляется, вылизывает его рот, потирает мокрую головку, игнорирует невнятное мычание в поцелуй – и без того понятно, что Виктор пытается ему сообщить. Он ждет этого. Оргазм партнера явный и заметный: Виктор резко дергается в его руках дважды, с затяжными паузами, стонет громко и почти испуганно, не выгибается, но жмется ближе, прячет лицо в выемке шеи. Дрожит в руках, нервно хнычет, выворачиваясь – Джейс все еще гладит его, размазывая испачкавшую одеяло, ладонь и живот сперму по твердому пульсирующему члену, все еще не выключает отпущенный прототип, крепко удерживает мужчину за талию, выцеловывая узоры на покрытой испариной шее. Толкается бедрами, тоже нуждаясь. - Убери его, - задыхается Виктор и дергает тазом, случайно или намеренно ускользая от прикосновений. – Ну же, Джейс, убери, ах, выключи! - Слишком? – хриплое полурычание, вырывающееся из горла, совсем не напоминает собственный голос, но удивительно уместно сочетается с тем, как он себя чувствует. – Ты все такой же твердый. Восхитительно твердый, будто и не было оргазма, будто он не оставил чуть саднящие царапины на его спине. Джейс отпускает его, послушно выкручивает регулятор прототипа скользкими от вытекшего и размазавшегося масла пальцами, тянет и, не сдержавшись, отпускает, позволяя гладкому металлу снова скользнуть внутрь, поглаживает занывшего партнера по спине, повторяет понравившуюся игру снова и снова. Чувствительный, раскрытый, возбужденный Виктор в его руках, и слово «друг», с таким тщанием про себя твердимое, рассыпается на отдельные бессмысленные звуки, искристой пылью уносится из головы. - Как ты себя чувствуешь? - все же вынутый и отброшенный куда-то вбок прототип не занимает его мыслей, Джейс осторожно ощупывает несомкнутые, чувствительные и расслабленные мышцы, скользит по маслу внутрь и наружу, дразня. – Хочешь еще? Как бы ни дрожали руки от желания сдернуть в Виктора испачканное одеяло, сорвать с него пижамную куртку, а с себя немного повлажневшее белье, и сплестись телами, проникнуть в этот дразнящий нежный жар, он сдерживался. Хотелось – правильно, и, в чем бы оно ни заключалось, поспешность не входила в перечень. Тонкие пальцы осторожно, будто неверяще проходятся вдоль его стиснутой бельем эрекции. Джейс нетерпеливо дергает бедрами, подаваясь на прикосновение и оставляя полный невысказанных обещаний влажный поцелуй на оголенном плече, пальцами надавливает возле приоткрытого ануса: он может заполнить эту пустоту, он будет рад. - Ох, Жанна, - прохладные пальцы ускользают, оглаживают висок, вынуждая поднять голову, встретиться с – боги, как удар в живот! – абсолютно человеческими глазами, тупо моргнуть в ответ на полный болезненной надежды взгляд. – Что с тобой случилось, Джейс? Ты понимаешь, где ты? Что и с кем ты делаешь? Он кивает: понимание тесно сплетено с виной, но стыд смыт желанием. Это – Виктор, его партнер, лежит полунагим в кровати, прижимается собственной эрекцией к его твердому члену. - Хочу тебя, - нежно и осторожно целует, не отрывая размывшегося взгляда, - прости, Вик, Виктор, но очень хочу. Я остановлюсь, если ты скажешь, но я действительно... Снова лжец: партнер, сам того не желая, приучил его действовать наперекор собственному сопротивлению, продемонстрировал ответное желание, и нет в Джейсе достаточно уверенности в том, что он сможет остановиться – друга из Талиса не вышло, и хорошего человека, видимо, тоже. Кончики пальцев снова поглаживают растянутые мышцы, бедра толкаются, притирая их друг к другу, губы горят, требуя вернуться к нежной шее на коже. - Если я сделал это с тобой... – горько начинает Виктор и удивленно вздыхает, когда Талис накрывает его рот и толкается вымазанным в масле пальцем внутрь, трогая нежные внутренние стенки. - Ты не мог, - коротко бросает он, оторвавшись едва ли на миг, - я, это все я. Терпение и выдержка кончаются на этом