teacher’s pet//highschool sweethearts

***

Через десять дней наступил день рождения Донован. К их общей радости, он выпал на выходной. Лэйн ждала этот день, как ребёнок ждёт новый год, и тщательно готовилась, вынашивая планы в строгом соответствии с правилами: все сюрпризы, выходящие за рамки квартиры, были заранее обговорены и одобрены. Так что приглашение в изысканный ресторан, где они ещё не были, было встречено Донован коротким, но одобрительным кивком. Утром Лэйн проснулась от внутреннего трепета ещё до рассвета. Аккуратно выскользнув из-под одеяла, она принялась за приготовления. Первым делом — забрать доставку: огромный, изысканный букет из белых орхидей и серебристого эвкалипта, пахнувший зимней свежестью. Спрятав его в ванной, она умылась, расчесала волосы до идеального блеска и накинула свой самый мягкий, красивый халат. Заглянув в спальню, она увидела, что Донован ещё спит, её лицо безмятежно и спокойно. Лэйн с любовью посмотрела на неё и тихо прикрыла дверь. На кухне её ждала главная часть подготовки. Она сварила кофе — крепкий, ароматный, именно такой, какой любила Донован. Затем из холодильника появилась нарядная коробка с макарунами из той самой кондитерской, где девушка брала этот десерт на новый год. Лэйн сервировала стол с почти церемониальной тщательностью: белоснежная скатерть, две тонкие фарфоровые чашки, десертные тарелки, и в центре — ваза с уже расставленными орхидеями. Создав этот маленький островок праздника, она вернулась в спальню. Воздух под одеялом был тёплым и сонным. Лэйн беззвучно проскользнула обратно в постель и, стараясь не потревожить сон любимой, нежно обвила её руками, прижавшись к её спине. Она вдыхала знакомый, родной запах, чувствовала под ладонью ритмичное движение грудной клетки, и на душе у неё было светло и спокойно. Она хотела, чтобы этот день, её день, начался именно так — с тишины, тепла и осознания, что она любима. Лэйн закрыла глаза, растворяясь в этом моменте, готовая проснуться вместе с ней и подарить свой первый, тихий подарок — это утро, приготовленное с любовью. — Донован… — тихо, как кошачье мурлыканье, прошептала Лэйн ей прямо в ухо, прижимаясь ещё теснее к тёплому изгибу её спины. В ответ раздалось лишь сонное, неразборчивое мычание — звук, совершенно несвойственный женщине, которая обычно просыпалась от малейшего шума, мгновенно собранная и ясная. Но сегодня, укрытая в коконе выходного дня и её объятий, она позволяла себе эту редкую, сладкую негу. Лэйн, почувствовав это, улыбнулась и продолжила мягко водить ладонью по её талии, чувствуя под тонкой тканью ночной рубашки каждый знакомый изгиб. — Просыпайся… — настаивал её шёпот, губы касались мочки уха. — Кофе остынет.. — Плевать, — выдохнула Донован, её голос был низким, хриплым от сна и на удивление капризным. Она даже слегка зарылась носом в подушку, как будто пытаясь продлить мгновение. Лэйн тихо рассмеялась от этого непривычного поведения. Её сердце наполнялось нежностью и лёгким торжеством. Она приподнялась на локте и уже нависла над ней, заслоняя мягкий утренний свет. — Моя любимая… — её шёпот стал ещё ласковее. — С днём рождения. Она поцеловала её в висок, затем в уголок закрытых глаз. — Пойдем. Тебе понравится, — звала она, её пальцы теперь нежно поглаживали плечо, затем шею Донован, выписывая невидимые узоры на коже. И тогда, наконец, под её прикосновениями, Донован по-настоящему улыбнулась. Не открывая глаз, её губы медленно растянулись в широкой, беззаботной, по-детски счастливой улыбке. Это была улыбка человека, которого будит не будильник, а любовь, и который никуда не торопится от этого пробуждения. Она потянулась всем телом, как кошка, сладко скрипнув суставами, и лишь потом медленно приподняла тяжёлые веки. В её серых глазах, обычно таких острых, плавала утренняя дымка и тёплое, сонное удовлетворение. Она посмотрела на Лэйн, и в её взгляде не было ни профессорской строгости, ни усталости. Была только она — её девушка, склонившаяся над ней в лучах утреннего света, с сияющими от предвкушения глазами. — Ну, раз ты так настаиваешь… — наконец проговорила Донован, её голос обрёл привычные бархатные нотки, но смягчённые сном и хорошим настроением. — Показывай, что ты там приготовила.  Лэйн, почувствовав, как Донован окончательно сдаётся под её ласками, взяла её за предплечья чуть крепче, но нежно пригвоздила к матрасу не силой, а самой этой близостью. Она наклонилась ещё ниже, и её губы, тёплые и влажные, прильнули к коже на шее женщины. Первый поцелуй был почтительным, второй — уже более смелым, жаждущим. А потом её зубы осторожно, но отчётливо сомкнулись на тонкой коже. Легкий, контролируемый укус. За ним последовал второй, чуть ниже, и третий — у самого основания шеи, где пульс бился учащённо.  Из груди Донован вырвался звук — тихий, сдавленный, сладкий стон, который она, казалось, пыталась проглотить, но не смогла. Она замерла, её тело на мгновение напряглось, а затем обмякло в этой новой, захватывающей беспомощности. Лэйн видела, как ресницы женщины задрожали, как её губы приоткрылись. Она казалась сейчас абсолютно уязвимой, обезоруженной, и — что было самым головокружительным — ей это явно нравилось. — Лэйн… — попыталась протестовать Донован, но её голос, обычно такой командный, звучал надломленно, с придыханием, и был полностью сведён на нет той самой, предательской улыбкой, что играла на её губах. — Там же… ахх… кофе остывает… Но её слова потеряли всякий смысл. Руки Лэйн уже не просто лежали на ней — они действовали. Они скользнули под мягкую ткань ночной рубашки, и её ладони, тёплые и уверенные, нашли упругую грудь Донован, сжали её, ощущая под пальцами учащённое, откликающееся биение сердца. А её губы и зубы не прекращали свою работу на шее, оставляя на коже целый ряд крошечных, горячих отметин — немых свидетельств этого утреннего, медленного, сладкого захвата. Донован не стала больше сопротивляться. Её протест растворился в следующем, более глубоком стоне, когда пальцы Лэйн нашли уже твёрдый, чувствительный сосок. Она запрокинула голову, подставляя шею для новых поцелуев и укусов, её руки, до этого лежавшие беспомощно по бокам, поднялись и впились в белые волосы Лэйн, не отталкивая, а прижимая сильнее. — Ты… невыносима… — выдохнула она, но в её голосе не было и тени упрёка, только хриплое, сдавленное одобрение. Лэйн в ответ лишь прикусила кожу на ключице, заставив её вздрогнуть всем телом. — А ты… обожаю, когда ты такая… — прошептала Лэйн между поцелуями, её губы уже сползали ниже, к вырезу рубашки.  — Всё.. — Прервала её Донован, — к подаркам перейдём вечером, — её голос прозвучал резко, возвращая их в реальность. Но в нём не было холодности — была властная нежность, желание растянуть удовольствие и сохранить контроль над ритмом её же дня. — Как скажешь… — согласилась Лэйн, её голос был низким и бархатным.  