teacher’s pet//highschool sweethearts

***

За окном ночная синева постепенно отступала, уступая место холодному, серому рассвету. Донован, движимая тихой заботой, разложила привезённые вещи на столик рядом: мягкую пижаму, тюбик крема, книгу и остальные вещи. Каждое движение было осмысленным, успокаивающим и для неё самой. Налила воды в стакан, воткнула гибкую трубочку — чтобы было легко, чтобы не надо было подниматься. Сумрак отступал, и вместе с ним таяло ночное отчаяние, заменяясь сосредоточенным, светлым ожиданием. Она готовилась к её пробуждению, как к самой важной в жизни лекции. И когда она положила ладонь на её щеку, проверив температуру, лёгким, почти невесомым движением — Лэйн открыла глаза. Не мучительно, как в прошлый раз, а медленно, тяжело, но целенаправленно. И сразу, без блужданий, её взгляд нашёл глаза Донован. В нём не было паники. Была усталость, глубокая, до костей, и… понимание. — Котёнок… — прошептала Донован, и её губы сами собой растянулись в лёгкую, дрожащую улыбку. На глазах, несмотря на все усилия, снова выступили предательские слёзы, на этот раз — от облегчения. Уголки губ Лэйн дрогнули. Слабо, едва заметно, но это была настоящая, осознанная улыбка в ответ. — Воды? — спросила Донован, уже беря стакан. Лэйн медленно, с чувством, моргнула, что означало «да». Женщина бережно поднесла стакан, поддерживая её голову. Лэйн взяла трубочку в губы, сделала несколько неторопливых, слабых глотков. Звук был громким в утренней тишине палаты. Донован убрала стакан, снова взяла её руку в свои, обвивая пальцами. — Я… в больнице? — прошептала Лэйн. Голос её был хриплым, тонким, как паутина, но в нём звенел вопрос, а не страх. Она уже что-то понимала. — Да, милая, — ответила Донован, и её голос прозвучал невероятно мягко. Она не отпускала её руку, гладя большим пальцем по тыльной стороне ладони. — У тебя сотрясение и перелом ноги. Всё поправимо. Ты молодец. Ты возвращаешься. Лэйн медленно перевела взгляд на загипсованную ногу, на капельницу, потом снова на Донован. В её глазах плавала не детская растерянность, а взрослая, усталая переработка информации. — Мама… папа? — выдохнула она следующее. — В пути. Будут сегодня вечером, — честно сказала Донован, не скрывая, но и не делая из этого трагедии. Её пальцы слегка сжали её ладонь. — Всё под контролем. Аня тоже скоро будет. Лэйн снова моргнула, медленно, будто веки были свинцовыми. Но в её взгляде, прикованном к Донован, читалось нечто большее, чем понимание ситуации. Читалось доверие. И вопрос, который она пока не могла задать, но который висел в воздухе между ними: «А ты? Ты останешься?» Донован прочла этот немой вопрос. Она наклонилась чуть ближе, так, чтобы их взгляды были на одном уровне. — Я никуда не уйду, — сказала она тихо, но с такой неопровержимой твёрдостью, что это звучало как клятва. — Я здесь. Рядом. Всегда. Лэйн снова слабо улыбнулась, но почти сразу улыбка соскользнула с её лица, уступив место тени беспокойства. Мысль, пробившаяся сквозь туман боли и лекарств, была ясной и тревожной. — Они приедут в квартиру... — тихо прошептала она, и в её хриплом голосе прозвучала не физическая, а душевная боль. Донован видела эту тревогу. Она видела, как пальцы Лэйн слабо сжали её ладонь. Донован поднесла её руку к своим губам и на мгновение прикоснулась к костяшкам. Жест был сдержанным, но бесконечно нежным. — Да, солнышко, — подтвердила она так же тихо. — Там уже все твои вещи. Всё как надо. — Она сделала небольшую, но значимую паузу. Говорить дальше было тяжело, но необходимо. — Я не знаю, сколько они захотят пробыть здесь. И… заберут тебя или нет. При этих словах её собственные пальцы непроизвольно сжались. Мысль о том, что Лэйн могут увезти за сотни километров, в дом, куда у Донован не будет доступа, пронзила её холодной иглой. Она вынула эту мысль, как занозу, и озвучила её, потому что они обе должны были смотреть правде в глаза. — Если… если они решат забрать тебя с собой, — голос Донован стал чуть ниже, в нём зазвучала хриплая, сдерживаемая ярость от собственного бессилия перед этим сценарием, — то это будет… сложно. Далеко. Но не думай, что это конец. — Она посмотрела на неё с такой интенсивностью, будто пыталась вложить эту уверенность прямо в её сознание. — Я