Succubus

Ладони сжаты в замок вокруг стального эллипса с отведенной на одну из вершин плоской накладкой регулятора — сначала оба ученых опасались даже прикасаться к запущенному прототипу, но отлитый Джейсом изолированный кожух здорово помог. Так, конечно, больше не увидеть происходящего внутри капсулы, но на взгляд лично заинтересованного в успехе Виктора устройство было слишком простым, чтобы затейливо сломаться. Конечно, не то, чтобы взрыв совсем не был вероятен... - Субъективный эффект все еще отсутствует, - с усталым напряжением отмечает Виктор, борясь с желанием разжать онемевшие от мелкой зудящей вибрации пальцы. Джейс кивает и разочаровано-сочувствующе поджимает губы: мало того, что, несмотря на всю изоляцию, они так и не смогли полностью избавиться от инерции активированного внутри кристалла, так еще и прототип, в который вложено столько сил, времени и нервов, не показывает признаков функциональности. Тихо и мелко вибрирует на высокой частоте, чуть нагревается — еще вопрос, сам по себе или от тепла рук — и не делает больше ничего. Полный провал, ярмарочная игрушка с баснословно дорогим заводным механизмом. К счастью, раз поломки не произошло, и они все еще могут ее разобрать. - Только материалы потратили, - раздраженно хмурится Виктор, разжав пальцы и выкрутив тугое кольцо регулятора на ноль; суставы тихо и неприятно ноют, будто вибрация никуда не делась. — Спрячь ее и давай вернемся к работе. - Вечером попробуем еще раз, хорошо? — поднявшийся с места Джейс послушно принимает капсулу, заворачивает в изоляционный материал и прячет ком в коробку с уплотненными стенками. — Все расчеты верны, нужно только понять, в чем дело… Ты уверен, что все так же голоден? Взгляд у него скорее заинтересованный, чем озабоченный, и это немного помогает: Виктор свыкся с постоянной проверкой его сытости в домашней обстановке — до сих пор еле мирился с совместным проживанием, не позволявшим по привычке забиться в угол и почувствовать хоть немного контроля над происходящим — но здесь, в лаборатории, неуместность все еще резко полосовала прямо по мозгам. В его голове почетное место занял очередной список, на этот раз мест, в которых он не будет утолять собственный противоестественный голод, целуя Джейса Талиса: улицы Пилтовера, их лаборатория в частности и вся Академия в целом, собственная спальня — сугубо ради сохранения здравомыслия, о, Жанна — тот трижды проклятый диван, на котором… - Я не заметил изменений, - хмуро повторяет Виктор и мотает головой. — Ну, хотя бы моя проблема помогла нам с идеей стабилизации кристаллов и изолирующей прослойкой… Ладно, так что насчет той системы уравнений, которая тебе приглянулась? Моргнув, Джейс прячет коробку подальше и на ходу включается в работу, вставая у исписанной формулами для расчета направленной телепортации доски. Виктор мягко и виновато улыбается ему в спину: знает, что с ним, привыкшим к скрытности и так и не научившимся принимать помощь, таящим глубоко внутри никому не нужные чувства, непросто. Было бы куда легче, не чувствуй он к Талису ничего, кроме дружеского расположения — возможно, они оба были бы в порядке, смеялись от неловкости и никогда даже не подумали бы зайти дальше поцелуев. Вся душа его бы не пела от прижимающейся к спине большой горячей ладони, не требовала целовать дольше и слаще, одновременно стремясь вернуть себе контроль — не забирать, а просто дарить наслаждение или хотя бы успокоение. Вокруг сильного тела так хотелось обернуться всем собой, уткнуться в горячую шею там, где бьется размеренный пульс, вцепиться в мягкую, так непохожую на привычную форму Академии, домашнюю одежду и искренне пожаловаться на то, как невыносимо целовать и чувствовать его прикосновения, таять от бережной нежности в его глазах и по десятку раз за день слышать в свой адрес лишающее всяческих надежд «друг». Виктор убежден, что