teacher’s pet//highschool sweethearts

***

Время шло, окрашивая осень в более глубокие оттенки жёлтого и багряного. Лэйн погрузилась в работу над материалами диплома с таким упоением, что дни сливались в череду наполненных смыслом вечеров в библиотеке, пахнущей старым переплётом и свежей распечаткой. С Борисом они вроде как помирились, но их отношения напоминали выцветшую фотографию — формально всё на месте, но краски и жизни не осталось. Пару раз он вытаскивал её на прогулки по шуршащему парку, но даже тёплый осенний воздух не мог растопить изморозь между ними. К счастью, у Лэйн была Аня — подруга с её же группы, не разлей вода. Они делились всем: от конспектов до последних сплетен в студенческом чате. Аня, с её чёткими голубыми глазами и врождённой способностью видеть суть, давно заметила ледяную пустыню в отношениях подруги с Борей. Но, будучи тактичной до кончиков пальцев, она не лезла с наставлениями, ждала, когда Лэйн сама заговорит. И тот вечер в кафе настал. Они сидели в уютном углу, за столиком из тёмного дерева, запотевшие стёкла которого отделяли их от прохладного городского вечера. Между ними стояла огромная кружка с какао, украшенная зефиром, и две тарелки с недоеденным десертом. Именно в этой расслабленной, доверительной атмосфере Лэйн и подняла тяготившую её тему. — Знаешь, я просто устала, — прошептала она, глядя, как тает её зефир в сладкой коричневой жидкости. — Я не чувствую ничего к нему. И никогда не чувствовала. Начала встречаться просто… просто потому что так надо. — Она с силой воткнула ложку в десерт. — Потому что родители заклевали с вопросами про жениха, потому что в группе уже все интересуются, а когда и до меня очередь дойдет… и вот. Она откинулась на спинку стула, с горькой усмешкой разглядывая узоры на потолке. — Как итог — головная боль, а не эта ваша любовь. Аня отложила вилку с кусочком чизкейка и внимательно посмотрела на подругу. В её глазах не было осуждения, только понимание. — Я давно это вижу, — тихо сказала она. — Просто ждала, когда ты сама заговоришь. Ты всегда всё через разум пропускаешь, Лэйн. «Надо», «должна», «правильно». А где же «хочу»? Лэйн горько усмехнулась, вертя в руках стакан с капучино. — Моё «хочу» последние полгода прячется где-то между учебником по биохимии и конспектами по нейробиологии. И, кажется, оно совсем не интересуется Борей. — А кем оно интересуется? — мягко спросила Аня, подбирая последние крошки с тарелки. Лэйн замолчала. Перед её внутренним взором внезапно возник чёткий образ: серебряные волосы, собранные пальцы, сжимающие карандаш, и пронзительный взгляд серых глаз, заставляющий её собираться, думать, быть лучше. — Работой, — наконец выдохнула она, отводя взгляд в сторону. — Мне… комфортно, когда я работаю. Когда есть чёткая цель и понятные шаги. Это даёт мне гораздо больше, чем все эти прогулки за ручку и вымученные разговоры. — Похоже, твой внутренний двигатель работает на кофе и одобрении профессор Донован, — с лёгкой улыбкой заметила Аня. Слова подруги попали в самую точку. Лэйн вздрогнула, но отрицать не стала. Это была правда. Ощущение, что ты справляешься со сложной задачей, что тебя ценят за ум, а не за то, что ты «удобная девушка», было пьянящим. — Может, ты просто не с тем сравниваешь? — Аня наклонилась через стол. — Ты меряешь свои чувства к Боре каким-то абстрактным эталоном «любви из кино». А что, если твоё «хочу» просто… другое? И ему для счастья нужны не романтические ужины, а, я не знаю… решать сложнейшие задачи и чувствовать, что тебя уважают? Лэйн смотрела на подругу, и в её голове что-то щёлкнуло. Она всегда считала себя сломанной, неспособной на «нормальные» чувства. А