Она приподнялась и вместо продолжения ласки наклонилась к её губам. Поцелуй был медленным, невероятно нежным, сладким и… благодарным. Когда они разомкнулись, в воздухе всё ещё висело напряжение, но теперь оно было приятным, полным предвкушения. Донован первой села на кровати, её взгляд скользнул по полуобнажённому телу Лэйн с одобрением и скрытой улыбкой. Она принялась застёгивать пуговицы своей рубашки. — Тогда вставай, — сказала она уже обычным тоном, но в нём звенела лёгкая, игривая нотка. — И показывай мне этот остывающий кофе, ради которого ты меня разбудила. Лэйн рассмеялась, подчиняясь. Они встали с кровати. Утренний свет теперь освещал их по-другому: как пару, начинающую праздничный день с общего, тихого смеха и взаимного понимания. На кухне действительно ждал остывающий кофе, но теперь это не имело значения. Имело значение только то, как их пальцы сплетались, когда они шли по коридору, и как плечо Донован мягко касалось плеча Лэйн. Они вышли на кухню, и взгляд Донован скользнул по сервированному столу. Она не остановилась, но её шаг на мгновение замедлился. На столе, рядом с дымящимся кофе и макарунами, стоял непривычный для этой кухни предмет — букет из белых орхидей.  — Белые, — отметила она, слегка кивнув. — Ты запомнила. Её пальцы, всегда такие уверенные, осторожно, почти благоговейно коснулись лепестка. Затем её внимание переключилось на стол, где стояли кофе и макаруны. Она покачала головой, и на этот раз улыбка расплылась по её лицу полностью — тёплая, чуть смущённая, невероятно мягкая. — И успела ещё за этим сбегать? — спросила она уже с лёгкой, едва заметной ухмылкой в уголке губ. — Успела, — улыбнулась в ответ Лэйн, чувствуя, как на душе теплеет от этой скупой, но настоящей похвалы. Они сели за стол не напротив друг друга, а рядом, плечом к плечу, как будто даже за завтраком им было необходимо это физическое подтверждение близости. Тишину нарушала лишь лёгкая музыка из колонки, которую Лэйн включила на минимальной громкости. Они не говорили о предстоящем вечере в ресторане, не обсуждали планы. Они просто были. Донован отломила кусочек макаруна и, не торопясь, приблизила его к губам Лэйн. В её глазах играла та самая, хитрая и тёплая искорка. Лэйн послушно приоткрыла рот, и сладкий десерт коснулся её языка. Она сомкнула губы, на мгновение прикрыв веки, чтобы ощутить вкус, а её зубы при этом легонько задели кончики пальцев Донован. И она не стала убирать их сразу. Она позволила Лэйн медленно, не отрывая взгляда, облизать подушечки её пальцев. Жест был бесцеремонным, интимным и намеренным. Именно этого она и добивалась. — Вкусно? — спросила Донован с тихой, довольной ухмылкой, её голос был низким. — Очень, — выдохнула Лэйн, её глаза сияли. Затем, не сказав больше ни слова, Лэйн встала и, не отрывая взгляда от Донован, развернулась и села к ней на колени, лицом к лицу. Её ноги мягко обвили бёдра женщины, а руки легли ей на плечи. Весь мир для Донован сузился до этого момента, до неё. Лэйн наклонилась и поймала её губы в поцелуе. Он был жадным, влажным, полным сладкого послевкусия макаруна и накопившейся за утро страсти. Донован ответила ей тем же, её руки мгновенно нашли талию Лэйн и крепко сжали, прижимая к себе, стирая последние сантиметры расстояния. Когда они наконец отстранились, дыхание у обеих было сбитым, а на губах играли одинаковые, счастливые улыбки. — Пойдём, — прошептала Лэйн, касаясь губами её волос у виска. — Буду вручать тебе подарок. Донован улыбнулась — широко, по-настоящему, так, как улыбалась только здесь, с ней. Она легко шлёпнула Лэйн по бедру, давая знак подняться. — Звучит угрожающе, — заметила она, но встала следом, её руки ещё на секунду задержались на талии девушки. Они быстро убрали посуду в раковину — оставив на потом, — и рука об руку вышли в гостиную, где под мягким светом зимнего утра их ждал продолжение её дня рождения, которое обещало быть не менее сладким, чем только что съеденный десерт. Донован устроилась на диване с царственной небрежностью, закинув ногу на ногу и опёршись о подлокотник. Её взгляд, полный тихого любопытства и тёплой усмешки, следил за Лэйн, которая исчезла в спальне. Когда девушка вернулась, пряча что-то за спиной, эта усмешка стала шире. — Я сяду? — тихо спросила Лэйн, останавливаясь перед ней. — Я смотрю, тебе нравится это место, — парировала Донован, но её глаза выдали её: ей это нравилось не меньше. Она убрала ногу, давая место. Лэйн устроилась у неё на коленях и протянула небольшую бархатную коробочку насыщенного синего цвета. Донован сначала подняла на неё взгляд, и в её серых глазах на миг отразилось что-то очень мягкое и глубокое, прежде чем она перевела внимание на подарок. Она открыла его без спешки. Внутри, на чёрном бархате, лежало кольцо. Изящное, безупречное: тонкий серебряный ободок и в центре — тёмно-синий сапфир, холодный и глубокий, как ночное небо. — Лэйн… Спасибо, — выдохнула Донован, и в её голосе прозвучала не просто благодарность, а тихое изумление от того, что её заметили так внимательно. Она аккуратно достала кольцо и надела его на безымянный палец правой руки. Оно село идеально. — Оно подойдёт к твоим любимым серёжкам, — заметила Лэйн, и Донован кивнула. Да, у неё были изящные серьги с сапфирами, которые она надевала в самые важные дни. И Лэйн это подметила. Этот факт тронул её больше, чем стоимость подарка. Донован показала ей руку с кольцом. Лэйн взяла её ладонь, поднесла к своим губам и оставила на тыльной стороне долгий, тёплый поцелуй. — Я тебя люблю, — прошептала Лэйн, прижимая её руку к своему сердцу. — С днём рождения. Донован улыбнулась — но это была уже другая улыбка, тёмная, обещающая. Её свободная рука скользнула под халат Лэйн и крепко обхватила её за талию, заставляя выгнуться в чувственном изгибе. — А я люблю тебя… спасибо, моя милая, — сказала она низким, бархатным голосом, уже приближая губы к её шее. Её губы коснулись кожи, затем зубы слегка впились в неё, вырывая у Лэйн сдавленный стон. Рука Донован поползла от поясницы вверх, к лопаткам, а затем снова вниз, уже ниже, крепче прижимая Лэйн к себе. Та ответила движением бёдер, глубже вжимаясь в неё. — Ты мой подарок, — прошептала Донован прямо в её кожу, её дыхание было горячим. — Как ты так реагируешь… на меня… сводишь меня с ума… Её слова растворились в новом поцелуе — уже не на шее, а на губах, таком же властном и жаждущем, как и её прикосновения. Подарок был принят, оценён и… немедленно начал «оплачиваться» той самой валютой, которая тоже была ценной в их общем мире — взаимным, всепоглощающим желанием. Синий сапфир холодно сверкал на её пальце, пока её руки разогревали кожу Лэйн, отмечая день рождения так, как умели только они. — Это… не всё, — выдохнула Лэйн, ловя дыхание и мягко отстраняя лицо Донован от своей шеи. Та приостановилась, её губы были влажными, а взгляд — затуманенным страстью. Она медленно отвела голову назад, вопросительно подняв бровь. Но в её глазах уже проступала тень понимания и лёгкой тревоги. — Лэйн, — её голос приобрёл знакомые, отчётливые нотки строгости, окрашенные заботой. — Этого и так уже больше чем достаточно. Зачем ты тратилась? Она произнесла это не как упрёк, а почти как материнский вопрос, полный беспокойства о её студенческом бюджете. Лэйн фыркнула, её глаза сияли непоколебимой решимостью. — Нет… — покачала она головой, её пальцы ласково перебирали прядь серебряных волос у виска Донован. — Чтобы показать тебе свою любовь, этого слишком мало. Она притянулась к ней, обвила руками её спину и положила подбородок ей на плечо, уткнувшись носом в волосы. Донован на секунду замерла, затем её руки, до этого властные и требовательные, смягчились. Она обняла Лэйн, ладони легли на её лопатки в успокаивающем, почти покровительственном жесте. — Ошибаешься, — тихо, но очень твёрдо сказала она прямо в её ухо. Её губы коснулись мочки. — Это кольцо… то, что ты его заметила, запомнила… — она сделала паузу, подбирая слова. — Это бесценно. А всё остальное, что ты можешь купить… это просто вещи.  