коротком, ничего не прояснившем оправдании: он все еще понятия не имеет, что ждет их дальше, но остановиться не может и не хочет. Виктор горячий и нежный внутри, терпко пахнет спермой и куда слабее – чем-то собственным, теплым и нестерпимо нужным. Джейс буквально сдирает с себя белье, твердый член бьется о живот, капля на кончике заставляет хмыкнуть и, коснувшись поверх чистым от масла пальцем, поднять руку к губам партнера, размазывая влагу по нижней. - Ты с ума сошел, - глаза Виктора загораются расползающейся тьмой, и он почти жалеет о своем поступке, но на этот раз затемненной радужкой все и заканчивается – неужели он сыт? - Определенно, - заторможенно кивает Талис, толкаясь пальцами внутрь как раз когда партнер слизывает его вкус, вырывая удовлетворенный мурлыкающий стон. – Где масло? Получив вынутый из-под подушки флакон, он опускается к шее партнера, нависает над ним и чуть придавливает своим весом, стягивая с него одеяло, затем – остатки одежды, шарит горячими руками по нежной коже, про себя отмечая, что ожидал от хрупкого тела большей болезненности. Виктор все еще очень худой, но цвет его кожи в слабом свете ночника кажется здоровым, призывно торчащий между бедер твердый член только подогревает это впечатление, а против выступающих ребер и тазовых косточек Талис не имеет решительно ничего. Запоминает даже, клянясь себе нарисовать эту чудесную картину, ловит пальцами каждое новое пятнышко-родинку. Смазывает себя и, коротко мазнув скользкой головкой по приоткрытому входу, толкается сразу на всю длину, стонет довольно и жарко, вцепляется в Виктора, чувствуя новые царапины, на этот раз – на плечах. - Осторожней, - шикает мужчина, задыхаясь, ерзает под ним, крутя тазом и пытаясь привыкнуть. - Прости, - он выцеловывает оказавшуюся перед глазами ключицу, постанывая от нестерпимо тесного, горячего сжатия вокруг. Боги, так хорошо прижимать его к постели, быть в нем, ласкать, гладить и целовать. Он поторопился, ему неловко и беспокойно, но Виктор не просит прекратить, и можно просто остаться так, терпя желание двигаться, дать время привыкнуть. Не слишком долгое. - Ты не мурлычешь, - чуть обвиняюще говорит он, лизнув партнера в шею и прижавшись губами под ухом; тоже двигает бедрами, едва заметно покачивает, с улыбкой встречая тихие вздохи. – Так тесно... Он проглатывает почти сорвавшееся с языка «погладь себя» и тянется рукой сам, неудобно скользя под живот – в конце концов, это он здесь обещал позаботиться о чужом удовольствии. Попросить Виктора помастурбировать, раскачиваясь на его члене – боги, аж сердце к горлу подскочило от одной фантазии – можно будет позже, когда он приспособится. - Ах, Джейс, двигайся, - зажмурившись, Виктор подается на прикосновения, твердый и все еще такой тугой, что перед глазами плывут круги. Ослушаться он не смеет, приподнимаясь над партнером на локте, давая себе лучший доступ, качает бедрами с небольшой амплитудой, ласково оглаживая его член. Обе ладони вымазанны маслом и спермой, живот партнера и его пах в полном беспорядке, но Джейсу нравится думать о том, насколько все станет хуже – и лучше – когда они закончат. Виктор тихо постанывает на каждом толчке, приподнимается, следуя за ним, накрывает губы своими. Его расставленные ноги медленно и неуверенно обхватывают Джейса за талию, руки цепляются за плечи, он не может больше подаваться на его движения или двигать бедрами, но все равно пытается, возбужденный, и Талис подхватывает его спину опорной рукой, помогая. Он чувствует, словно горит изнутри, с каждым движением в нежную тесноту разжигая что-то в груди, но все еще пытается быть осторожным и заботливым: толчки, вместо желанно-яростных, размеренные, он легко гладит крепкий ствол пальцами, обводя чувствительную головку. В каждом поцелуе, что дарит ему партнер, благодарность за эту нежную предупредительность, в каждом