что, если она просто искала их не там? Что, если её сердце билось чаще не от прикосновений, а от взгляда профессор, оценивающей её мысль? Не от поцелуя, а от короткого «принято»? — Возможно, ты права, — очень тихо проговорила Лэйн. — Возможно, мне нужно перестать пытаться вписаться в чужой сценарий. Они вышли на улицу, и их встретил прохладный, влажный воздух, пахнущий мокрым асфальтом и далёким дымком. Фонари зажигали на улице жёлтые пятна света, в которых кружились редкие снежинки — первые намёки на приближающуюся зиму. Лэйн закуталась глубже в шарф, не столько от холода, сколько чтобы скрыть своё волнение. Они медленно пошли вдоль улицы, и их шаги отдавались эхом в вечерней тишине. — Аня, знаешь... — голос Лэйн прозвучал приглушённо, она смотрела куда-то в сторону, на огни проезжающих машин. — В последнее время стала замечать, что мне всегда было тяжело с мужчинами. Не только с Борей. Она сделала паузу, подбирая слова, которые годами лежали камнем на душе. — Они все... не нравятся мне. Их запах, их грубоватые шутки, их... настойчивость. С женщинами... по-другому. — Лэйн обернулась, встречая спокойный, понимающий взгляд подруги. — Не скажу, что легко. Но с ними я чувствую себя... комфортно. Словно могу выдохнуть. Аня мягко улыбнулась, её дыхание превратилось в маленькое облачко в холодном воздухе. Она взяла Лэйн под руку, и тот простой жест был полон такой поддержки, от которой у Лэйн стало тепло внутри. — Конечно, знаю, Лэйн, — сказала Аня просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — Тебе просто нравятся девушки. Вот и всё. Эти слова, произнесённые так легко и естественно, не обрушились на Лэйн, а словно встали на своё место, как последняя деталь в сложном пазле. Она не почувствовала ни страха, ни стыда — лишь огромное, всепоглощающее облегчение. Годы сомнений, попыток вписаться, чувство собственной ущербности — всё это разом потеряло свою власть. Они прошли ещё несколько шагов в согревающем молчании, прежде чем Лэйн снова заговорила, её голос был тихим, но уже более твёрдым. — И всё это время... я просто думала, что со мной что-то не так. Что я слишком холодная или просто ещё не встретила «того самого». — Она горько усмехнулась, глядя на свои ботинки. — А оказалось, я просто искала не там. — И не в том обличье, — мягко добавила Аня, слегка толкнув её плечом. — Слушай, это же прекрасно! Тебе больше не нужно себя ломать. Не нужно заставлять себя целоваться с Борей, если тебе от этого плохо. Имя Бори снова повисло между ними, но на этот раз оно звучало не как проблема, а как часть решения. — Что же мне теперь делать с ним? — спросила Лэйн с лёгкой тревогой. — Он не плохой человек. Он не заслужил, чтобы ему лгали. — Конечно, нет, — согласилась Аня. — Но ты ему и не лжёшь. Ты просто сама до конца не знала правды. Теперь знаешь. И теперь у тебя есть шанс быть честной — и с ним, и, что важнее, с самой собой. Они дошли до перекрёстка и остановились, ожидая зелёного света. — Боюсь, — призналась Лэйн шёпотом. — Это нормально, — Аня обняла её за плечи. — Но представь, каково это — жить, не притворяясь. Не заставлять себя улыбаться, когда не хочется. Не оправдываться за то, кого ты не можешь полюбить. Свет зажёгся зелёным. Они перешли дорогу, и Лэйн почувствовала, как с каждым шагом груз вины и неуверенности становится чуть легче. — Пойдём ко мне? — голос Лэйн дрогнул, в нём слышалась не детская жалоба, а глубокая, взрослая усталость. Она стояла под редким холодным дождём, и капли, застревая в её белых волосах, сверкали в свете фонарей, как крошечные кристаллы. — Мне так хочется выпить... Они уже подходили к Лэйн, как девушка внезапно остановилась, вцепившись в рукав подруги. Её пальцы дрожали. Такое резкое осознание обрушилось на девушку.  — Я влюблена, Аня...  Она произнесла это с таким отчаянием, будто признавалась в смертельной болезни, а не в самом светлом чувстве. Её взгляд, полный смятения и страха, искал в глазах подруги опору. Глаза Ани смягчились, наполняясь бездонным пониманием. Она не стала спрашивать «в кого?». Всё и так было ясно как день. Они направились к квартире Лэйн.  — Пойдём. В её тёплой, уютной комнате, заваленной книгами и мягким светом настольной лампы, они наконец смогли выдохнуть. Аня, не задавая лишних вопросов, принесла из кухни бутылку красного вина и два простых бокала. Тихий хлопок вылетающей пробки прозвучал как выстрел, возвещающий начало трудного, но честного разговора. Она налила вина, и густая алая жидкость, плеснув в стекло, казалось, вобрала в себя всю гамму её сегодняшних эмоций — от тёмного страха до яркого, пугающего озарения. Они устроились на диване, поджав под себя ноги. Сколько раз в этой квартире они сидели так… Невозможно было посчитать. Лэйн сделала первый глоток терпкого вина, почувствовав, как по телу разливается долгожданное тепло. Она закрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями. — Знаешь, — начала она тихо, глядя на вино, колышущееся в бокале. — Я всегда думала, что влюблённость — это что-то громкое. Фейерверки, бабочки в животе, все дела. — Она горько усмехнулась. — А это... это совсем не так. Она подняла глаза на Аню, и в её зелёных глазах плескалась целая буря из страха, смятения и странного, щемящего восторга. — Это тихое безумие. Это когда ты ловишь себя на том, что ищешь её взгляд в коридоре. Когда ждёшь её лекции, как самого важного события в неделе. Когда она говорит что-то умное и острое, и у тебя перехватывает дыхание... не от самой мысли, а от того, как она её произносит. Этот голос... — Лэйн снова отпила вина, её рука слегка дрожала. — Он у неё низкий, такой... бархатный. И в нём всегда сталь. И когда она обращается ко мне, даже чтобы сделать замечание, мне кажется, что я... что я важна. Что я существую для неё не просто как одна из сотни студентов. Она замолчала, сжимая бокал так, что костяшки пальцев побелели. — Это же полный бред, да? Влюбиться в женщину, которая старше тебя на... даже не знаю, на сколько. В профессора. В ту, чьё мнение для меня значит всё. Я разрушу всё, к чему так долго шла. Аня внимательно слушала, перебирая пальцами бахрому на диванном пледе. — Не бред, — твёрдо сказала она, когда Лэйн замолчала. — Эти чувства... они настоящие. И они имеют право на существование. Просто их реализация... — она вздохнула, — проблематична. Очень. Она отпила вина, глядя на подругу с безграничной нежностью и долей практицизма. — Однако не стоит ставить крест на ваших взаимоотношениях и совместной работе. Пока что. Твои чувства — это твоё личное дело. А твоя работа с ней — это профессиональная территория. Постарайся их не смешивать. Пока можешь. Лэйн смотрела на неё, и в её глазах читалась борьба между отчаянием и зарождающейся надеждой. — Ты думаешь, это возможно? Просто... работать с ней, зная, что каждый её взгляд для меня — как удар током? — Возможно? Нет, — Аня покачала головой. — Сложно. Очень сложно. Но, Лэйн.. ты всегда справлялась со сложным. Используй это. Пусть эти чувства станут топливом, а не грузом, тянущим на дно. Сделай свою работу настолько блестящей, чтобы она не могла отвести от тебя глаз. Но не как от влюблённой девочки, а как от перспективного учёного. Она улыбнулась, и в её улыбке была и поддержка, и вызов. — А там... посмотрим. Жизнь — странная штука. Никто не знает, какие сюжеты она готовит.