Понимаешь? Мне не нужно больше вещей. Мне нужно… это. Она слегка сжала её в объятиях, подчеркивая свои слова физически. В её голосе не было ни капли недовольства — только глубокая, сокровенная уверенность в том, что сама Лэйн, её внимание, её присутствие — и есть главный и единственно необходимый подарок. Любой другой лишь оттенял его, но не мог заменить. — Перед рестораном… мы пойдём в театр, — выдохнула Лэйн, её слова были поспешными, словно она боялась, что её перебьют. — Я знаю, что не предупреждала тебя, но… я видела, что ты смотрела афишу на планшете, и сегодня как раз… Она не успела договорить. В следующее мгновение мир перевернулся. Сильные руки подхватили её, перевернули, и мягкая обивка дивана приняла её спину. Сверху на неё опустилась Донован, всем весом, всей своей внезапной, стремительной реакцией. Она прижала Лэйн к дивану, обездвижив своим телом, и прежде чем девушка успела опомниться, её губы уже были захвачены. Жаркий, влажный, почти яростный поцелуй, полный чего-то большего, чем страсть — удивления, восторга и той самой, запретной радости от нарушенного правила. Донован двигалась в такт её губам, её язык требовал ответа, и Лэйн безоговорочно отдалась этому потоку. Донован прикусила её нижнюю губу, не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы перехватить дыхание и вырвать из груди Лэйн тихий, сдавленный стон. Это было и наказание за самодеятельность, и… одобрение. Самый искренний её комплимент. Отстранившись всего на сантиметр, Донован посмотрела на неё сверху вниз. Её глаза горели тёмным огнём, а губы были опухшими от поцелуя. — Ты… невыносимая выдумщица, — прошептала она, и её голос дрожал от смеси упрёка и невероятного удовольствия. — И наблюдательная до безобразия. Она снова поцеловала её, уже мягче, но не менее властно. Театр. Кто бы мог подумать. И кто бы мог подумать, что это спонтанное нарушение всех её правил вызовет в ней такой взрывной, радостный отклик. Возможно, именно в такие моменты она и любила её больше всего. Халат Лэйн распахнулся одним резким, нетерпеливым движением Донован, обнажив гладкую, бледную кожу. Воздух в комнате казался прохладным на её обнажённом теле, но это ощущение тут же сменилось волной жара от взгляда и прикосновений женщины. — Боже, девочка… — прошептала Донован, и её голос прозвучал низко, с хриплой ноткой чистейшего восхищения и одобрения. Её взгляд скользнул по обнажённой груди, животу, ниже… — Даже не удосужилась надеть бельё… Она произнесла это не как упрёк, а как констатацию факта, который сводил её с ума. Её пальцы впились в талию Лэйн, прижимая её ещё сильнее к дивану, утверждая своё владение. — Ты сегодня слишком послушная, не находишь? — продолжала она, её губы уже скользили по ключице, оставляя горячие следы, двигаясь к груди. — Мне нравится… Её губы нашли одну грудь, а пальцы — другую, сжимая и лаская с той самой, уверенной силой, которая заставляла Лэйн выгибаться и издавать прерывистые, хриплые звуки. Все её сюрпризы обернулись против неё же — или, скорее, привели её именно туда, куда она в глубине души и надеялась: в объятия властной, восхищённой и абсолютно потерявшей от неё голову Донован.  Донован привстала на коленях, её силуэт нависал над Лэйн в полумраке гостиной. Она смотрела на неё сверху вниз, и в её глазах бушевала буря — властная, тёмная, бесконечно влекущая. Лэйн лежала под ней, её взгляд, полный наигранной невинности, искал ответ в её лице. Её грудь высоко вздымалась, а всё тело мелко дрожало в предвкушении. Медленным, почти ритуальным жестом Донован сняла только что подаренное кольцо с правой руки и надела его на безымянный палец левой. Металл холодно блеснул. Затем её внимание, тяжёлое и неотвратимое, вернулось к Лэйн. — Перевернись, — прозвучало тихо, но с той стальной интонацией, что не оставляла места для вопросов. — И сними ты уже этот халат. Лэйн, не сводя с неё глаз, послушно стянула халат с плеч, и ткань бесшумно соскользнула на пол. Затем она медленно перевернулась на живот, её спина, гибкая и бледная, вытянулась перед Донован. Женщина не заставила себя ждать. Её ладони, тёплые и властные, мгновенно нашли её бёдра, обхватили их и мягко, но уверенно приподняли таз Лэйн. Та инстинктивно подогнула колени, встав на них, и её тело прижалось к низу живота Донован, которая теперь стояла на коленях сзади. Поза была полной капитуляции и безоговорочного доверия. — Умница… — прошептала Донован прямо в её ухо, её губы коснулись затылка, и её руки поползли вверх по бокам, к груди Лэйн, чтобы сжать её, ощутить учащённое биение сердца под грудной клеткой. Затем она снова наклонилась, её губы почти коснулись уха. — Ты же будешь тихой, правда, милая? — её шёпот был горячим, влажным и полным скрытой угрозы сладкого наказания. Лэйн не ответила. — Молодец… — протянула Донован с одобрением, и её руки вернулись на бёдра Лэйн, теперь уже не просто держа, а фиксируя, готовя к тому, что последует. Её собственное дыхание участилось, и в тишине комнаты, нарушаемой лишь их прерывистыми вздохами, напряжение достигло пика. Она была готова принять свой следующий подарок. Два её пальца, тёплые и влажные, коснулись самой чувствительной, скрытой плоти Лэйн. Девушка вздрогнула всем телом, как от разряда. — Руки. — Скомандовала Донован. Лэйн через силу переместила из за спину, понимая, что от неё хотят. Женщина моментально прижала запястья к спине девушки, удерживая. Затем, не торопясь, с той самой хирургической точностью и бесконечным терпением, Донован ввела их внутрь. Движение было осторожным, но неумолимым, растягивая, заполняя. И из груди Лэйн вырвался звук — громкий, протяжный, почти печальный вопль облегчения и потрясения. Это был крик полной, абсолютной капитуляции перед этим проникновением, перед этой властью, перед этой невыносимо сладкой болью и наслаждением. Она закусила губу, пытаясь заглушить следующий звук, но её тело, выгнутое в дуге, уже жило своей собственной, дикой жизнью, полностью отданной на волю женщины позади неё. Донован не стала ждать, пока эхо того стона утихнет. Она замерла всего на секунду, давая Лэйн привыкнуть к ощущению, к этой внезапной, глубокой полноте. Затем её пальцы начали двигаться. Сначала медленно, почти неощутимо, просто меняя угол внутри, находя самые чувствительные места. Лэйн издала новый звук — тихий, прерывистый всхлип, когда Донован надавила вверх, на ту самую, известную ей точку. Её бёдра дёрнулись непроизвольно. — Тише, — прошептала Донован, но её голос был хриплым от собственного возбуждения. — Я же просила. Но её действия противоречили её словам. Она ускорилась. Её пальцы стали двигаться увереннее, глубже, с отточенным ритмом, который она знала так хорошо. Движения были не просто механическими — они были целенаправленными. Каждый толчок, каждый поворот запястья был рассчитан на максимальную реакцию. Её рука крепче впилась в запястья Лэйн, удерживая её на месте, не давая вырваться от нарастающей волны ощущений. Лэйн уже не могла молчать. Из её сжатых губ вырывались тихие, сдавленные стоны, смешанные с её собственным тяжёлым дыханием. Она вжималась лицом в подушку, пытаясь заглушить себя, но её тело было громче любых попыток сохранить тишину. Каждый мускул был напряжён, спина