teacher’s pet//highschool sweethearts

***

Три недели сессии пролетели как один долгий, насыщенный, но удивительно слаженный день. Они не просто пережили этот период — они встроили его в свою новую, совместную жизнь, превратив стресс и усталость в повод для ещё большей близости и поддержки. Лэйн с блеском закрыла все свои экзамены, и теперь её энергия была полностью направлена на диплом. Кабинет Донован стал их общей лабораторией: днём профессор занималась своими делами, а вечерами, когда были силы, они садились рядом — Донован с красной ручкой и критическим взглядом, Лэйн — с ноутбуком и готовностью к любым правкам. Работа шла в тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и короткими, деловыми репликами: «Здесь нужен ещё один источник», «Перефразируй этот вывод», «Это сильный аргумент». Донован, в свою очередь, старательно выстраивала границы. Она практически перестала засиживаться на работе допоздна. Ровно в шесть, если не было экстренных совещаний, её ключ щёлкал в замке. Их вечера стали священными — временем, принадлежащим только им, вне профессиональных ролей. Они выработали свои, немые ритуалы заботы. Лэйн, зная график Донован, к семи обычно уже ставила на стол что-то лёгкое и вкусное — домашнюю еду, которая пахла уютом. Донован, встающая раньше, стала оставлять на кухонном столе заваренный кофе или чай для Лэйн и рядом — блюдце с чем-то сладким: квадратиком шоколада, печеньем. А рядом — клочок бумаги, чаще всего оторванный от блокнота для записей. На нём могло быть просто «Люблю», «Хорошего дня» или безмолвное сердечко, нарисованное быстрым, уверенным почерком. Эти маленькие послания Лэйн собирала и хранила в своей любимой книге, на память.  Лэйн взяла на себя заботу об их быте. Когда Донован поздно вечером, измотанная, шла в душ, Лэйн тихо собирала разбросанную по спальне одежду. Вечерний ритуал глажки рубашек и блузок её женщины под тихий звук аудиокниги стал для неё медитацией, актом заботы, который говорил громче любых слов. Они научились читать настроение друг друга по вздоху, по напряжению в плечах. Не нужно было спрашивать «что случилось?» или «чем помочь?». Помощь приходила сама: чашка чая, поставленная рядом с клавиатурой, внезапный массаж плеч, тихое «давай ляжем, просто полежим» в особенно трудный день. Их совместная жизнь превратиласт в идеально отлаженный тандем. Тандем, основанный не на страсти (хотя она никуда не делась, тлея под пеплом будней и прорываясь яркими вспышками по выходным), а на глубоком, молчаливом взаимопонимании. На уважении к личному пространству, профессионализму и потребностям другого. На заботе, которая стала их вторым языком. Они строили не просто любовь. Они строили дом. И камень за камнем, тихим вечером за тихим вечером, он становился крепче и надёжнее.