***

На следующий день Лэйн шла в университет одна. Аня, мучимая похмельем, осталась досыпать на её диване, поклявшись никогда больше не смешивать вино с ликёром. В голове у Лэйн гудело не только от вчерашнего, но и от обрушившегося на неё осознания. Каждый шаг по направлению к университету давался с трудом — сегодня была лекция у Донован. То, что раньше было для неё интеллектуальным праздником, теперь превращалось в изощрённую пытку. Она сидела, сцепив руки на коленях, и с почти болезненной остротой впитывала каждую деталь: изящный изгиб пальцев, держащих мел, игру света на серебряных прядях, безупречную линию ворота белой рубашки, выглядывающей из-под тёмного пиджака. Она ловила каждый звук её голоса, каждую улыбку-усмешку, брошенную в ответ на удачный вопрос студента. Её собственный конспект пестрел не только формулами, но и бессознательными набросками на полях — изгиб брови, линия плеча. Когда лекция закончилась, Лэйн выпорхнула из аудитории одной из первых, едва сдерживая желание просто бежать. Ей нужно было побыть одной, перевести дух, спрятать это странное, разрывающее её изнутри смятение. Но в коридоре её поджидала очередная головоломка её личной жизни. Почти вплотную столкнувшись с кем-то, она подняла глаза и встретилась взглядом с Борей. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и его обычно добродушное лицо было омрачено обидой и непониманием. — Лэйн, — его голос прозвучал тихо, но упрёк в нём был ясен как день. — Ты опять от меня бегаешь? — Боря, я... Прости меня. У нас ничего не выйдет. Я не вижу никакого развития в наших отношениях. Извини, что морочила тебе голову. Слова давались ей с трудом, каждое — будто острый камень. Она видела, как его лицо искажается от боли и гнева. — Не неси чушь! — его голос, обычно такой спокойный, громко прозвучал под сводами коридора, заставив пару проходящих студентов обернуться. Он сделал шаг вперёд, сжимая кулаки. — Это всё потому, что ты не разрешаешь к себе прикасаться! Ты ведёшь себя как ледышка, а потом удивляешься, что ничего не получается! В этот момент дверь аудитории снова открылась, и на пороге появилась профессор Донован. Она остановилась, от неё до этой парочки было метра три, женщина скрестила руки на груди, и её холодный, аналитический взгляд скользнул по сцене перед ней. Брови чуть приподнялись — единственный признак интереса. — Потому что я этого не хочу! — отрезала Лэйн, её собственный голос зазвучал твёрже, отчаяние начало сменяться гневом от его настойчивости. Но Борис, ослеплённый обидой, проигнорировал её слова. Он резко шагнул вперёд, схватил её за плечи и грубо притянул к себе, пытаясь наклониться для поцелуя. Лэйн вздрогнула, её глаза расширились от ужаса. Она сомкнула губы в твёрдую линию и отчаянно упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь вырваться, но его руки, крепкие и сильные, держали её с силой, которой она не могла противостоять. Это была не нежность, не просьба — это было насилие, и от осознания этого у неё перехватило дыхание. Он не отпускал, его губы грубо и настойчиво двигались, пытаясь преодолеть её сопротивление. Запах его одеколона, когда-то казавшийся нейтральным, теперь вызывал тошноту. Лэйн, отчаянно дёргаясь, чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы бессилия. И вдруг его хватка ослабла. Резкое, жёсткое движение — и Борис отшатнулся, отпустив её. Перед ним, словно ледяная глыба, выросла профессор Донован. Одной рукой она с такой силой вцепилась в его предплечье, что костяшки её пальцев побелели. На её обычно бесстрастном лице горел холодный, безжалостный гнев. — Отошёл! Щенок, — её голос не гремел, он был низким, шипящим и острым, режущим воздух.  