выгнута, а пальцы ног судорожно цеплялись за ткань дивана. Донован наблюдала за этой картиной, и её собственное дыхание становилось всё более прерывистым. Видеть такую сильную, умную девушку полностью разобранной, доведённой до такого состояния её же руками… это было мощнейшим афродизиаком. Она наклонилась, прижалась губами к влажной от пота коже между лопаток Лэйн и провела языком по позвоночнику. — Вот так… — прошептала она прямо в её кожу. — Вот так ты вся отдаёшься мне. Моя девочка. Моя умница. Её пальцы внутри снова изменили ритм, становясь быстрее, жёстче, почти безжалостными. Она чувствовала, как Лэйн приближается к краю, как её внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься вокруг её пальцев. Дыхание Лэйн превратилось в частые, отрывистые вздохи, в паузах между которыми слышались обрывки её имени и чего-то ещё. Она была на грани, потеряв дар речи. И тогда Донован просто увеличила всё. Присутствие. Полноту. Она вошла в неё чуть глубже, замедлила движение до мучительного, тягучего темпа, который не давал расслабиться ни на миг. Она не вела её к финалу — она держала её в нём, растягивая пиковое напряжение. — Дыши, — приказала она низко, прямо в ухо, и это было единственным руководством. Лэйн попыталась. Её тело вздрогнуло серией мелких, беспомощных конвульсий — не оргазм, а предвестники, которые не приносили облегчения, а только разжигали отчаяние. Слёзы выступили у неё на глазах от невозможности выдержать это. И только когда Донован почувствовала, что та вот-вот сорвётся в неконтролируемую дрожь, она отпустила контроль. Её пальцы заработали с новой, освобождающей силой, и Лэйн наконец рухнула в пучину. Это был не взрыв, а обвал — глубокий, сокрушительный, выворачивающий всё нутро. Звук, который она издала, был беззвучным криком, целиком ушедшим в подушку и в судорожные движения её плеч. Когда последние волны отступили, оставив после себя лишь тихую, беспомощную дрожь, Донован медленно вывела свои пальцы. Второй рукой она перевернула Лэйн, и когда их глаза встретились, женщина демонстративно облизала пальцы. Она опустилась рядом, обняла девушку за талию со спины и притянула к себе, чувствуя, как напряжённое тело постепенно обмякает. Она провела ладонью по её мокрым от слёз и пота вискам. Лэйн лежала, не двигаясь, лишь её грудь высоко вздымалась. — Ты… я не знаю, как ты это делаешь, — прошептала Лэйн, её голос был хриплым и полным немого изумления. Она лежала, прижавшись спиной к груди Донован, всё ещё чувствуя эхо судорог в мышцах. — Контролируешь… и знаешь моё тело лучше меня. Донован, чьи руки всё ещё обнимали её за талию, тихо усмехнулась. Это был не гордый смех, а скорее сдержанный, глубокий звук удовлетворения. — Это не контроль, — поправила она тихо, её губы коснулись уха Лэйн. — Это внимание. — Она сделала паузу, позволяя слову повиснуть в воздухе. — Твоё тело говорит мне всё, что нужно знать. Она провела ладонью от её живота к груди, чувствуя под пальцами быстрое, но постепенно успокаивающееся биение сердца. — А что до знания… — Донован продолжила, её голос приобрёл лёгкий, почти научный оттенок, который всегда появлялся, когда она говорила о чём-то, что её по-настоящему увлекало. — Каждое тело — это уникальная карта. Со своими триггерами, зонами чувствительности, порогами. Изучить её — это самый увлекательный исследовательский проект. Особенно, — её голос снова смягчился, став интимным шёпотом, — когда объект исследования так… отзывчив и прекрасен. Лэйн вздохнула, этот смесь лести и искреннего, почти клинического интереса сводила её с ума.  — Ну всё… — Лэйн с преувеличенной обидой закрыла глаза, но её губы дрожали от сдерживаемой улыбки. — Опять ты со своей биологией… Нет бы просто сказать, что ты меня любишь. Тишина повисла на секунду. Затем Донован рассмеялась — негромко, глубоко, от всего сердца. — Хорошо, — сказала она, и её голос приобрёл ту самую, невероятную мягкость, которую Лэйн слышала только в самые сокровенные моменты. — Отставим нейротрансмиттеры, окситоцин и прочие префронтальные коры. Она повернула Лэйн к себе, заставив её открыть глаза. И посмотрела на неё так пристально и прямо, что у девушки перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — произнесла Донован с такой кристальной, бескомпромиссной ясностью, будто озвучивала закон природы. — Люблю, когда ты смеёшься над моими шутками, которые никто не понимает. Твоё упрямство за работой. Люблю, когда ты вся дрожишь подо мной, как сейчас. Твой ум, который не боится со мной спорить. Твою глупость, из-за которой мы ссоримся. Твоё молчание и твои слова. Люблю просто то, что ты есть. И тот факт, что ты здесь, со мной, — это самое необъяснимое и самое важное открытие в моей жизни. Достаточно биологии? Лэйн смотрела на неё, и слёзы снова навернулись ей на глаза, но на этот раз — тихие, светлые. — Достаточно, — прошептала она, обнимая её. — Больше чем достаточно. Но… можешь иногда и с биологией. Мне… нравится, когда ты говоришь как профессор.  Донован снова усмехнулась, уже над её ухом. — Тогда я буду чередовать эти слова с лекциями о роли дофаминовых путей в формировании привязанности. — Идеально, — засмеялась Лэйн, прижимаясь к ней, чувствуя, как её сердце наполняется чем-то тёплым, тяжёлым и абсолютно цельным. — А ты? — спросила её Донован, и в её голосе, обычно таком уверенном, прозвучала лёгкая, едва уловимая тень нетерпения. Она была учёным, привыкшим к немедленным результатам, к обратной связи. Молчание Лэйн, даже секундная пауза, казалось ей пустотой, которую нужно было немедленно заполнить. Она не выносила неопределённости, особенно здесь, особенно в этом. И Лэйн это понимала. Она видела, как напряглись мышцы на руке, всё ещё лежавшей у неё на животе. Видела тот самый, требовательный огонёк в её глазах. Она не заставила её ждать. — А я люблю тебя, Донован, — ответила она, и её голос был твёрдым, ясным, без тени сомнения. Она повернулась к ней лицом, чтобы та видела её глаза. — Всю. Очень сильно. Её любовь не была разложена по полочкам — она была цельным, всепоглощающим чувством, которое не нуждалось в анализе. — Всю, — повторила Лэйн и раскрыла глаза шире для убедительности, как будто это было важно. — Со всеми твоими правилами, строгостью, сигаретами у окна, твоим умом, который пугает и восхищает, и твоей уязвимостью, которую вижу только я. Всю. Её слова, такие простые и такие всеобъемлющие, достигли цели. Напряжение в теле Донован растаяло. Она наклонилась и поцеловала её — долго, медленно, сладко, как будто запечатывая это признание, делая его своей собственностью. — Нам пора собираться в театр, — констатировала Лэйн, её голос прозвучал уже более собранно, хотя в нём ещё вибрировала приятная усталость. Донован кивнула, коротко и деловито. Она легко поднялась с дивана, протянула руку Лэйн и помогла ей встать. Они пошли в душ вместе, как делали это уже много раз. Под струями тёплой воды они молча мыли друг друга — движения были практичными, но не лишёнными ласки. Донован намылила Лэйн спину длинными, плавными движениями, а та, в свою очередь, осторожно смыла с её серебряных волос остатки шампуня, не пропустив ни одной пряди. Здесь, в шуме воды, в облаке пара, не нужно было слов. Они готовились выйти в мир, где снова станут профессором и студенткой, и этот совместный душ был последним уголком их истинной, ничем не ограниченной близости.