его стоне – обещание. Когда Виктор отталкивает его руку от своего члена, прижимается ближе и стонет, тут же не удержавшись и упав на подушки, Джейс сам склоняется к нему, замерев и погладив стройное бедро: - Расслабься, - просит он, накрывая его своим весом и почти придавливая к матрасу, аккуратно убирает его ноги со спины и возвращает на постель, следя за тем, чтобы не причинить боли, - я обо всем позабочусь. Проталкивает предплечье под худую спину, другой рукой чувственно сжимает ягодицу, наваливается всем весом и, впившись в восхитительно и неописуемо пахнущую шею, двигается наконец так, как хочется – размашисто, быстро и глубоко. Виктор сжимает руки на его спине, стонет удивленно и довольно, выгибает бедра, прижимаясь членом к его животу, и замирает, позволяя толкаться, сжимать и целовать себя так, как Джейсу хочется. Нежный, тесный, теплый и отзывчивый, такой, что устоять перед ним нет никаких шансов. Он действительно сделал это с Джейсом – сам того не желая, просто будучи собой. Фрикции тяжелые, отчасти грубые, он врывается в прижимаемое к себе, удерживаемое тело с не испытываемой до сих пор жадностью, но Виктор все равно стонет и цепляется за него, мелко ерзает настолько, насколько позволяет ему крепкая хватка, хнычет. Возбужденный, чувствительный, он заслуживает нежности, но ярко отзывается и на поспешную грубость. - Джейс, - выстанывает он, крепко держась за его спину и путая пальцы в волосах на макушке, - пожалуйста, ах, пожалуйста, еще! Он не уточняет, и Талис добавляет всего: придавливает мужчину собой, сжимает крепче, вылизывает и кусает открытую шею, двигается быстрее, почти натягивая Виктора на себя, задыхается – он так близко, а, судя по стонам над ним, близки оба. Слишком быстро, о боги, хватит ли ему сил сдержаться... - Еще, ох, Джейс, ну же! – он коротко поднимает лицо, смотрит на раскрытые в непрекращающихся стонах губы, закатившиеся темные глаза, танцующие вокруг них тени, грудью чувствует просыпающееся мурлыкание и вспоминает, наконец, что оттягивать оргазм не в его интересах. Он сможет еще, а Виктору нужно, чтобы он наполнил его собой до краев, кончил внутрь, излился в эту жаркую пульсирующую тесноту, такую податливую и жадную до всего, что он ему даст. Фантазия грязна и прекрасна, от нее поджимается живот и гудит в голове, бедра дергаются заполошно и неритмично, он вскрикивает, вцепившись зубами в тонкую ключицу: - Виктор! Оргазм отключает зрение и слух, прошивает весь позвоночник жгучим электричеством, бьет разрядами в пах, взрывается внутри черепа звездным голубым так, что Талис, не удержавшись, валится на партнера, продолжая мелко двигаться внутри, выплескиваясь. Ему тепло, тесно, хорошо до желания скулить, а поглаживающие виски прохладные пальцы помогают успокоиться, выплыть из этого состояния, отрезвляют. - Пожалуйста будь в порядке, - еле слышно шепчет Виктор, будто захлебываясь, - я прошу тебя, умоляю, только... - Эй, - он подает голос, целует расцвеченную следами его несдержанности кожу и поднимает голову, встречаясь с полными тающего страха золотыми глазами, - Вик, все хорошо, просто так... О, боги. Восхитительно! Отяжелевшими руками гладит медленно расслабляющееся тело, чувствует продолжающуюся пульсацию внутри и прижимающуюся к животу твердость. Ухмыльнувшись, оставляет на искусанных губах нежный поцелуй и тянется рукой между ними, обхватывая. - Ты ведь сможешь еще? – спрашивает он, мысленно облегченно вздыхая, находя в себе силы продолжить; Виктор открывает и закрывает рот, глядя на него со странным изумлением, неловко толкается к ласкающей руке, покачиваясь на чуть ослабевшей, но не опавшей эрекции. – Вот так, прости, я знаю, ты был близко. - Я, ах, я не понимаю, - признается он, оплетая Талиса руками и утыкаясь в плечо; принимает удовольствие. - Как ты себя чувствуешь, мой хороший? – Джейс уверен, что после