даже оголодавшим до смерти демоном не стал бы целовать с таким исступлением того, к кому не испытывает желания, и уж, конечно, не стал бы с таким тщанием щадить. Не пытался бы облегчить опыт безразличному себе человеку, не ласкал бы, тщетно стараясь подарить хоть каплю удовольствия. Не растекался бы нежной плотью в его руках, целуя, не притворялся бы в надежде украсть хоть пару прикосновений, предназначенных голодному до жизненной силы демону, а не жадному до взаимности человеку. Не отказал бы так резко в повторении единственного раза, когда они зашли слишком далеко, поставив чужой комфорт выше собственного, иссушающего кости голода — он знал, что это было чересчур для мужчины, хоть с трепетом и ненавистью к собственным желаниям обращался к воспоминаниям о его упругой тяжести на языке, обнаженной медной коже, его вкусе и запахе, измученных, но несомненно прекрасных стонах... Здоровье больше не угрожало жизни, но моральное состояние, несмотря на возможность ранее недоступных касаний, неуклонно катилось в самую бездну. Обеспокоенно нахмурившийся, получивший его категорический отказ от любых прочих действий, в ответ Джейс настоял на ежевечерних поцелуях, и даже спустя месяц после установки нового графика заунит одновременно предвкушал и страшился конца рабочего дня, пути домой, ужина — если у них оставались на него силы. Сладко и невыносимо чувствовать прижимающееся к нему горячее, сильное и щедрое тело, вдыхать неповторимый, до мурашек желанный запах, целовать его и не быть способным даже в одержимом трансе забыться до конца, поверить в недостижимую иллюзию. И ради собственного благополучия не скрывавший своей жертвенности, Джейс позволял и даже предлагал ему все это только потому, что не хотел лишаться лучшего друга. Целовал и прижимал к себе из необходимости, вынужденный, и эта повинность отравляла каждый миг, каждое движение, каждую частицу разделенного тепла. И Виктор одержимо искал способ поскорее разорвать уничтожающую его душу связь, уверял себя, что, лишившись касаний и поцелуев, сможет забыть или хотя бы отстраниться, моллюском скрыться внутри привычной скорлупы. Что однажды он посмотрит на освобожденного от обязательств Джейса, отразит его широкую улыбку и не почувствует ничего, кроме теплой привязанности лучшего друга, которым тот так упорно его называет. Что однажды сможет дать Джейсу именно то, чего тот от него хочет, и не возжелает недопустимого взамен. Излечится. Раскрытая коробка на обеденном столе, который они с первого же дня в новой квартире не использовали по назначению, бросает вызов: то ли заставить бесполезное — но, по многократно перепроверенным обоими вычислениям, идеально работающее — устройство функционировать, то ли найти ему другое достойное применение. - Может, ты, м-м, - Джейс выглядит таким же расстроенным неудачей, как и он сам; кладет ладонь на плечо и сводит брови, стоит Виктору замереть, перебарывая очередной порыв прильнуть ближе так, как слишком давно хочется – и нельзя. — Может, ты будешь держать его, пока мы?.. После случившегося месяц назад он даже произнести этого не может, постоянно использует эвфемизмы, отчего-то напропалую связанные с питанием. Словно он кормит Виктора с ложки, как младенца или умирающего... Ах да, выбранная аналогия недалека от истины. Неприятная мысль прячется на задворки сознания, чтобы замучить его позже, стоит лишь мотнуть головой и сосредоточиться. На самом деле, предложение Джейса – не худшая идея: изменившимся он может оказаться восприимчивей к испускаемой прототипом энергии, однако, даже если это сработает, они не решат проблему, ведь Виктор искал способ полностью обойтись без доноров… Пальцы выкручивают регулятор на максимум и подрагивают: он не один приходит в движение. Сложно не выронить прототип, когда Джейс приподнимает его лицо и прижимается к губам, мягко усмехнувшись неконтролируемо