***

Атмосфера в фойе театра была пронизана сдержанным шиком и тихим гулом предвкушения. Воздух пах старым деревом, бархатом и дорогими духами. И среди этой изысканной толпы они были совершенством. Донован впервые на памяти Лэйн выбрала не строгий костюм, а платье. Длинное, тёмно-синее, из тяжёлого бархата, оно падало мягкими складками, подчёркивая её высокую, стройную фигуру с царственной простотой. К нему — те самые серебряные серьги с сапфирами и новое кольцо на правой руке. Она казалась владелицей этого места, холодной, недоступной и невероятно красивой. Лэйн, следуя её дресс-коду, надела белые, идеально сидящие брюки и синюю атласную рубашку, которая переливалась при свете люстр. Они идеально дополняли друг друга. Сдав пальто в гардероб, они на секунду задержались среди мраморных колонн. И тогда Донован, окинув быстрым, оценивающим взглядом обстановку, сделала движение, стремительное и незаметное для посторонних. Её рука обвила талию Лэйн и притянула её к своему боку на одно короткое, но выразительное мгновение. Её губы почти коснулись уха девушки. — Ты выглядишь восхитительно, — прошептала она, и её голос был низким, бархатным, полным скрытого обладания. — Не отходи от меня ни на шаг. И прежде чем Лэйн успела что-то ответить, рука исчезла, а Донован уже смотрела куда-то в сторону лестницы, её лицо вновь стало безупречно спокойным. Но приказ, больше похожий на просьбу, повис в воздухе. Лэйн, всё ещё чувствуя тепло её прикосновения через тонкую ткань, улыбнулась. Она наклонилась чуть ближе, как будто убирала несуществующую пылинку на её плече, и прошептала в ответ: — А ты выглядишь как богиня. Которой я буду сегодня поклоняться всю ночь… Её зелёные глаза встретились с серыми, полными того самого, тёмного огня, который она знала так хорошо. В ответ Донован ущипнула её за бок — быстро, по-домашнему, жест, совершенно неуместный в этом величественном месте. Игривая, почти озорная улыбка тронула её губы, полностью сметая маску холодной элегантности. В этот миг она была не профессор Донован в театре, а просто женщиной, которой явно нравился её день рождения, её наряд, её компания и эта тайная, волнующая игра на публике. Пьеса «Мастер и Маргарита» была замечательной, затягивающей в свой вихрь мистики и иронии. Но для Лэйн главное действие разворачивалось не на сцене, а в бархатном кресле рядом. В полной темноте зала Донован позволяла себе то, что в любом другом публичном месте сочла бы верхом безрассудства. Её рука, сначала просто лежавшая на подлокотнике, через некоторое время осторожно, почти невесомо, опустилась на бедро Лэйн. При этом голова женщины была неподвижна, её профиль чётко вырисовывался в отсветах софитов, а взгляд, казалось, был полностью поглощён игрой Воланда. Лэйн замирала, чувствуя, как всё её тело напрягается от этого дерзкого, скрытого прикосновения. Донован ощущала эту дрожь под ладонью, и её, судя по едва заметному изгибу губ, это забавляло.  На третий раз этих беспощадных действий её пальцы продвинулись уже слишком высоко, к самой внутренней стороне бедра. Лэйн не выдержала. Она выдохнула сквозь зубы, горячий, прерывистый звук, и наклонилась к её уху. На лице Донован, освещённом мерцающим светом со сцены, было выражение блаженного, почти сонного спокойствия и лёгкой, довольной улыбки. — Донован, прекрати, — прошептала Лэйн, её голос дрожал от смеси возмущения и возбуждения. Пальцы женщины не убрались. Они лишь замерли, а большой палец начал медленно, гипнотически водить по ткани брюк. Затем наклонилась Донован. Её губы почти коснулись уха Лэйн, и её шёпот был таким же тихим, но неумолимым: — Не-а. Ты же привела меня сюда, в людное место. Терпи, дорогая. Лэйн зажмурилась от бессильной ярости и наслаждения. — Ты невыносима. Больше не буду устраивать тебе сюрпризов, — выдохнула она, но её тело предательски выгнулось навстречу ладони. В ответ ладонь Донован сильнее вжалась в её ногу, а затем снова поползла вверх, на этот раз надавив пальцами чуть ощутимее, обещая и угрожая одновременно. — Ну разве тебе это не нравится, котёнок? — нарочито-жалобно, с притворной невинностью прошептала Донован в ответ. От этого слова, сказанного таким тоном в полумраке театра, по всему телу Лэйн пробежали мурашки, а в низу живота сжалось что-то горячее и тугое. Она больше не сказала ни слова. Она просто закрыла глаза, откинулась на спинку кресла и сдалась, позволив волне запретного, публичного возбуждения накрыть себя с головой, боясь, что любой её звук или движение привлечёт ещё больше внимания к этому тлеющему под бархатом скандалу. А Донован, удовлетворённая, убрала руку лишь тогда, когда в зале зажёгся свет на антракт, её лицо снова стало безупречно-спокойным, будто ничего и не было.

***

В ресторане царила атмосфера тихой роскоши. Тёмно-бирюзовые стены поглощали свет, а тёплые огоньки свечей отражались в чёрном лакированном дереве столов. Тихая, меланхоличная мелодия фортепиано струилась по залу. Когда они сели, официант с безупречной почтительностью появился у их стола и через минуту принёс два блюда и два бокала вина — всё, без меню, без вопросов. Донован, устраиваясь на мягком диване поудобнее, изогнула бровь. В её глазах промелькнуло удивление, смешанное с одобрением. — Ты выбрала всё заранее? — спросила она, и в её голосе, кроме привычной аналитической нотки, прозвучала редкая, тёплая благодарность. — Да, — просто ответила Лэйн, её улыбка стала чуть шире. — М-м, а если мне что-то не понравится? — Донован прищурилась, откровенно флиртуя, перебирая столовые приборы. Её взгляд скользнул по Лэйн, оценивающе и игриво. — Накажешь за это свою глупую студентку, — прошептала Лэйн в ответ, наклоняясь чуть ближе через стол. Донован тут же резко, но почти неслышно цыкнула, её глаза мгновенно метнулись по сторонам, сканируя, не слышал ли кто. — Веди себя прилично. — прошептала она сквозь зубы, но в её голосе не было злости. — Мы здесь не как пара, к сожалению. Подруги… или, может, родственницы. И близко не произноси этих слов. Поняла? Лэйн закусила губу, пытаясь скрыть улыбку, и кивнула. Но через секунду её глаза снова сверкнули озорством. — Как скажешь… мамочка, — выпалила она тихим, но отчётливым шёпотом. Глаза Донован расширились, а по её щекам разлился яркий, совершенно непривычный румянец, хорошо видимый даже в приглушённом свете. Она замерла, ошеломлённая.  