разделенного оргазма – не последнего за вечер! – он имеет право на ласковые прозвища, даже такие неуклюжие. Он найдет что-то более подходящее позже, когда весь его мозг не будет занят желанием повторить. - Хорошо, - неясно чему смутившись, Виктор смотрит в ответ, и уязвимость в его глазах медленно затуманивается возбуждением, снова берущим его тело под контроль, - ох, я... - Еще раз, - шепчет Джейс, склонившись к его губам. Обнимает и целует со всей нежностью, безмолвно просит прощения за то неистовство, в которое впал, впервые добравшись до его тела, ласкает, размеренно подводя к краю, по пульсации в руке и вокруг все больше возвращающего прежнюю крепкость члена определяя, насколько партнеру хорошо. Они были безбожно плохи в словах последнее время, и так замечательно, что сейчас слова не нужны. На этот раз оргазм Виктора мягче и длительней, и так, пожалуй, нравится Джейсу даже больше – партнер мягко сжимается вокруг него, выгибается расслабленно и довольно, словно вспышка удовольствия освобождает его от чего-то, стонет негромко и чувственно прямо в губы, гладит по спине и прижимает ладонь к щеке. Талис одновременно жалеет, что не смог увидеть его на пике удовольствия, и счастлив быть так близко. - Вот так, - повторяет он, отрываясь от губ и позволяя мужчине отдышаться, целует щеку и скулу. - Джейс, - Виктор довольно жмурится, подставляя лицо под поцелуи, охает, сжавшись на нем, и неловко двигается, тут же сдаваясь, - ты хочешь?.. - Тебя, - довольно подтверждает Талис, мягко качнув бедрами. - Не понимаю, - озадаченно хмурится Виктор, чуть отстранившись, но его движениям не препятствует, - я должен был тебя выпить, а ты даже не уснул, еще и, м-м, это. Он избегает называть вещи своими именами, но красноречиво сжимается на нем, давая понять, о чем речь. Не то, чтобы медленно распаляющемуся Джейсу нужны были пояснения. - Ну, я чувствую себя немного усталым, - признает он, целуя отчетливый след на ключице, - но это не мешает мне хотеть тебя снова. Мы можем сделать это еще раз? Это не предложение, как бы он ни хотел звучать спокойнее – просьба отчетливо слышна в тоне. Еще немного этого влажного тепла вокруг, этой мягкой кожи под руками, этого острого запаха возбуждения, и он мог бы начать просить куда отчаянней, чем Виктор просил его об оргазме. - Да, - выдыхает партнер, прикрыв глаза, - да. На этот раз он бережен – укладывает Виктора грудью и пока расслабленным пахом на подушки, отстранившись, деликатно и тщательно смазывает натруженные мышцы, поудобней устраивает правую ногу и не прекращает целовать его затылок, шею, плечи и спину, не обходит вниманием бледные ягодицы с кокетливой родинкой слева внизу, вид которой дергает за какое-то новое чувство, звенящее в груди. Джейс устраивается, раздвинув собственные колени, сверху, и, заново смазав свой член, дразняще толкается, тут же вынимая, пока партнер не начинает ерзать. Близость – новая для него, полная растекающейся по чужой коже сладости, которую невозможно перестать сцеловывать с тихо постанывающего в такт его движениям мужчины. Внутри теперь не так нестерпимо туго, он растянул Виктора под себя, заполнил его, и собирается сделать это снова. Хотел бы делать это ежедневно, так много, сколько они оба смогут вынести. Теперь он не так ненасытен, ему проще, и размеренные глубокие фрикции длятся и длятся, изматывая тела не только усталостью, но и неспешно нарастающим удовольствием. - Тебе хорошо? – спрашивает Джейс, накрывая собой прохладную спину, толкаясь чуть короче, но с прежней нежностью. – Как ты хочешь? - Ах, отлично, - вздыхает Виктор, поворачивает голову и позволяет поймать свои губы коротким поцелуем, - может, немного быстрее? Талис следует его просьбе, раскачивается в нем быстрее, но мужчина тянет его на себя, безмолвно просит вжаться всем телом, и в такой позе быть нежным совсем не выходит – или