найду способ. Буду звонить, писать. Приеду сама. Что угодно. Я не дам этому разорвать… нас. Она понимала, что звучит почти иррационально. Но в её глазах горела непоколебимая решимость. Она не позволяла даже самой возможности разлуки казаться окончательной. — Но мы до этого ещё не дошли, — быстро добавила она, смягчая тон. Её большой палец снова задвигался по коже Лэйн, успокаивающе. — Сначала они приедут. Увидят, что ты в хороших руках, что лечение идёт, что у тебя тут всё есть. Возможно, они решат не усложнять. Я буду очень просить и буду очень осторожна. Я.. — она не договорила. Придумывать иллюзии было не в её правилах. — Сейчас твоя единственная работа — отдыхать и возвращаться. Остальное… остальное я решу. Доверься мне. В её словах не было пустых обещаний, что всё будет легко. Было жёсткое, реалистичное обязательство бороться. За каждую минуту рядом. За каждую возможность. И это, похоже, Лэйн понимала. Она медленно моргнула, кивая. Не потому что верила в простой исход, а потому что верила ей. В ту силу, что держала её руку и не собиралась отпускать, что бы ни решили другие. — А учёба...? — протянула Лэйн, и в её хрипом шёпоте послышалась настоящая, детская растерянность. Её мир, такой чёткий и устремлённый вперёд, разбился вдребезги, и среди осколков она пыталась найти самый важный — свою цель, свой диплом. — Забудь, — твёрдо, почти резко, сказала Донован, отсекая эту тревогу одним словом. — Я всё решу. Всё. Сначала тебе надо восстановиться. Остальное — неважно. Она видела, как Лэйн пытается что-то возразить, как в её глазах мелькает протест, привычное стремление к самостоятельности. И в этот момент что-то в Донован переломилось. Вся её профессорская строгость, весь её контроль, выстроенный за долгую ночь, рассыпались в прах. Осталась только голая, трепещущая правда. Она наклонилась ближе, а ладонь легла на сердце девушки. Её голос сорвался на срывающийся, горячий шёпот, полный такой глубины раскаяния и нежности, которой Лэйн ещё никогда от неё не слышала. — Котёночек... — прошептала она, и это слово вышло сдавленным, разбитым. — Прости меня... Прости. Я тебя очень люблю, милая... Я... я не уберегла. Из-за меня. Из-за моего упрямства. Она не могла остановиться. Слова, как потоки лавы, жгли её изнутри и вырывались наружу. — Больше такого не будет. Никогда. Ты... ты самое дорогое, что у меня есть. Ты — моё сердце, которое сейчас бьётся снаружи, и я чуть не разбила его собственными руками. Слёзы, которые она сдерживала всё утро, покатились по её щекам и упали на больничную простыню. Она не пыталась их скрыть. Она прижала губы к её пальцам, к её ладони, в безмолвной, отчаянной мольбе о прощении. — Поэтому, пожалуйста, просто... поправляйся. Всё остальное я беру на себя. Весь мир. Все препятствия. Только бы ты смотрела на меня снова. Только бы улыбалась. Глаза Лэйн, только что наполненные усталостью, вдруг наполнились иным — глубокой печалью и таким острым состраданием, что Донован почувствовала его физически, как удар. — Не надо… — прошептала Лэйн, и в её хрипом голосе прозвучала не её собственная боль, а боль за неё. — Донован… пожалуйста… Я тебя люблю. Больше всего на свете. Всё будет хорошо, только не плачь. Она сделала паузу, собирая силы, чтобы выговорить самое главное, самое для неё сейчас невыносимое: — Я не могу видеть твои слёзы. Мне… мне от этого больно. Это была чистая, ничем не защищённая уязвимость одной души перед страданием другой. Донован, услышав это, всхлипнула сдавленно, как ребёнок, и прильнула к ней. Она положила ладонь на её щеку, поглаживая скулу дрожащими пальцами, словно пытаясь стереть с себя следы собственных слёз, которые причиняли Лэйн боль. Затем, осторожно, чтобы не задеть трубки и датчики, она наклонилась и обняла её. Нежно, но с отчаянной силой. Она прижалась щекой к одеялу на её груди, закрыв глаза, и снова её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Свободная от капельницы рука Лэйн, слабая и непослушная, тяжело поднялась. Она не обняла в ответ — на это не было сил. Рука просто упала на спину Донован, ладонью вниз, всей своей тяжестью. Жест был бесконечно усталым и бесконечно нежным. — Люблю… тебя, — снова выдохнула Лэйн в её волосы, и голос её был едва слышен, но абсолютно