Лэйн не смогла сдержать короткий, счастливый смешок. — Это, наверное, второй раз, когда я вижу твой румянец так… выразительно, — прошептала она, её глаза сияли торжеством. Донован ничего не сказала. Она молча встала с дивана, её движения были резкими и собранными. — Я в уборную, — отрезала она ледяным тоном, который, однако, не мог скрыть смущения. И, не глядя на Лэйн, быстро и прямо прошла между столиками. Когда профессор Донован, поправив серебряную прядь у виска, встретила в зеркале собственное отражение, дверь женской уборной с тихим, но намеренным скрипом отворилась. Лэйн вошла бесшумно. Её шаги по кафельному полу были быстрыми и лёгкими. Прежде чем Донован успела повернуть голову, Лэйн уже была рядом. Её рука, тёплая и уверенная, легла на талию женщины поверх тонкой ткани платья, заставив ту на мгновение застыть. «Кто-то может войти», — промелькнуло автоматической мыслью в голове Донован. Но Лэйн уже окинула взглядом пространство. Кабинки с дверьми, распахнутыми настежь, пустые раковины, тишина, нарушаемая лишь ровным гудением вентиляции. Они были одни. И тогда Лэйн, не дожидаясь разрешения, приподнялась на носочках. Её губы, подкрашенные тёмно-бордовой помадой  прикоснулись к обнажённой ключице женщины. Поцелуй был влажным, чуть липким оттиском страсти, сознательно оставленным на этой идеально чистой, запретной территории. Донован замерла, её взгляд в зеркале изменился. Из отстранённого он стал пристальным, оценивающим. Она видела, как её собственные зрачки расширились на долю секунды, прежде чем в них вспыхнул тот самый, тёплый и опасный огонёк. Губы её дрогнули, прежде чем сложиться в едва заметную, кривую ухмылку. — Замечательно, — произнесла она, и её голос в тишине уборной прозвучал низко, бархатно, без тени раздражения. Она медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, повернула голову. Её взгляд, тяжёлый и пронзительный, нашёл в зеркале глаза Лэйн, сверкающие смесью дерзости и страха. — Что мне с тобой делать, проказница? Слово ударило Лэйн, как электрический разряд. Её собственные глаза расширились, зрачки поглотили зелёную радужку. По спине, от копчика до самых плеч, пробежала волна мурашек — не от страха, а от чего-то острого, щекочущего, невероятно притягательного. Этого прозвища не было в их скудном словаре ласковых слов. — Я не поняла, — выдохнула Лэйн, её голос чуть дрогнул, — сегодня твой день рождения или день нестандартных кличек? Донован рассмеялась. Коротко, глухо, и этот звук, непривычный в публичном пространстве, был для Лэйн слаще любой музыки из ресторанного зала. В нём слышалось и одобрение, и обещание последствий. — Расслабься, — сказала профессор, и её тон сменился с игривого на властно-нежный. Она наклонилась, сокращая расстояние между ними. Её рука отодвинула пряди волос, перемещая их на спину. Её губы нашли чувствительную кожу на шее Лэйн, и затем она подарила ей острый, точный укус. Достаточно сильный, чтобы вызвать лёгкую, сладкую боль и волну жара, разливающегося по всему телу, но рассчитанный так, чтобы не оставить видимого следа. Её зубы сомкнулись и разжались, а язык скользнул по тому месту, сглаживая, будто стирая улику. Затем Донован отстранилась. Её взгляд скользнул к отражению в зеркале, к тому самому красному пятну на своей ключице. Удовлетворённая усмешка тронула её губы. Она подняла палец, коснулась им следа помады и, не сводя с Лэйн глаз в зеркале, медленно, почти ритуально, стерла его. Яркий красный мазок растянулся и исчез на кончике её пальца, оставив кожу чистой, но память о дерзости — живой. — Пойдем, — сказала она, уже обычным, слегка командным тоном, как будто ничего и не произошло. Но её рука, опускаясь, нашла руку Лэйн и сжала её на долю секунды прежде чем отпустить. И они вышли из уборной — профессор Донован, безупречная и невозмутимая, с лёгким, едва уловимым блеском в глазах, и Лэйн, с горящими щеками и пульсирующим на шее невидимым знаком, чувствуя, как каждое её нервное окончание поёт от осознания этой совершенной близости. Вечер действительно был волшебным. Ужин прошёл под аккомпанемент тихой музыки и звонов бокалов, в облаке взаимного восхищения и лёгкого, праздничного опьянения от вина и друг друга. Когда счёт, оплаченный Лэйн заранее, был закрыт без лишних слов, Донован ощутила странное, непривычное чувство. Она — человек, всегда держащий контроль в своих руках, планирующий каждый шаг, — сегодня была полностью обезоружена. Её вели, её угощали, о ней заботились и дарили подарки. И эта сдача позиций, вместо того чтобы тревожить, наполняла её глубоким чувством безопасности и благодарности. В прихожей ресторана, где витал запах дорогой кожи и зимней стужи, Лэйн взяла с вешалки её чёрное пальто. Она встряхнула его, помогая Донован надеть. В этот момент, глядя на её профиль, освещённый мягким светом бра, Лэйн вдруг задумалась. Её брови слегка сдвинулись. — Подожди, — тихо сказала она, задерживая ладонь на плече женщины. — А сколько тебе исполнилось-то? Вопрос, такой простой и внезапный, прозвучал немного по-детски, смущённо. Как будто за всем этим великолепием, подарками и планами она вдруг осознала, что празднует не абстрактный «день рождения», а конкретную дату в жизни любимого человека. Донован рассмеялась. Негромко, от всего сердца. Она взяла со следующей вешалки пальто Лэйн, развернула его и встала позади девушки. — Поехали домой, — прошептала она, её губы почти коснулись её уха, а руки помогали надеть рукава. Дыхание было тёплым и слышным только для них двоих. — Расскажу. Они вышли на промёрзшую улицу. Фонари отбрасывали на снег длинные, переплетающиеся тени. В машине пахло холодом, кожей и её духами — знакомый, успокаивающий коктейль. Донован завела мотор, но не тронулась с места сразу. Тёплый воздух начал наполнять салон. Она повернулась к Лэйн, сидевшей на пассажирском сиденье. В полумраке, подчеркнутом приборной панелью, её черты были мягче, чем когда-либо. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась щеки Лэйн. Кожа под её прикосновением была холодной от мороза, но мгновенно ответила теплом. Их взгляды встретились. В серых глазах Донован не было ни насмешки, ни усталости. Была глубокая, спокойная, невероятно тёплая серьёзность. — Милая, — начала она, и её голос был тихим, но каждое слово звучало отчётливо, как будто выверенное и выстраданное. — Спасибо тебе… Она сделала небольшую паузу, давая этим словам проникнуть в самое сердце. — Это лучший день рождения. — Она произнесла это с абсолютной убеждённостью. Не «один из лучших», а именно лучший. — Никто никогда не заботился обо мне так. Её пальцы мягко провели по линии скулы Лэйн. — Ты настолько внимательна ко мне, что это… — она искала нужные слова, и нашла их, — заставляет меня влюбляться больше. Признание, вырвавшееся наружу, повисло в тёплом воздухе салона. Оно было даже сильнее, чем «я люблю тебя». Оно говорило о процессе, о движении, о том, что чувство не статично, а растёт, углубляется с каждым её жестом, каждым проявлением заботы. — Спасибо, дорогая. Я это очень ценю. И прежде чем она смогла закончить мысль или Лэйн успела придумать ответ — какой мог быть ответ на такие слова? — губы девушки уже нашли её. Лэйн притянулась к ней через разделяющее их пространство, обхватив её шею руками, и соединила их губы в поцелуе. Это был благодарный и счастливый поцелуй. Глубокий, медленный, безмолвный ответ на всё сказанное. В нём была и любовь, и обещание заботиться всегда, и немое «я тоже влюбляюсь в тебя с каждым днём всё сильнее». Он длился недолго, но в нём было всё. Когда они разомкнулись, их лбы остались соприкасаться. Дыхание смешалось, тёплое и неровное. Никаких слов больше не нужно было. Ответ был дан. И обещание — тоже. Только тогда Донован мягко отстранилась, её губы тронула та самая, счастливая, чуть усталая улыбка. Она повернулась к рулю, включила передачу, и машина плавно тронулась с места, увозя их домой.  