же Джейсу просто не хватает опыта. Хорошо, что, кажется, его нарочитая медлительность Виктора не интересует. Он сжимается, ерзает, пытаясь приподняться, и Джейс понятливо помогает ему, сдвинув подушки от бедер к животу и ногам. Виктор тянется рукой к паху и, судя по рвущимся из него звукам – от мурлыканья остается только вибрирующий обертон на самом излете – ему хорошо. Покрывая поцелуями шею, плечи и влажные то ли от душа, то ли от испарины волосы, Джейс двигается внутри, стараясь не срываться на несдержанные шлепки и не терять тот самый угол проникновения, от которого партнер так восхитительно всхлипывает на каждом толчке. Но выдержка все равно изменяет ему слишком скоро – кажется, обоим больше нравится такой темп. - Я-ах чувствую, как ты, м-м, близко, - между стонами выдыхает Виктор, - Джейс, я хочу... - Да, - Талис лбом утыкается ему в затылок, сжимает в руках стройное тело, полной грудью вдыхает тонкий теплый запах, - д-да, конечно. Это немного странно, но все равно жутко возбуждающе – то, как Виктор просит его об этом. Им обоим не хватает смелости произнести некоторые вещи вслух, но они достаточно хорошо знают друг друга, чтобы понять невысказанное. Удовольствие подступает неумолимой волной, концентрируется будто в каждой клетке тела, жжет пах и бедра, пульсирует в животе. Совместный – боги, Виктор подстроился под него специально, неужели это вообще возможно – оргазм будто вытягивает из Джейса душу, ослепляет и заставляет придавить выгнувшегося партнера к постели всем весом измотанного тела. Он сцепляет зубы и толкается в нежное заполненное тепло, выстанывает имя, будто молитву. Хочется рассказать Виктору, как он восхитителен и чудесен, как сам Джейс благодарен партнеру за все между ними произошедшее, как надеется, что теперь между ними все станет хорошо – и именно вот так, с этой новой близостью, но нет сил, а в горле будто пустыня. Внутренне собравшись, он приподнимается и заваливает их обоих на бок, так и не выйдя из податливого тела, сгребает Виктора в охапку и прижимается со спины со всей нежностью, целуя в плечо. Обмякший член выскальзывает, и он морщится, думая о том, что нужно хотя бы обтереться, а на самом деле сходить в душ и перестелить постель – или устроиться вдвоем в его собственной комнате. После произошедшего он видит только такой смысл в двух кроватях. - Как ты? – устало спрашивает он. - Хорошо, - улыбка слышна в чужом голосе. – Устал? Талис кивает и согласно вздыхает, млея под поглаживающими его предплечья руками, трется лицом о мягкие волосы. - Тогда спи, Джейс, - ласково. Он сглатывает, собираясь только на миг прикрыть глаза и тут же возразить, предложить партнеру совместный душ и свою уж точно более чистую постель, поговорить о том, чего они хотят от явно изменившихся отношений, но, увы, оказывается слишком послушен.

***

Виктор со сложным выражением лица смотрит на готовящийся завтрак, слушая, как тон текущей воды в душе смешивается со звуком весело шкворчащих на сковороде помидоров. Кухня пахнет свежим бризом из окна, неизменной терпкостью кофе и готовящимся омлетом – совсем иначе, чем комната, в которой он проснулся, иначе, чем та, в которой засыпал. Пальцы впиваются в столешницу, голова даже кружится от тысяч мыслей, от беспочвенно обнадеживающих до привычных, самоуничижительных, но даже те будто открыли второе дыхание. Он сожрет себя заживо еще до тех пор, как Джейс выйдет из душа. Его, расслабленного и запутавшегося в перекрученном одеяле, обнявшего Виктора за талию и спрятавшего лицо у него на шее, хотелось обнять, да так и остаться. Запаниковавший было заунит оглядел теплое и явно дышащее тело, успевшее за ночь сменить никак не меньше десятка поз, и выдохнул. Просыпаться с кем-то в постели ново, знать, что секс с ним не унес чью-то – о, Жанна, самую важную на свете! – жизнь еще новей. Джейс выглядел здоровым и