Борис и Лэйн уставились на неё, оба в шоке, но по разным причинам. Борис — от неожиданности и унижения. Лэйн же... Лэйн смотрела на профессора с широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, облегчение и вспыхнувший, запретный восторг. В этот момент Донован была не просто строгим преподавателем — она была грозной защитницей, и её ярость казалась Лэйн прекраснейшей вещью на свете. — Тебя мама не учила в детстве, — продолжала профессор, не отпуская его руку и не сводя с него испепеляющего взгляда, — что если говорят «нет», это значит «нет»? Она же и в суд подать может, ты в курсе? За сексуальное домогательство. Или ты думаешь, твоё мужское эго даёт тебе право на чужое тело? — Я... да это наше личное дело! — попытался возразить Борис, но его голос дрогнул, сломленный её напором. — Чтобы я тебя больше рядом с ней не видела, — её слова упали, как обледеневшие камни. — Я зайду сегодня к твоему куратору и доложу об этом инциденте. Скройся с глаз! Она повысила голос в последних словах, и это прозвучало как приказ, не терпящий возражений. Борис, побагровев от злости и стыда, бросил гневный взгляд сначала на профессор, потом на Лэйн, развернулся и быстрым шагом удалился, стараясь сохранить остатки достоинства. Когда он скрылся за углом, в коридоре воцарилась гробовая тишина. Лэйн всё ещё стояла, обняв себя за плечи, дрожа как осиновый лист. Она боялась поднять глаза на профессора Донован, боялась увидеть в них осуждение или, что хуже, жалость. — Ну всё, расслабься. — Голос Донован прозвучал неожиданно мягко, почти нежно. Лёгкое, почти невесомое прикосновение руки профессор к её плечу заставило Лэйн вздрогнуть. По её коже пробежали мурашки, смешиваясь с дрожью от пережитого шока. Она подняла глаза и встретила взгляд профессор Донован. В обычно холодных, стальных глазах была какая-то иная глубина — не отстранённость, а собранная, сдержанная забота. Но Лэйн, переполненная адреналином и унижением, была не в состоянии это распознать. — Спасибо... — прошептала Лэйн, и её голос предательски дрогнул. Она тут же опустила взгляд, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие слёзы. Она ненавидела себя за эту слабость, за то, что предстала перед ней такой унизительно беспомощной. Профессор Донван молча наблюдала за ней несколько секунд, её лицо вновь стало непроницаемым. — Тебе нужно прийти в себя, — констатировала она, но на этот раз в её тоне не было привычной резкости. — Иди умойся. Пары сможешь досидеть? Лэйн кивнула.  Женщина слегка шевельнула пальцами, поглаживая, а затем убрала руку. — Если он снова попытается к тебе подойти, немедленно сообщи мне. Понятно? Лэйн снова качнула головой, не в силах вымолвить ни слова. Она чувствовала, как её сердце бешено колотится, смешивая остатки страха, жгучую благодарность и то самое, запретное чувство, которое теперь, после этого инцидента, казалось ещё более ярким и невыносимым. Профессор Донован развернулась и ушла тем же чётким, быстрым шагом, её каблуки отстукивали ритм по кафельному полу, постепенно затихая вдали. Лэйн осталась стоять одна, прислонившись спиной к прохладной стене. Дрожь в коленях постепенно стихала, сменяясь странной, оглушающей пустотой. Она глубоко вздохнула, заставляя лёгкие наполниться воздухом, и оттолкнулась от стены. Ей нужно было смыть это. Смыть всё: навязчивый запах его одеколона, грубое давление его губ, ощущение беспомощности. В туалете она заперлась в кабинке, несколько минут просто стояла с закрытыми глазами, пока сердцебиение не пришло в норму. Потом подошла к раковине, умылась ледяной водой, снова и снова проводя мокрыми ладонями по лицу, пока кожа не онемела. Она с усилием протёрла губы, словно пытаясь стереть саму память о прикосновении. И лишь когда последние следы паники были смыты, позволила себе вспомнить другое. Не его хватку, а твёрдую руку профессора Донован, освободившую её. Не его грубый шёпот, а её мгновенное, почти невесомое прикосновение к плечу. «Расслабься». Мысль о нём вызывала тошноту. Но мысль о ней... о её пальцах, коснувшихся её плеча, о вспыхнувшем в её глазах огне, — заставляла сердце биться чаще уже по другой причине. Она посмотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, влажные пряди белых волос, но в зелёных глазах больше не было паники. Была решимость. И странное, согревающее изнутри чувство, которое было куда сложнее, чем просто благодарность. Она выпрямилась, поправила свитер и вышла из туалета. На следующую пару она шла уже собранная, с холодным умом и тёплым, сокровенным воспоминанием, которое горело в глубине души, как маленький, но неугасимый огонёк.