Они доехали до дома в тишине, но это была насыщенная, тёплая тишина взаимопонимания. В прихожей, ещё пахнущей морозом, они помогли друг другу раздеться — движения замедленные, почти ритуальные, больше похожие на продолжение ласки, чем на бытовой ритуал. Донован накинула свой чёрный шёлковый халат, и ткань мягко обвила её тело, шелестя при каждом движении. Лэйн, как и в их первый вечер, надела свою розовую майку и мягкие шорты — домашний, уязвимый вид, контрастирующий с её поступками. Донован сидела за своим столом в кабинете. Она раскладывала по папкам распечатанные материалы, её пальцы двигались быстро и точно. Работа никогда не ждала, даже в день рождения. Закончив, она откинулась в кресле, взяла телефон и стала пролистывать поздравления — сухие, официальные сообщения от коллег, редкие строчки от дальних родственников. Её лицо было спокойным, отстранённым, пока её внимание не выхватило из периферии движение. Лэйн вышла из ванной и бесшумно зашла в кабинет, ступая босиком по тёмному паркету. Она подошла к креслу, и тень её легла на стол. Донован подняла глаза, и в её взгляде мгновенно растворилась деловая сосредоточенность, сменившись тёплым, ожидающим вниманием. Она повернула кресло, чтобы было просторанство, и Лэйн наклонилась. Их губы встретились в лёгком, сладком поцелуе, пахнущем её зубной пастой и табаком. — Убирай… — прошептала Лэйн, её губы коснулись уголка рта Донован. Та ухмыльнулась, кривизна губ выдавала и усталость, и растущее любопытство. Без лишних слов она отложила телефон на стол с тихим стуком. Она уже собралась подняться, чтобы встретить её в полный рост и переместиться в спальню, но Лэйн мягко положила ладонь на её плечо. Лёгкое, но неоспоримое давление. «Останься. Здесь». Донован замерла, лишь вопросительно вскинув бровь. В её глазах промелькнул огонёк вызова. Лэйн, не сводя с неё глаз, медленно, почти небрежно, развязала пояс её шёлкового халата. Ткань мягко расступилась, обнажив бледную кожу, тонкую линию ключиц, изгиб груди. И тогда Лэйн, всё так же глядя ей прямо в глаза, опустилась на неё верхом. Их тела соприкоснулись, и разряд пронзил их обеих — резкий и острый. Это была чистая физиология, химия, мгновенная искра, пробежавшая от точки соприкосновения до самых кончиков пальцев. Донован резко вдохнула, её пальцы впились в подлокотники кресла, суставы побелели. Лэйн вздрогнула всем телом, её глаза на миг закрылись, а затем распахнулись ещё шире, полные изумления и триумфа. Лэйн взяла её лицо в ладони — нежно, но с непоколебимой уверенностью, и притянула к себе. Поцелуй, который последовал, не был продолжением нежности. Он был жарким, влажным, почти яростным.  Руки Донован наконец пришли в движение. Они проскользнули по бокам Лэйн, ощутив под тонкой тканью майки каждый изгиб её талии, каждое ребро. Прикосновение было твёрдым, властным, и Лэйн моментально выгнулась в ответ, глубже вжимаясь в неё, стирая и без того ничтожную прослойку между их телами. Затем ладони Донован, тёплые и сильные, скользнули под розовую майку. Девушка почувствовала холодный металл кольца на своём теле. Руки женщины нашли грудь Лэйн, уже твёрдую и отзывчивую, и начали ласкать её — не с нежностью, а с хирургической точностью и силой. Большие пальцы кружили вокруг сосков, а ладони сжимали, заставляя Лэйн оторваться от поцелуя с резким, хриплым вздохом. Но Донован не позволила ей уйти. Она снова поймала её губы, их дыхание смешалось в прерывистый, общий ритм. И тогда Лэйн прикусила нижнюю губу Донован — не сильно, но достаточно ощутимо, с тем самым, выверенным давлением, которое сводило с ума её саму. Из груди Донован вырвался первый, тихий, сдавленный стон. Звук был негромким, почти неслышным, но в тишине кабинета, нарушаемой лишь их дыханием, он прозвучал оглушительно. Лэйн почувствовала этот звук не только ушами, а всем телом — как вибрацию на губах, как ответный спазм в низу собственного живота. Она углубила поцелуй, теперь уже облизывая, лаская место, которое прикусила, впитывая этот стон, этот вкус уязвимости, как самую важную победу.  Оторвавшись от её губ, Лэйн не стала отдаляться. Она сместилась ниже, словно следуя по невидимой карте, ведущей к самым уязвимым местам. Её губы, влажные и горячие, прильнули к шее Донован, к тому самому месту, где пульс отбивал частую, нервную дробь. Она начала с долгих, медленных поцелуев, растягивая момент, чувствуя под губами лёгкую дрожь. Затем к ласке добавились лёгкие, точные укусы — чтобы обозначить присутствие, оставить невидимые, но ощутимые следы своего владения. При каждом таком прикосновении Донован вздрагивала — всем телом, неконтролируемо, и с её губ срывались тихие, прерывистые звуки, больше похожие на всхлипы. Её руки, до этого блуждавшие, закрепились на спине Лэйн. Хватка была сильной, почти болезненной — это был жест одновременно и объятия, и удержания. Как будто она боялась, что девушка отступит, или, наоборот, что сама потеряет опору в этом водовороте ощущений. Пальцы впивались в ткань майки, чувствуя под ней напряжённые мышцы. Ладони Лэйн скользили по трепещущему, втянутому животу Донован, чувствуя, как под кожей играют каждое её дыхание, каждый подавленный стон. Пальцы выписывали медленные круги, а затем поднимались выше, к груди. Здесь её прикосновения изменились — стали нежными, почти благоговейными. Она ласкала упругую грудь через тонкий шёлк халата, а затем, найдя край ткани, осторожно проскользнула под него. Контакт кожи с кожей заставил Донован выгнуться ещё сильнее, её голова запрокинулась на спинку кресла. — Всё… — выдохнула она, и её голос был хриплым, срывающимся, полным немой мольбы. — Спускайся… Эти слова, вырвавшиеся сквозь стиснутые зубы, были для Лэйн и руководством к действию, и высшей похвалой. Она медленно, не торопясь, соскользнула с её колен, опускаясь на ковёр перед креслом, между её раздвинутых ног. Лэйн, всё ещё стоя на коленях на мягком ковре, крепче взяла её за бёдра. Её пальцы впились в упругую плоть, и она мягко, но настойчиво раздвинула ноги женщины ещё шире. Она опустила голову и начала оставлять поцелуи на внутренней поверхности её бёдер, медленно перемещаясь от одной ноги к другой. Каждое прикосновение губ к этой невероятно чувствительной коже заставляло мышцы под ней резко сжиматься и дёргаться. Воздух наполнялся прерывистыми, хрипыми вздохами Донован. — Лэйн... — её голос прозвучал снова, уже не просяще, а с оттенком отчаяния, почти мольбы. Это было выше её сил — эта медленная, изощрённая пытка. Тогда девушка приподнялась, оторвав губы от её кожи. Её глаза, тёмные и сияющие, встретились с затуманенным взглядом женщины. Она переместила руку с бедра вверх, к тому месту, где тонкое кружево белья скрывало её от глаз. Но вместо того чтобы снять его, Лэйн лишь положила ладонь поверх ткани и начала поглаживать. Движения были лёгкими, почти неощутимыми, но они воздействовали прямо на самую чувствительную точку, лишь усиливая и без того невыносимое, тлеющее желание. — Твою... Лэйн! — прошипела Донован сквозь стиснутые зубы. Её пальцы снова впились в подлокотники, суставы побелели. В её голосе прозвучала ярость, но в ней не было злости — только оголённое, животное нетерпение. — О, это просто ответ на театр, ничего личного, — парировала Лэйн, её губы растянулись в дерзкой, торжествующей ухмылке. И в тот же миг её пальцы, до этого скользившие по поверхности, нашли край белья и проникли под него. Но и теперь она не торопилась. Её пальцы коснулись уже влажной, горячей кожи, но продолжали лишь медленные, исследующие поглаживания.  — Сучка... — тихо, почти беззвучно выдохнула Донован. Это слово сорвалось с её губ не как оскорбление, а как сдавленное, хриплое признание её власти в этот момент. — Что? — тут же отозвалась Лэйн, резко поднимая на неё взгляд. Её зелёные глаза, секунду назад игривые, стали острыми, вопрошающими. В них вспыхнул не гнев, а вызов. — Сучка, — повторила Донован уже громче, чётко, глядя ей прямо в глаза. В её взгляде не было презрения — было что-то дикое, одобрительное и безумно возбуждающее. Это было принятие правил игры, брошенный назад вызов. — Дерзкая, наглая, которая думает, что может так играть со мной. Её слова обожгли Лэйн сильнее любого прикосновения. Вместо ответа Лэйн одним резким, точным движением стянула с Донован её бельё. — Думает? — парировала Лэйн, её голос был низким и густым. — Я не думаю. Я знаю. Её губы, наконец, нашли то, что так долго искали. Не было больше медленных прелюдий. Её язык коснулся её — плоский, влажный, требовательный. Первый, глубокий, целенаправленный контакт. Донован вздрогнула, как от удара током. Её тело выгнулось в дуге, отрываясь от кресла, а из горла вырвался долгий, низкий, сдавленный стон, который она уже не пыталась сдержать. Её руки отпустили подлокотники и впились в волосы Лэйн, нежно вначале, а потом с безумной, отчаянной силой, прижимая её лицо к себе, диктуя ритм, который уже невозможно было контролировать. Язык Лэйн двигался уверенно, безжалостно, изучая каждую реакцию. Она нашла её чувствительные точки и сосредоточилась на них, меняя давление и скорость, пока стены кабинета не перестали существовать. Существовали только её вкус, её запах, её стоны, становившиеся всё громче и отчаяннее, и властные пальцы в её волосах, ведущие её в этом сладком, всепоглощающем разрушении. — Да… вот так… — хрипела Донован, её голос был чужим, разбитым. — Моя… моя милая… Она говорила сквозь прерывистые вдохи, и каждое слово было похоже на молитву и проклятие одновременно. Лэйн отвечала на это, углубляя ласку, пока всё тело Донован не начало содрогаться в предчувствии неотвратимого финала. Её пальцы в волосах Лэйн сжались так, что стало больно, но эта боль лишь подлила масла в огонь. А ноги сомкнулись, прислоняясь и одновременно удерживая голову Лэйн мягкой, бархатной и горячей кожей бёдер.  — Господи.. — Простонала Донован, выгибаясь и откидывая голову назад, после того как Лэйн опустилась чуть ниже, безудержно доводя её до исступления.  И когда волна, наконец, накрыла Донован, из её груди вырвался беззвучный, застывший крик. Она выгнулась ещё сильнее, так, что кресло отъехало назад с тихим скрипом по паркету. Лэйн не отстранялась, ведя её через каждый спазм, пока последние отголоски не утихли, и Донован не рухнула обратно в кресло, полностью опустошённая, с тёплыми слезами на висках и взглядом, устремлённым в потолок, полным благодарного изумления. Только тогда Лэйн медленно поднялась, её губы были влажными, а колени дрожали. Она села рядом с креслом на ковёр, положив голову на её колени, давая ей время прийти в себя. Через какое-то время Донован опустила руку. Дрожащие пальцы нежно коснулись влажной щеки Лэйн, смахнули прядь белых волос, прилипшую ко лбу от усердия. — Боже мой, — выдохнула она, и её голос был тихим, разбитым, полным такого глубочайшего изумления, что у Лэйн защемило сердце. — Лэйн… Она не могла договорить. Её пальцы скользнули с щеки на затылок девушки, слабо сжали, прижимая её ближе в немом, бесконечно нежном жесте. — Ты… невозможная, — прошептала она, и в этих словах не было упрёка. Было обожание, благодарность и шок. — Ты сводишь меня с ума. Совершенно. Она замолчала, просто дыша, чувствуя под своей ладонью форму её черепа, тепло её кожи. Это молчание было густым, значимым, как сама близость после бури. — Спасибо, — наконец выдохнула Донован, и это «спасибо» прозвучало тяжело, как признание в дарении чего-то, что невозможно измерить или вернуть. Её рука снова мягко коснулась лица Лэйн, и девушка, наконец, подняла на неё взгляд. В серых глазах, обычно таких ясных, теперь плавала усталая, счастливая влага. И Лэйн видела в них только свою Донован. Потрясённую, покорённую и бесконечно любящую. Лэйн прижалась губами к её ладони, запечатывая этот момент. Слова были не нужны. Всё, что можно было сказать — страстью, нежностью, дерзостью, — уже было сказано. Им оставалось только дышать этим общим, завоёванным в тишине кабинета миром. Побыв так ещё какое-то время — в тишине, где бились только их сердца, возвращающиеся к спокойному ритму, — Донован наконец выдохнула. Её дыхание, тёплое и ровное, шевельнуло волосы Лэйн на макушке. — Вставай, — тихо сказала она.  И Лэйн, покорная, поднялась. Её тело было лёгким, почти невесомым от пережитого, колени всё ещё слегка дрожали. Она не отошла, а осталась стоять перед креслом. Тогда Донован медленно, с небольшой скованностью в движениях, поднялась сама. Она обошла девушку и встала за её спиной. На мгновение она просто смотрела на её спину, на линию плеч под тонкой майкой, на беспомощно повисшие руки. А затем — обняла её. Её руки обвили талию Лэйн спереди, ладони легли плашмя на её живот, притягивая спину девушки к своей груди. Подбородок Донован упёрся в её плечо, а щека прижалась к её виску. Она была чуть выше, и это положение позволяло ей полностью окружить её, заключить в кокон из тепла, шёлка халата и собственного, теперь уже спокойного дыхания. Жест был таким бесконечно нежным, таким любящим и защищающим, что у Лэйн перехватило дыхание. Вся власть, что кипела в ней секунду назад, растаяла без остатка, превратившись в глубокое, щемящее чувство принадлежности и покоя. Она закрыла глаза, позволив голове откинуться на плечо Донован, и всем телом, каждой клеткой, сильнее прижалась к ней, растворяясь в этом объятии, которое было домом, причалом и самым честным «спасибо» из всех возможных. Лэйн медленно развернулась в её объятиях. Её руки обвили шею Донован, а сама она прижалась всем телом, уткнувшись лицом в тёплую кожу у ключицы. Глубокий, спокойный запах её кожи, смешанный с ароматом дорогих духов и едва уловимым шлейфом их страсти, был её самым любимым запахом на свете. — Я тебя люблю... — прошептала она прямо в её кожу, и слова, горячие и влажные от дыхания, впитывались, как обет. — С днем рождения, моя любимая. Моя любовь. Сердце под её щекой билось ровно и мощно. И тогда над её головой раздался ответный шёпот, низкий, бархатный, полный такой же безоговорочной нежности: — А я люблю тебя... Посмотри. — Попросила её Донован.  Лэйн нехотя, будто боясь спугнуть момент, слегка отстранилась, ровно настолько, чтобы поднять глаза. Её зелёный взгляд, ещё влажный от переполнявших её чувств, встретил серые глаза Донован. Была лишь глубокая, усталая, бесконечно мягкая улыбка, отражавшаяся в самом их дне. — Ну правда ведь... котёнок... — прошептала Донован, и это странное, нежное слово прозвучало во второй раз за вечер, без тени смущения или защиты. Оно было выдохнуто с лёгкой, любящей усмешкой. Её губы, тёплые и сухие, коснулись кромки белых волос у виска Лэйн, задержались там в лёгком, безмолвном поцелуе. Это было благословение. Признание её самовольности, её нежности, её любви — всей её, такой, какая она есть. И Лэйн, чувствуя, как по её спине снова пробегают мурашки, но теперь уже от совсем иного, тёплого и всеобъемлющего чувства, просто прижалась к ней снова, уже не желая никуда сдвигаться. Никогда. Я ту ночь Донован поцеловала девушку тридцать восемь раз.