***

Ночь в пятницу была тёплой и тихой, занавешенной мягким бархатом темноты. Они лежали в постели, сплетённые, после страсти. Донован, прислонившись к изголовью, курила, наблюдая за дымком, который таял в полосе лунного света из окна. Лэйн лежала у неё на груди, слушая ровное биение сердца под ухом. Донован нарушила тишину своим низким, слегка хрипловатым от дыма голосом: — И когда у тебя обратный билет? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. Лэйн почувствовала, как под ней напряглись мышцы. — На седьмое, — тихо ответила она, её голос прозвучал приглушённо и расстроенно. — Восьмого с утра я буду здесь. Она давно дала слово родителям приехать после сессии, и отступать было некуда. Донован знала это. Она не пыталась уговорить её остаться — это было бы несправедливо и против правил их уважительного союза. Вместо этого она лишь тяжело вздохнула, и дым вырвался из её лёгких вместе с этим звуком. — Я тебя провожу. И встречу, — сказала она просто, но в её голосе слышалась тень будущего одиночества. — Не знаю только, что я буду делать целую неделю сама… Это признание, такое простое и такое уязвимое, пронзило Лэйн. Она прижалась к ней ещё ближе, обвила её рукой за талию, как будто пытаясь забрать с собой часть её тепла. — Моя любимая… — прошептала она в её кожу. — Я буду тебе писать. Каждый день. Ты… — она сделала паузу, пытаясь найти что-то, что скрасило бы её одиночество, — можешь начать читать мою книгу. Или… или написать пару параграфов для моего диплома. Раз уж ты всё равно лучший редактор. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла грустной. Донован фыркнула. На секунду они замолчали.  — Я буду скучать, — тихо, почти неслышно призналась она. Слова были простыми, но для Лэйн они всё ещё звучали как откровение. За целый месяц их отношений она так и не могла привыкнуть к этой нежной, обнажённой прямоте со стороны Донован. Хотя она звучала с самого первого дня, но каждое «люблю» или «скучаю» всё равно ударяло её с новой силой. — Я тоже буду очень скучать, — грустно протянула Лэйн, её пальцы начали водить по плечу женщины. — Зато когда приеду… — её голос приобрёл игривые, тёплые нотки, — я покажу тебе, как сильно я скучала. Ни на секунду от тебя не отлипну. Ты меня за шкирку потом отдирать будешь. Она замолчала, обдумывая следующее предложение. — И потом… мы будем чаще пересекаться в университете. — Она произнесла это осторожно, как будто нащупывая почву. Донован мгновенно напряглась под ней. Её рука с сигаретой замерла на полпути ко рту. — На лекциях, конечно же! — поспешно добавила Лэйн, понимая её реакцию. — И… может быть, на консультациях по поводу диплома… в установленные часы… как раньше. — Она начала накручивать прядь своих белых волос на палец. Молчание длилось секунду, а затем над её головой раздался тихий, бархатный смех Донован. Это был звук облегчения, смешанный с удивлением и той самой, редкой игривостью. — Какая ты… невозможная, — выдохнула она, затушив сигарету в пепельнице на тумбочке. — Студентка, готовая задерживаться в университете, чтобы лишний раз увидеть свою преподавательницу. Это непрофессионально. — Очень, — согласилась Лэйн, уже смеясь вместе с ней, чувствуя, как напряжение уходит. — Но кто узнает? Только ты. Ты же не выдашь свою лучшую студентку, правда? — Не уверена, — притворно задумалась Донован, её пальцы опустились на голову Лэйн и начали медленно расчёсывать её волосы. — За такое обычно сразу «неуд». Но в твоём случае… возможно, сделаю исключение. В виде дополнительного индивидуального задания. Лэйн засмеялась, прижимаясь к ней, и в этот момент горечь предстоящей разлуки стала чуть менее острой. Потому что даже в шутливых угрозах и намёках на будущие «консультации» сквозило обещание. Обещание, что их связь не порвётся. Что она ждёт её возвращения. И что их тайный мир, пусть и уменьшенный до переписок продолжит существовать.