довольным, и, поднявшись и смыв с себя не слишком приятно пахнущие липкие следы произошедшего, Виктор пораженно уставился на собственное отражение в запотевшем стекле. Бездна побери, это сработало! Он списал ничем не беспокоящее самочувствие на шок, но он даже не помнил, когда выглядел так хорошо. Не помнил, когда не потакал собственному ужасу, сознательно подавался к ласкающим касаниям и тянулся погладить в ответ. Мерзкий противоестественный голод, утоленный прототипом и тонной не иначе как выступившего катализатором удовольствия не только физического, но и душевного - о Жанна, да он и мечтать о подобном не смел! - затих. Затих так, будто еще вчера не точил его кости, будто его и вовсе никогда не было, и на первый план выступил голод настоящий, напомнивший о себе бодрым урчанием не в груди, но в животе. Порезанный во время нервного кромсания ветчины – внутренний голос в промежутках между паническими мыслями орал о том, что с утра Джейс будет голоден и слаб – палец затянулся на глазах, оставив только навевающую отвратительные воспоминания бордовую полоску возле ногтя. Прототип, который еще надо будет найти и отмыть, сработал, но... Не без помощи со стороны. О, Жанна, ну и как он найдет выход из этой ситуации? - Привет, - он рывком оборачивается с опорой на трость, и движение дается непривычно легко. – Ого, да ты... Ты отлично выглядишь! Глаза посвежевшего и одетого Джейса сияют неподдельной радостью, но поза неловкая, и сердце сжимается в груди, предупреждая момент, когда от отказа разлетится осколками, кромсая грудную клетку. И как они смогут работать вместе после такого? Как ему вообще смотреть на Джейса, зная, как тот приоткрывает рот и заламывает брови во время оргазма, и мириться с тем, что та ночь была единственным актом невиданной щедрости? Виктор малодушно думает о том, чтобы забыть, и тут же недовольно жмурится: испытанное, даже если будет болеть в груди до конца его дней, стоило всего душевного покоя на свете. - Да, - невесело фыркает заунит, выключая плиту – вряд ли они оба останутся здесь, когда этот ужасный, но необходимый разговор кончится, - спасибо. Пальцы подрагивают, глаза жжет явно не от скорого изменения, но слез не будет – он давно разучился плакать. - Слушай, прости меня, - Джейс делает несколько шагов навстречу, зачем-то кладет широкую ладонь ему на изгиб шеи, горячими пальцами скользит под ворот, будто ища на шее пропавшие за ночь следы. – Я знаю, что такие вещи обговариваются никак не в моменте, но вчера я просто не смог удержаться. Ты был таким... - Не утруждай себя оправданиями, - упавшим голосом просит Виктор и опускает голову, чтобы хотя бы не видеть, как ему отказывают. – Все в порядке. - Вообще-то лучший день в моей жизни, а не просто «в порядке», - обиженно звучит сверху, жар прикосновения пропадает, и он вскидывает лицо так, что еще вчера у него болезненно хрустнула бы шея. - Обеспечен повреждением мозга? – с сомнением тянет заунит, настороженно вглядываясь в сконфуженное выражение немного усталого лица, любимого до последней черточки. Злая ирония случайна, но Джейс уязвленно вспыхивает: - Ты же видишь, что я в порядке, Вик! Сам подумай: мы закончили с расчетами для фокусировки, собрали прототип, который сработал с первой попытки, мы... - Договаривай, - хрипло просит заунит, вцепляясь ногтями в кожу на запястье, морщится от боли, но, вопреки ожиданиям, не просыпается. – Пожалуйста. Он болезненно жаждет увидеть эмоцию, сопровождающую признание Джейса, вербальное подтверждение произошедшего. В прошлый раз он не позволил мужчине и заикнуться о произошедшем, скреб ногтями кожу в отвращении к себе, но теперь, кажется, не сможет противостоять разрушительному любопытству. - Мы занимались сексом, - припечатывает Талис, хоть и с легким смущением, но глядя прямо в глаза, и на лице его нет ни следа сожалений, только мягкий