ясен. — Всё в порядке. Но женщина будто не слышала слов. Она слышала только это тяжелое, доверчивое прикосновение на своей спине. Она плакала, лежа у неё на груди, слушая стук её сердца под ухом — неровный, но живой. И в этих слёзах была уже не только боль, но и катарсис. Лэйн, сама нуждающаяся в защите, защищала её сейчас единственным способом, которым могла — своей любовью, лишённой всяких условий. И это было сильнее любого лекарства, сильнее любого щита. Это был их мир, их тихая гавань посреди шторма. И пока они так держались друг за друга, всё и правда могло быть в порядке. — Знаешь… — тихо сказала Лэйн, всё ещё чувствуя вес головы Донован на своей груди, её дыхание сквозь ткань халата. — Я готова снова попасть в больницу, чтобы услышать эти нежные слова от тебя. — Дурочка, — тихо, с хриплым смешком, рассмеялась Донован прямо у неё на груди. Смех смешался с последними слёзами. Она поднялась, вытерла лицо ладонями, оставляя кожу чистой, хоть и покрасневшей. — Я говорю их всегда. Просто не словами. Она посмотрела на неё, и её взгляд, всегда такой острый, стал беззащитно мягким, обнажённым. — Моя милая… Не знаю, как буду без тебя. В пустой квартире. Поправляйся скорее, солнышко. — Тогда давай будем вместе, пока есть возможность, — тихо, но ясно ответила Лэйн, и на её бледных губах расцвела слабая, но настоящая улыбка. — И я всегда с тобой. Неважно, где нахожусь. Всегда. Моё сердце… оно твоё. И ты его держишь. Оберегаешь. Несмотря на свои слова. Ты не виновата. Её взгляд, тёплый и бесконечно любящий, медленно опустился с глаз Донован на её губы, задержался там на миг, полный тихого обещания и тоски, а потом снова поднялся, встречаясь с её взглядом. В этом движении был целый мир — признание, прощение, желание. Донован не сдержала лёгкой, едва слышной дрожи. Она встала, наклонилась к ней. Её серебряные волосы, выбившись из-за уха, мягко упали на белую подушку рядом с лицом Лэйн, создавая интимный, отрезанный от всего мира шатёр. Она прислонилась губами к её губам. Нежно. Осторожно. Неторопливо. Это был не страстный, а исцеляющий поцелуй. Тёплый, солоноватый от слёз, бесконечно нежный и намеренно недолгий, чтобы не утомить, не напугать. Она отстранилась, снова села на стул, но её рука тут же нашла ладонь Лэйн, сомкнулась вокруг неё, восстанавливая физическую связь.  — Отдыхай, милая, — прошептала она, и её голос был теперь ровным, умиротворённым, как море после бури. — Всё хорошо. И впервые за эти бесконечные сутки это не было пустой утешительной фразой. Всё и вправду было хорошо. В этой палате. В их сплетённых руках. В тихом обещании, запечатанном поцелуем. Остальное — родители, учеба, суд, больничные коридоры — могло подождать. Сейчас у них был только этот мир, достаточно большой для двоих, и он был полон мира и тихой, несокрушимой любви. Донован вышла в коридор, её взгляд сразу же нашёл знакомую фигуру у стойки — того самого врача, немолодого, с усталым, но проницательным лицом. Он дописывал что-то в историю болезни. Она подошла, сохраняя дистанцию, но без лишних церемоний. — Она пришла в себя, — сообщила Донован ровным, деловым тоном, привлекая его внимание. — Полностью ориентирована. Всё помнит. Говорит членораздельно, задаёт вопросы. Неврологический статус, на мой взгляд, обнадёживающий. Врач отложил ручку, внимательно её выслушав, и кивнул. В его взгляде читалось профессиональное удовлетворение — хорошие новости от пациента всегда лучшая награда. — Это отлично. Осмотрю её в течение часа, — сказал он. — Осмотр — это одно, — продолжила Донован, понизив голос и сделав его более личным, почти доверительным. Она слегка наклонилась к нему. — Но есть другая проблема. Её родители. Они приезжают сегодня. И они… из тех, кто паникует. Строгие, переживающие. Если они услышат полный диагноз, особенно про тяжесть черепно-мозговой травмы… они её заберут. Сразу. Увезут к себе, в другой город. Она смотрела на него, не скрывая тревоги, но и не драматизируя, а констатируя факт. — Это прервёт и реабилитацию, и всё восстановление к повседневной жизни. Резкая перемена обстановки, дорога… Это отбросит её назад. Она только-только начала возвращаться. Врач вздохнул, снимая очки и потирая переносицу. Он понимал, о чём она. — Я обязан проинформировать