***

Они доехали до вокзала. В салоне царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь шумом двигателя. Перед выходом они обменялись нежным поцелуем на прощание. Донован, всегда практичная, сама выгрузила чемодан Лэйн из багажника, казавшийся сейчас неподъёмным. Они прошли через автоматические двери вокзала, и мир сразу же навалился на них — гул голосов, рёв динамиков, объявляющих отправления, и тысячи незнакомых лиц. Прошли через рамку металлоискателя, показали вещи на ленте рентгена. Каждый шаг приближал к неизбежному. Вышли на перрон. Холодный ветер гнал по бетону клочья бумаги и пыль. Донован поставила чемодан у ног Лэйн и выпрямилась. В её глазах была привычная собранность, но под ней — лёгкая, едва заметная рябь тревоги. — Паспорт на месте? — спросила она своим лекционным тоном, резким и чётким, чтобы заглушить собственные чувства. Лэйн лишь кивнула, сжимая сумку через плечо. Она не могла говорить, боясь, что голос подведёт. Донован прерывисто, почти судорожно вздохнула, будто вбирая в себя весь пронизывающий перронный холод и будущее одиночество. — Не скучай так сильно, — сказала девушка, и её голос смягчился, став почти шёпотом, который слышала только Донован. — Это всего неделя… Я буду думать о тебе всё время. Лэйн, не в силах сдержаться, схватила её за предплечья. Донован инстинктивно напряглась — взаимодействия в публичных местах были табу. Но она не отпрянула. Она позволила этим рукам держать себя, чувствуя их дрожь. — Не стоит, — ответила Донован, глядя ей в глаза. — Проведи время с семьёй. Просто… пиши мне по утрам и перед сном. Чтобы я знала, что ты в порядке. Её слова были инструкцией, но в них звучала мольба. О том тончайшем канате из смс, что будет удерживать её от полного погружения в тоску. Лэйн не выдержала. Она обняла её, крепко, по-детски, прижавшись лицом к воротнику её пальто. И слёзы, которые она сдерживала всю дорогу, наконец вырвались наружу, горячие и быстрые. — Я тебя люблю, — прошептала она прямо в ткань, и слова прозвучали мокро и сдавленно. Донован на секунду замерла, затем её руки осторожно обняли Лэйн в ответ — быстро, почти невесомо, и тут же отпустили. — Я тебя тоже… — тихо, как эхо, ответила она, и в её голосе впервые за всё утро прозвучала настоящая, неконтролируемая нежность. — Так, всё, — резко оборвала она сама себя, отстраняясь и выпрямляясь. Маска профессора вернулась на место. — Мы на связи. Напиши сразу, как приедешь к родителям. Их взгляды встретились в последний раз — Лэйн с мокрыми ресницами и дрожащей улыбкой, Донован — со стальным, но беззащитным изнутри выражением. В этот момент издалека донёсся гул, и на перрон, медленно качаясь, въехал поезд. Он остановился с шипением пневматики. Они молча пошли вдоль состава к нужному вагону. Лэйн показала проводнице паспорт и билет. Донован протянула ей чемодан. И тогда, воспользовавшись секундой, когда проводница отвернулась, Лэйн сделала виноватое, умоляющее о прощении лицо, приподнялась и быстро поцеловала Донован в щеку. Прикосновение губ было мимолётным, но жгучим от эмоций. Не дожидаясь реакции, она схватила чемодан и почти вбежала в вагон. Через минуту она уже стояла у окна своего купе. Донован осталась на перроне, прямая и одинокая. Их взгляды встретились через стекло. Лэйн подняла руку и помахала — скромный, неуверенный жест. Донован, после мгновения колебания, сделала то же самое — сдержанный, едва заметный взмах ладони. Поезд дёрнулся и медленно пополз вперёд. Лэйн прижалась лбом к холодному стеклу, стараясь не плакать, но слёзы текли сами, оставляя мокрые дорожки на её щеках. Она видела, как фигура Донован на перроне становилась всё меньше, пока вовсе не исчезла из виду. Донован стояла ещё несколько минут после того, как поезд скрылся за поворотом. Перрон опустел. Ветер нёс обрывки чужих разговоров. Она медленно повернулась и пошла к выходу, её шаги отдавались гулко в внезапно наступившей тишине. Она вернулась домой одна. В прихожей пахло её духами и слегка — её шампунем. В тишине квартиры не было слышно ни смеха, ни звука кипящего чайника. Только тиканье часов на кухне, отсчитывающих время до её возвращения.