полившемуся из его груди урчанию, смущающему подтверждению чужой привлекательности. Горячая ладонь сжимает его пальцы поверх устройства и осторожно заводит предплечье за худую спину, придерживая Виктора за талию и не давая в порыве — они оба знают, что счет идет на секунды — прервать эксперимент, забывшись. Под сомкнутыми веками зудит, в животе скручивается тугой узел жара, все равно не сравнимого с тем, к которому он прижимается всем телом, с тем, что так предупредительно окутывает его собой, согревает холодные руки. Невозможно не вцепиться, не замурлыкать голодно в приоткрытый рот, не целовать этого потрясающе вкусного человека, который прижимает его к себе, такой теплый, чудесный, вкусный… Хорошо до одури, но так мало. Он ерзает в объятиях, цепляется единственной свободной рукой за крепкое плечо, подтягивается на здоровой ноге, как может, пытается выкрутиться из хватки и недовольно ворчит в горячие влажные губы. Не хочет использовать силу, не здесь, не так, не с ним, но он же вынуждает — держит. Зачем? Пальцам в сжатом ладонью поверх кулаке неприятно, зудит, почти как под глазами. Испытания… Его? Чего-то? Маленький кусок зудящей стали под сомкнутыми пальцами… Не важно. - Все хорошо, - невнятно шепчет человек прямо ему в губы, гладит лицо, мягко смеется над одержимым урчанием. — Ты чувствуешь, м-м, что-нибудь? - Джейс, - имя не помнится, пока он не захочет его произнести, - вкусно. Это самое важное: сказать ему, какой он вкусный, что он — лучшее, что суккуб пробовал. Великолепная, сложная, изысканно горчащая сладость, воплощенная мечта, разливающаяся на его языке, моментально впитывающаяся и растекающаяся по слабому телу, наполняющая энергией и жаждой жить, ведь он и хочет, чтобы суккуб жил, и это желание раскрывается в оттенках его вкуса. Не сравнимый с обычной едой, жалким подобием того, что он может почувствовать. Соблазнительное благословение, которое всегда рядом, само предлагает себя, согревает его так правильно. Большой и горячий, сильный, красивый, вкусный — но все равно хрупкий человек, которого нельзя сломать, ни в коем случае нельзя навредить, лишиться. Чувствовать эту сладость на языке до конца жизни, пусть и недолгой. Брать у него можно только совсем чуть, едва достаточно, чтобы дотянуть до следующего раза; лишь бы не сдохнуть от голода, не напугать, не расстроить. Жмуриться и мурлыкать хочется, сквозь грохочущую в ушах кровь подаваться к обнимающей лицо большой горячей ладони, к губам — голову захочет поднять, и он не дотянется, крепко, но бережно удерживаемый. Они и так стоят, и так у него всего две руки, чтобы обнять и сжать в ответ совсем не так нежно, совсем не такими горячими ладонями. Хорошо хоть держит его человек, прижав к себе телом — не возбужденным, но столько брать он не смеет. Так – опасно и еще странно-опасно, непонятно, но он не будет проверять. Вкусный человек, Джейс, «друг» должен быть в порядке, это важно. Даже важнее того, чтобы он знал, какой на самом деле вкусный, но, к счастью, он может совмещать. - Совсем ничего? — он хорошо спрашивает: лижет уголок рта и снова дает свои губы. Суккуб урчит громче и выше тоном, коротко и непонимающе — на «ничего» совсем не похоже, да и не может быть, когда так вкусно. Уже почти все, он берет совсем немного, но каждый раз так сложно остановиться, не получить еще два, три, десяток и сотню движений губ, этого тепла, этого запаха… - Вкусно, - он должен это слышать, ведь вкуснее не бывает, и плевать на усмешку не способного понять, но способного поделиться. – Тепло, Джейс. Даже упускает возможность еще одного поцелуя, коротко трется носом о щеку, ластясь и тут же возвращаясь к губам. Пальцы чуть плотнее сжимаются вокруг кусочка металла с коротким, чужим движением – рука неприятно ноет, хочется стряхнуть, но человек не дает, только притягивает к себе и целует, целует, целует... Вкусный