румянец. – Долго и, боги, просто восхитительно! Тебе это помогло - не знаю, во мне дело или в прототипе, но не мешай мне записать это на свой счёт. Тебе лучше, и это просто... Виктор, я в жизни не чувствовал себя так хорошо, у меня будто каменная плита с плечей упала! Я... Ты самый близкий мне человек, и все это просто... Он машет рукой в воздухе, пытаясь выразить что-то, для чего они оба не находят слов. - Тебе нужно время? - упавшим голосом без малейшего понимания, что происходит. - Нет, - резкое движение головой, новое осторожное, горячее прикосновение к шее. – Я бы прямо сейчас повторил, но, боюсь, не способен на многое. Вик, я... Я думаю, что люблю тебя. - Что?! Джейс тушуется, но не отступает, упертый, смотрит удивительно жалобно, так, как давно уже не смотрел. Молча забирает у Виктора трость и прислоняет к столешнице, поддевает его запястья и переплетает с ним пальцы, смотрит, будто сомневаясь, но больше не двигается. Только говорит, глядя в его шокированное лицо своими чудесными блестящими глазами: - Слушай, я знаю, что это звучит немного глупо и внезапно, - он все же делает еще один шаг навстречу, совсем крошечный, но такой кричаще заметный сейчас, - но, клянусь, я только вчера это понял. Ты мой друг, но, на самом деле, куда больше, и это слово вообще не подходит, потому что мне хочется сделать с тобой все то, что было вчера, и, может, ещё несколько вещей, и мы живём вместе, и у тебя такой потрясающий мозг, и я постоянно хочу тебя рисовать... - Джейс, - Виктор останавливает его севшим голосом, прочищает горло, - ты уверен, что в порядке? Я не знаю, может, это влияние прототипа или мое, но... Потеря себя страшнее смерти, и чувство вины выходит на новый виток, но не успевает набрать скорость, когда Джейс не дает ему закончить мысль. - Я думал об этом, - неловко щурится мужчина, и сердце заунита пропускает удар, - и начал не вчера, просто до меня долго доходило. Знаю, мы столько времени были друзьями, и ты никогда не хотел... Виктор делает резкий вздох, будто бросается в залив с головой, и снова перебивает, не давая себе и мига на то, чтобы передумать: - Мне жаль, но я никогда не считал тебя другом. Извини, - если с Джейсом все же что-то не так, он найдет способ это исправить, но никогда не отмоется от своего признания – гордость не позволит солгать, что тоже попал под помутнившее сознание влияние. – Я всегда этого хотел. Он выпрямляет спину на остатках честолюбия, прямо смотрит в глаза, ожидая худшего – не единожды рисовал в голове сцены раскрытия собственных чувств, хоть никогда не собирался разыгрывать их в реальности. Но Джейс Талис выглядит так, словно получил финансирование на перестройку всей Рунтерры под стандарты хекстека, и снова сбивает с толку. Без стараний убеждает, будто ни одна из его, Виктора, самоуничижительных мыслей, о которых Талис догадываться не мог, не имела под собой основания. - Боги, я такой кретин, прости меня, пожалуйста, - с широкой, совсем не подходящей извинениям улыбкой произносит мужчина. – Но это же замечательно! Иди сюда. Сильные руки прижимают его к горячему телу, от которого все еще чуть пахнет сытым удовольствием и ими обоими – или Виктору просто хочется обманываться, пока Джейс его целует. Руки сами взлетают к его плечам и затылку, и довольный гул из центра широкой груди точно такой же, как вчера, такой же, как он иногда слышал в лаборатории. Такой же, которым Джейс встречает приготовленный завтрак, а потом косится в его сторону и говорит, что, раз Виктор не так устает, после секса теперь готовит он. Совсем не такой, как смешливый стон, с которым он собирает осколки выроненной от шока чашки. Если через неделю, освоившись в новой роли и убедившись в том, что странная беспочвенная влюбленность Джейса не проходит, Виктор бросает на Мэл Медарду полный внутреннего превосходства взгляд, это ничего не значит.