***

Неделя, к счастью, пролетела незаметно, как один долгий, серый, но наполненный тихими смс день. Лэйн писала с утра, отправляла фото домашнего пирога от мамы, домашних котиков и очень много сердечек. Донован отвечала сухо, но регулярно, и всегда — «люблю» перед сном. Эти короткие сообщения стали нитью Ариадны, ведущей их через лабиринт разлуки. Но именно в тот день, в субботу, когда всё должно было закончиться и Лэйн должна была вернуться, судьба подкинула досадную помеху. Вечером в пятницу Донован получила срочный вызов на заседание кафедры в субботу утром. Она сразу набрала заведующую. — Добрый вечер, я не смогу присутствовать завтра, у меня… семейные обстоятельства, — сказала она твёрдо, но вежливо. В трубке послышалось недовольное кряхтение.  — Вы же понимаете, это обсуждение стратегии на следующий семестр. Ваше присутствие обязательно. Декан будет. Если вас не будет — вопросы будут к вам. Серьёзные вопросы. Угроза, пусть и завуалированная, повисла в воздухе. «Серьёзные вопросы» в академической среде могли означать что угодно — от выговора до проблем с финансированием её лаборатории. А в их с Лэйн ситуации лишнее внимание было подобно смерти. Положив трубку, Донован не сдержалась. Громкое, отборное ругательство сорвалось с её губ и раскатилось эхом по пустой, прибранной к приезду Лэйн квартире. Она схватила телефон, её пальцы скользили по клавиатуре с такой силой, что казалось, экран вот-вот треснет. «Милая. Меня завтра с утра вызывают на работу. И грозят увольнением. Я не смогу тебя встретить. Мне очень жаль. Я вызову тебе такси и сама постараюсь вернуться как можно скорее. Люблю тебя». Она отправила сообщение и, чувствуя, как внутри всё закипает от бессильной злости, подошла к окну. Сигарета притупила остроту, но не смогла заглушить чувство вины. Она стояла, выпуская дым на холодное ночное стекло, и представляла себе разочарованное лицо Лэйн. Ответ пришёл только спустя час. Лэйн была уже в дороге. «Очень жаль. Я невероятно соскучилась. Не переживай, я доберусь сама. Не надо такси». Донован фыркнула, читая. Её «не переживай» звучало как укор. И отказ от такси — как попытка сделать ей ещё больнее, подчеркнуть её промах. Её пальцы снова забегали по экрану, на этот раз ещё резче. «Не спорь. Я виновата. И я хочу, чтобы ты добралась на такси. Не обижайся. Где ответ для меня?» Она ждала. Минуту. Две. Наконец, пришёл ответ — короткий, обрубленный, полный детской обиды. «Я тебя тоже». Только эти три слова. Не «люблю». Просто констатация факта, как эхо. Донован тяжело вздохнула, почувствовав, как что-то болезненно сжалось у неё в груди. Она отложила телефон, выкурила ещё одну сигарету и погасила её с такой силой, будто это был виновник всех её бед. Вечер, который должен был быть наполнен радостными хлопотами приготовления к встрече, был безнадёжно испорчен. Теперь её ждали бессонная ночь, ненавистное заседание и возвращение в квартиру, где её не будут ждать с распростёртыми объятиями, а будет сидеть обиженная, уставшая с дороги Лэйн. И эта мысль была печальнее любой угрозы увольнения.