человек говорил, что ему тоже нужно его целовать, что ему нравится делиться с суккубом своей восхитительной жизненной силой, и так хочется поверить, выпить больше – и дать больше, раз уж человек уверен, что он тоже способен делиться. Если он будет сыт, вкусный человек будет счастлив тоже? «Нет!» Виктор рывком отворачивает голову, упирается до сих пор сжимавшей шею Джейса ладонью в его плечо, отклоняясь: он научился ловить предвещающие начало конца мысли за хвост, но так и не сумел найти способа их подавить. Эта мерзость внутри него всегда жаждет большего, подтачивает собственную волю заунита, словно учится убеждению, использует его чувства и самые искренние порывы в свою пользу. Губы горят, меняющиеся глаза слезятся от вспыхнувшего перед ними света, оборванное урчание глухо затихает в груди, но он удовлетворен тем, что снова устоял. - Уже все? – буднично спрашивает Джейс, вытирая губы ладонью и разжимая пальцы, удерживающие Виктора в половинчатом объятии. Он понятия не имеет, насколько отчаянно играет с огнем каждый вечер в легкомысленном поиске спокойствия. Ионийские медитации хотя бы не угрожают его жизни, в отличие от монстра, которого тот приютил в опасной близости к собственной спальне. Виктор не раз и не два просыпался в своей постели, настороженно сжимая руки поверх одеяла и давя прорезающееся в груди урчание – Джейсу иногда снились вполне определенные вещи, и он чуял его возбуждение даже через две двери. Утренний душ мужчины он переживал, вцепившись в край стола и буквально засунув нос в чашку с кофе: к счастью, его противоестественное чутье было объединено с человеческим обонянием. Внезапная, отличающаяся от привычного самоуничижения мысль заставляет Виктора поднять руку к лицу и разжать пальцы, вглядываясь в неприятно вибрирующий на ладони прототип. Почему это не пришло ему в голову раньше? Язык прошивает безвкусной, но такой очевидно правильной экстатической волной, что он вздрагивает, хрипло охнув, и чуть не бьется о металл зубами. Ох, а вот и проблема: прототип хоть и умещается в кулаке, но отнюдь не безопасного для держания во рту размера... Ох, Жанна, а вот это – точно не та идея, которой ему хочется делиться с заинтересованно глядящим на него Джейсом Талисом. Да и правилами техники безопасности при обращении с хекстеком, написанными собственноручно под давлением профессора Хеймердингера, после такого можно будет только, во всех смыслах, подтереться. - Слизистая! – восклицает Джейс, очевидно, прочитавший ответ по его лицу. – Погоди, но ведь принцип был другой, почему вообще?.. - Понятия не имею, - фыркает пребывающий одновременно в ужасе и в восторге Виктор, - но прототип, кажется, действительно работает, Джейс. - Что, тоже вкусно? – поддевает его мужчина, вынуждая скривиться и бросить полный дискомфорта взгляд в его сторону. – Э-э, да, извини. Дай-ка мне, вдруг он на всех так действует… Смотреть на то, как Джейс широким движением облизывает металл, который Виктор уже почти решился применить не совсем по назначению, волнительно до дрожи. Он закашливается, пряча предательское мурлыканье, и нетерпеливо протягивает руку ладонью вверх: «верни». - На вкус как восемьсот третий сплав, а из него я оболочку и делал, - пожимает плечами ученый, отдавая так и не выключенное устройство, - и щекотно, но ничего особенного. Так что я склонен согласиться, мы явно движемся в нужном направлении... Виктор, серьезно? Он не слушает, поддавшись порыву, широким мазком лижет сталь по оставшемуся следу, тут же несдержанно застонав и вцепившись в столешницу, даже не думая обрывать урчание: вкусно и так до закатывающихся глаз приятно, о, Жанна, это именно то, что нужно... - Виктор! – большое теплое тело подхватывает его, сползающего на ослабевших ногах, и крепко прижимает к себе, выбив воздух из груди. Стук металла о дерево вырывает его из попытавшегося было вернуться