***

Лэйн вернулась в квартиру, которая за неделю её отсутствия снова приобрела лоск стерильной, слишком правильной чистоты. Тишина встретила её гулким эхом. Но на кухне, на столе, стояла тарелка, накрытая другой тарелкой, будто в ожидании. Она подняла её. Под ней оказались оладьи. Уже остывшие, но всё ещё пахнущие ванилью и топлёным маслом. Те самые, которые она обожала, ведь их готовила для неё Донован. Простой, но красноречивый жест: «Я ждала тебя. Я готовила для тебя». Лэйн молча переоделась в домашнее, её пальцы нащупали в кармане телефон. Она села за стол, взяла в руки оладушек, и пока он таял во рту, набрала короткое сообщение: «Я дома». Ответа не было. Она доела, помыла тарелку, и уже направлялась в ванную, чтобы смыть липкую усталость долгой дороги, когда телефон наконец завибрировал.  «Буду через час😘» Лэйн остановилась, перечитала. Смайлик. Первый смайлик от Донован за всё время их общения. Это была такая нехарактерная, почти детская уступка, попытка смягчить ситуацию, что у Лэйн ёкнуло сердце. Несмотря на всю грусть и обиду, на душе стало тепло и щемяще. Донован действительно хотела её встретить. Она не солгала, не придумала отговорку. Её вынудили. Но понимание не могло полностью растворить обиду. Обиду не на конкретный срыв встречи, а на сам паттерн: работа, долг, обязательства всегда оказывались на первом месте. Даже когда дело касалось их. Лэйн вздохнула, глубоко, и вошла в душ, позволив горячей воде смыть с кожи пыль путешествия. Когда она вышла, завернувшись в большое полотенце и вытерев волосы другим, в квартире царил всё тот же, ожидающий покой. Она надела свою мягкую красно-зелёную пижаму и, не включая свет в гостиной, устроилась на диване. Натянула на ноги плед, который пах теперь только стиральным порошком, а не их общим запахом, и обняла подушку. Телефон лежал рядом, экраном вниз. Она сидела, прислушиваясь к тишине, в которой вот-вот должен был раздаться щелчок ключа в замке. Она ждала. Не с предвкушением радостной встречи, а с тяжёлым, смешанным чувством: жаждой увидеть её, вдохнуть её запах, и в то же время — с горечью, которую нужно было либо проглотить, либо высказать. И от этого ожидание становилось невыносимо долгим. Наконец она услышала поворот ключа — сначала один, осторожный, затем второй, уверенный. Лэйн подорвалась с места, как от удара током. Она встала, плед соскользнул с её колен на пол. Она сделала несколько шагов к прихожей и замерла, опёршись плечом о косяк, прямо в момент, когда дверь с тихим щелчком открылась. На пороге стояла Донован. Не улыбаясь. Её лицо было бледным от усталости и, возможно, от внутренней борьбы. В её серых глазах, обычно таких ясных, бушевала сложная смесь: глубокая грусть, раздражение, усталость и та самая, давящая вина, которую она ненавидела больше всего. Она молча переступила порог, и её взгляд сразу же нашел Лэйн. Они смотрели друг на друга через узкое пространство прихожей. Никто не сказал «привет». Лэйн просто ждала, её зелёные глаза были огромными и серьёзными. Она наблюдала, как Донован с привычной, почти автоматической чёткостью снимает шубу, вешает её на вешалку, наклоняется, чтобы расстегнуть сапоги. И только когда Донован ступила босыми ногами на прохладный линолеум, Лэйн двинулась. Она не бросилась в объятия, а словно вплыла в них, обвив её руками, прижавшись всем телом, спрятав лицо в изгибе её шеи, где ещё сохранился холод с улицы и едва уловимый запах её духов, смешанный с табаком. — Прости… — прошептала Донован, и её голос прозвучал хрипло, сдавленно. Её руки крепко обхватили Лэйн, пальцы впились в ткань пижамы на её спине, как будто она тоже держалась за неё, как за якорь.  — Я скучала, — сказала Лэйн, но её голос был плоским, лишённым привычной теплоты. — Я тоже, милая, — ответила Донован, уже мягче. — Ты не обижаешься? Лэйн глубоко вздохнула прямо в её руках, и её плечи слегка опустились. — Нет… — выдохнула она, но это «нет» звучало как «да». В её глазах, в напряжённом уголке рта не было и тени прежней безмятежности. — Спасибо за… завтрак. Мне было приятно, что ты всё-таки меня ждала. Донован высвободилась из объятий, но её руки остались лежать на талии Лэйн, образуя лёгкий, но ощутимый обруч. — «Всё-таки»? — она изогнула бровь, и в её голосе зазвучала первая, острая нотка. Слово было подхвачено. Лэйн не выдержала этого взгляда и отвела глаза. Тогда Донован, не сказав больше ни слова, убрала руки и пошла в ванную, оставив её стоять в прихожей. Дверь не захлопнулась, но стук прозвучал оглушительно громко. Первая ссора. Почти на ровном месте. И как бы Донован ни пыталась сгладить ситуацию, Лэйн всё равно была расстроена. Глупо, обидно, по-детски. Девушка пошла за ней, остановившись в дверном проёме. Их взгляды встретились в большом зеркале над раковиной. Донован смотрела прямо на её отражение — усталое, серьёзное. Но как только Лэйн поймала этот взгляд, профессор резко опустила глаза, устремив их на воду и свои руки, которые она намыливала с почти хирургической тщательностью. — Я, знаешь ли, — начала она, не поднимая головы, голос её был ровным, но в нём вибрировало сдерживаемое раздражение, — не по собственному желанию сорвалась в субботу на это грёбаное заседание. Она смыла пену и выпрямилась, глядя теперь уже не в зеркало, а в стену перед собой. — Ты считаешь, что я должна всё в своей жизни отменять, чтобы быть только с тобой. Так не получится. — Она повернулась, наконец взглянув на Лэйн, стоявшую в дверях. — Я правда скучала. И правда хотела тебя встретить. И несмотря на то, что я сама расстроилась и сорок раз извинилась, ты стоишь и дуешься. Ну, пожалуйста. Она подняла плечи в коротком, безразличном жесте, взяла полотенце, вытерла руки и, не глядя на Лэйн, прошла мимо неё, направляясь в спальню. Её плечо слегка задело косяк двери. — Я понимаю, — тихо сказала Лэйн её спине. — Я не обижаюсь. Просто… ну не уволили бы тебя, ну вот правда. Ничего бы не сделали тебе. Она последовала за ней в спальню. Донован уже стояла спиной к ней и стягивала через голову тёмную водолазку. Её движения были резкими. — Не уволили б, — прозвучало из-под ткани, голос был приглушённым и резким. Водолазка упала на кровать. Донован повернулась, её лицо было напряжённым. — Но есть и другие рычаги давления. Ты, если не знаешь, рот, пожалуйста, не открывай. Если бы можно было не явиться, я бы не явилась. Лэйн снова вздохнула, но на этот раз вздох был полным поражения. — Ясно. Хорошо, я поняла. — Что ты хочешь услышать, Лэйн? — раздражённо спросила Донован, расстёгивая пояс на брюках. — Мне надо уволиться с работы? — Она стянула брюки и отшвырнула их в сторону. — Тебе кажется, — она намеренно произнесла это слово криво, с сарказмом, — что она для меня важнее. Если я не могу тебя переубедить, то зачем мне дальше пытаться? Это уже не первый раз. Она встала с кровати, повернулась к Лэйн спиной, и её пальцы потянулись к застёжке бюстгальтера. Жест был интимным, но в нём не было ни грамма прежней нежности — только практическая необходимость и желание укрыться. Лэйн подошла к ней и осторожно обняла сзади, прижавшись щекой к её обнажённой лопатке. Но Донован резко, почти отталкивающе, отстранилась. Она быстрым движением накинула халат и завязала пояс, прежде чем повернуться к девушке. Её глаза были серьёзными, холодными и усталыми. — Я все эти дни думала лишь о том, как бы поскорее оказаться в твоих объятиях, а в итоге получаю вот это. Я извинилась. Я приготовила тебе эти оладьи. Но этого, видите ли, недостаточно. Я не собираюсь вокруг тебя с бубном плясать, если по-хорошему у нас не получается. Её слова были сухими  и резали больнее любой грубости. Лэйн почувствовала, как внутри всё обрывается. Она видела, что зашла слишком далеко. Что её обида, такая