транса, заставляет обоих мужчин замереть в неловкой позе, напряженно уставившись друг к другу в глаза. Лицо Джейса, непонятно когда успевшее залиться неровным румянцем, стремительно белеет, зрачки расширены почти во всю радужку – сам он, скорее всего, выглядит не лучше. Секунда, две... Все могло кончиться очень, очень плохо. - Тестовые испытания предлагаю признать успешными, - хрипло произносит он, с трудом отрывая взгляд от испуганного лица Джейса и опуская глаза ниже, к спокойно откатившемуся к ножке стола прототипу. – Ты в порядке? Ни трещины, ни вмятины, ни искр – только безразличное тихое жужжание по-прежнему исправного устройства. Что же, так даже спокойнее. - Да, - так же хрипло отвечает Талис, большими дрожащими руками огладив его плечи и, наконец, отстранившись. – Я... Да. Страшно за него, такого на самом деле хрупкого внутри, не умеющего ни терять, ни забывать – как бы Джейс ни избегал темы событий, предшествовавших их знакомству, Виктор имел ограниченный доступ к материалам дела и умел сопоставлять факты. Отчего-то взрывы экспериментальных установок казались мужчине безопасным поводом для шуток, но нечто, угрожающее привычной, домашней обстановке, вызывало у него отчетливый дистресс. Тем проще исполнить задуманное – забрать опасливо подобранный прототип из горячих ладоней и, неловко усмехнувшись в ответ на вопросительный взгляд, намекнуть на свою идею. Однако, кажется, его собственная безопасность недальновидно поставлена Талисом в списке приоритетов на строку выше воспоминаний о чуть не лишившем его жизни и будущего взрыве: переключается тот моментально. - Да ты с ума сошел! – как бы прижатый к стенке Виктор ни пытался обойтись намеками и эвфемизмами, потрясенный Джейс теряет всякую характерную жителям Пилтовера деликатность. - С тем, чтобы я запихнул эту штуку в рот, ты не слишком спорил, - пожимает плечами Виктор, уверенный, что выиграет этот спор, - более того, сам это повторил. Эффект присутствует, прочность и долговечность протестированы... Он правда благодарен Джейсу за беспокойство о собственном здоровье и желание убедиться в работоспособности и безопасности прототипа, но Талис не способен, к счастью, понять, каково это – держать в руках шанс на избавление от ежедневных изматывающих войн с собственным вторым «я». Если созданное ими устройство способно хотя бы облегчить его симптомы, риск уже стоил того. Виктор всегда предпочтет поставить под угрозу себя, а не Джейса, даже если тот в силу недостатка информированности и придерживается противоположного мнения. Слишком уж он жертвенный для собственного же блага, и, как бы ни было приятно быть объектом его несколько навязчивой заботы, хоть один из них должен был верно расставлять приоритеты. - Я останусь с тобой, - в ответ на волну его аргументов отвечает Джейс с полным мрачной решимости выражением лица, - ради безопасности. - Джейс, это личное, - даже мысленная картина подобной ситуации уже грозит ему бездной унижения, что уж говорить о реальном воплощении смехотворного плана. Взгляд, которым его одаривает мужчина, инвазивен до крайности – напоминает о случившемся месяц назад так явно, как не смогли бы любые слова. О том, как он оступился, прислушался к собственным инстинктам и чужим увещеваниям, как позволил себе обмануться, прильнуть в поисках ласки... Воспользоваться чужими открытостью и усталостью ради удовлетворения собственных мечтаний. О том, как он неизменно мерзок – в любой своей форме. Однако, кто бы ни научил Талиса так виртуозно добиваться своего неощутимым давлением на чувство вины – Кирамман, Хеймердингер или вездесущая Медарда – вышедший из ванной спустя добрых полчаса Виктор сам не замечает, как молчаливо позволяет заметно нервничающему мужчине остаться в собственной спальне, уместиться в изножии узкой постели. Торс прикрыт пижамной курткой, нижняя часть тела оголена и скрыта одеялом, спешно и не слишком умело растянутый проход непривычно сжимается вокруг гладкого, нагретого в воде металла. Дрожащая от смущения рука пальцами цепляет тугой регулятор, упирается ногтем в ребристый край, надавливает: - Пожалуйста, не смотри, - скрывшего его неприглядное, тощее тело куска ткани недостаточно даже для призрака комфорта и уединенности, но потеть под слоями припасенных на зиму пледов не кажется достойной альтернативой – Джейс все равно уже знает, что он с собой делает. Куда более ощутимая, чем в ладони, вибрация прошивает изогнувшееся тело, зубы сами вцепляются в подготовленную подушку: лишь бы не издать ни звука, не дай Жанна – позвать, попросить. Это всего лишь эксперимент, Джейс здесь ради его безопасности и, в большей степени, собственного успокоения. Знай Виктор заранее, целовал бы его дольше, глубже – чтобы вызвать усталость, заставить сдаться и уснуть. Оставить его наедине с унизительной попыткой побороть собственную природу. Внутри тесно, приятно – почти забытым экстазом прокатывается по позвоночнику сухая волна удовольствия, чистой энергии, ни у кого не отнятой. Он тихо всхлипывает в хлопок, дергает бедрами: хорошо, куда лучше, чем от собственных пальцев. Жаль только, что нельзя расслабиться, сжать себя в кулаке и отдаться фантазиям – их предмет покрывается смущенным румянцем в изножии его кровати. - Как, м-м, ты себя чувствуешь? – доносится сдавленный голос. Хорошо, просто великолепно, но... «Иди ко мне» – нет! Металлическая оболочка прототипа давит внутри так верно, словно именно с этой целью они и создавали нечаянно оказавшееся подходящим устройство, распирает и дразнит. Виктор остатками трезвого сознания обращается к невольно выученным наизусть характеристикам: три и семь десятых сантиметра в диаметре, восемь и две десятых в длину, индекс кривизны... - М-мф, - неудачно подогнутая нога отзывается болью, отнюдь не гасящей приятных ощущений – он уже наполовину напряжен; слишком быстро в контексте ситуации, но так может быть проще забыть о неловкости, - в порядке, Д-Джейс... Имя слетает с языка, и хочется позвать его еще раз – развязно, протяжно, так, как мечталось за закрытыми дверями тогда еще собственной квартиры. Жар чужой ладони ощутим и через одеяло. Заставляет вздрогнуть, поднять голову, изогнувшись и выпустив изо рта уголок подушки, разбито застонать от едва заметно сместившегося внутри мелко вибрирующего металла. То, что Джейс сделал это для него – и плевать, что явно не затем, чтобы Виктор запихнул прототип себе в задницу, но, о, Жанна, мысль застревает в голове – резонирует с обеспокоенным взглядом теплых глаз. - Это помогает? Он старается сфокусироваться на собственных ощущениях, абстрагироваться от нарочитого удовольствия: щеки, шея и грудь горят румянцем, тело жаждет изгибаться, демонстрируя благосклонность к новому развлечению, но нет ни вибрации в груди, ни зуда в челюстях и под веками, ни холода в пальцах и стопах, только странная вата в голове. В животе ворочается не жар даже, а будто что-то чужеродное, свернувшееся довольным, льнущим к стимулирующему зуду прототипа комом. Хорошо и в то же время странно – неправильно? Опасно? Каким образом ему вообще может быть одновременно хорошо и удивительно никак? - Не знаю, - сжав челюсти, выстанывает заунит. – Я... Ох, это что-то среднее, м-м... Собственные прикосновения и чужие будто смешались, породив эту новую, непривычную комбинацию ощущений. Конечно, он хочет большего, всегда хотел: доступные суккубу чувства куда интенсивнее человеческих, но разрушительны и вредны. К тому же терять часть сознания, будучи возбужденным, опасно вдвойне. Джейс в безопасности только пока он полностью осознает себя – необходимо как можно скорее убедить его в полном контроле над происходящим и выставить из комнаты. Быть может, расслабившись, Виктор сможет почувствовать больший эффект.