понятная ей, ранила Донован в самое уязвимое место — в её чувство справедливости и в её попытку совместить два мира. — Прости меня, — наконец сдалась Лэйн, её голос дрогнул. — Я всё понимаю. Я не обижаюсь. Прости, пожалуйста. Я ужасно соскучилась. И из-за этого вела себя как ребёнок. Это некрасиво. Извини меня. Донован смотрела на неё несколько секунд, её лицо постепенно теряло ледяную строгость. — Я рада, что ты это признала, — наконец сказала она, и её голос смягчился, но не до конца. В нём ещё оставалась лёгкая, предостерегающая прохлада. Она повернулась и вышла на кухню. Лэйн осталась одна. Звук её шагов затих. Она закрыла лицо ладонями, почувствовав, как по щекам катятся предательские, горькие слёзы стыда и досады. Затем её ноги подкосились, и она без сил рухнула на край кровати, на ещё тёплую от тела Донован простыню. Примирение вроде как состоялось, но в воздухе висел осадок — тяжёлый, как свинец. И тишина в квартире теперь была не уютной, а разделяющей. Донован услышала приглушённый, сдавленный звук из спальни — тихий, горький плач, от которого сжалось сердце. Её руки, уже упёршиеся в холодную поверхность кухонного подоконника, сжались в кулаки. Она зажмурилась, сделала глубокий, прерывистый вдох, словно пытаясь вобрать в себя всю эту боль. Затем её пальцы привычным движением нащупали в кармане халата пачку сигарет и зажигалку. Она закурила, и первая затяжка была горькой, но она заглушала ком в горле. Тем временем, Лэйн в спальне вытерла слёзы тыльной стороной ладони, оставив на коже солевые дорожки. Она поднялась, её ноги были ватными. Она знала, что извинений недостаточно. Нужно было другое — возвращение к их общему языку близости. Она зашла на кухню. Донован уже сидела на стуле, откинувшись на спинку. Дым от окурка, тлевшего в пепельнице, медленно вился к потолку. Она смотрела в одну точку на стене, её взгляд был пустым и уставшим. Запах табака, обычно резкий, теперь казался лишь частью общей горечи. Лэйн, не говоря ни слова, обошла её и мягко опустилась на пол на колени. Она обняла её ноги поверх халата, как делала это в моменты нежности, и положила голову ей на колени. — Прости меня, — начала она, её голос был хриплым от слёз, но твёрдым. — Я была неправа. Я тебя очень люблю. И не хочу ссориться с тобой, делать тебе больно. Это неправильно. Прости, пожалуйста… Её слова лились тихим, ровным потоком, как молитва. Руки Донован, лежавшие на коленях, наконец пришли в движение. Сначала медленно, почти нерешительно. Они опустились на голову Лэйн. Её пальцы, тёплые и сильные, вплелись во влажные пряди белых волос, начали медленно расчёсывать их, гладить. — Глупая, — прозвучало над ней, и в голосе Донован уже не было ледяной сухости. Была усталая нежность и боль. — Мне неприятно, что ты считаешь, будто работа для меня важнее. Как ты могла подумать, что я тебя не ждала? Ты будто не доверяешь мне. Лэйн подняла голову, находя любимые глаза. Она видела в них не гнев, а глубокую рану от несправедливого обвинения. — Доверяю… — прошептала она, но этого было мало. — Тогда скажи ещё раз. Мне в глаза, — мягко, но неумолимо приказала Донован. Её руки убрались с головы девушки.  Лэйн взяла её ладони в свои, ощутив в них всю привычную для неё силу и теперь — лёгкую дрожь. Она поднялась с колен чуть выше, чтобы быть на одном уровне с её взглядом. — Прости меня, — сказала она медленно, чётко, вкладывая в каждое слово всю свою искренность. — Я тебя очень люблю, Донован. Больше всего на свете. И я верю тебе. Верю, что ты ждала. Они смотрели друг другу в глаза в тишине кухни, где воздух постепенно очищался от дыма и горечи. В этом долгом взгляде было больше, чем в любых словах: признание ошибки, прощение, и обещание постараться понять друг друга лучше. Лицо Донован смягчилось, она наконец кивнула, и её руки снова зашевелились, уже обнимая Лэйн и притягивая её к себе.