родственников о состоянии, — сказал он, но в его голосе уже не было безапелляционности, а лишь усталое знание процедур. — Я понимаю. И я не прошу вас нарушать вашу клятву, — быстро, но твёрдо сказала Донован. — Я прошу вас… преподнести информацию по-другому. Сделайте акцент на переломе. Скажите, что ему нужен длительный покой и стационарное наблюдение. Что сотрясение есть, но она молодая, сильная, реакция на терапию положительная. Никаких страшных прогнозов. Скажите, что ей нужно лежать здесь и восстанавливаться в стационаре. А потом… потом она придет в норму, и им придётся справляться только с гипсом. Главное — дать им понять, что лучший, самый безопасный вариант для их дочери — остаться здесь, под профессиональным наблюдением. Она сделала паузу, её взгляд стал тяжёлым и прямым. — Я готова заплатить. За ваше понимание. За то, чтобы вы помогли ей остаться. Последние слова она произнесла почти шёпотом. Старый врач посмотрел на неё поверх очков. Он видел ту же женщину, что сунула ему вчера купюру, но теперь в её глазах был не отчаянный подкуп, а холодный, расчётливый торг за будущее. Он взвешивал. Клятву Гиппократа, страх перед жалобой, бумажную волокиту… и реальную картину: девушка, которая действительно могла пострадать от излишней родительской опеки. — «Сотрясение мозга, требуется наблюдение и полный покой», — наконец медленно проговорил он, отводя взгляд в сторону. — «Перелом, необходим стационар. Прогноз благоприятный при строгом соблюдении режима. Резкая смена обстановки на данном этапе противопоказана». — Он снова посмотрел на неё. — Так. И только так. Если спросят напрямую о последствиях… я скажу, что говорить рано, но тенденция положительная. Это был компромисс. Не ложь, но и не вся правда. — И оставьте ваши деньги, — буркнул он, возвращаясь к бумагам. — Мне хватает зарплаты, чтобы помнить, для чего я здесь. Донован не стала настаивать. Она кивнула, коротко и без лишних эмоций. — Спасибо. Она развернулась и пошла обратно к палате. Первая, самая ненадёжная линия обороны — медицинская бюрократия — была условно укреплена. Теперь в её голове закрутился следующий, не менее сложный план: встреча с родителями. Ей предстояло сыграть свою роль безупречно. Роль тёти, врача и научного руководителя, который просто «взял на себя хлопоты». Роль, от которой зависело всё. Донован не отходила от Лэйн, её бдение было тихим и непоколебимым. Утром, когда за окном окончательно рассвело, она вышла в коридор на минуту, чтобы сделать самый важный звонок. — Доброе утро. — Её голос в трубке звучал собранно, с оттенком сдержанной тревоги, идеально рассчитанной для разговора с начальством. — У меня внештатная ситуация. Моя племянница, Лэйн, она у нас учится, попала в аварию. Да, я сейчас в больнице с ней. Родители в пути, но пока я здесь. Я вынуждена взять отгулы за свой счёт. Пока на неопределённый срок. И… — она сделала небольшую, значимую паузу, — необходимо проинформировать всех преподавателей. Лэйн и её подруга Аня будут отсутствовать на парах по уважительной причине. Я беру на себя ответственность за академические задолженности Лэйн.  Её тон не оставлял сомнений: это не просьба, а уведомление. Заведующая, знавшая Донован как образец педантичности, лишь вздохнула и дала необходимые согласования. Вернувшись в палату, Донован застала Лэйн всё ещё спящей. Её дыхание было ровным. В этот момент дверь тихо открылась, и в проёме показалась Аня с двумя объёмными пакетами. Она осторожно проскользнула внутрь, поставила сумки на пол у столика. — Доброе утро, — прошептала она. — Здравствуй, Аня, — так же тихо ответила Донован, не отрывая взгляда от Лэйн. — Как она? — Хорошо, — ответила женщина, и в её голосе, впервые за долгие часы, прозвучала не только усталость, но и тёплая, нежная уверенность. Она даже позволила себе лёгкую, почти неуловимую улыбку. — Она просыпалась рано утром. Говорила со мной. Всё хорошо… Аня, не сдержав порыва облегчения, шагнула вперёд и обняла Донован. Обняла крепко, по-дружески. Профессор на мгновение застыла, её тело осталось неподвижным в этом неожиданном объятии. — Аня, — спокойно, но чётко произнесла она. Девушка тут же отстранилась, слегка смущённая.  — Да, простите. Я… я очень рада. Я привезла вам кофе в термосе. Наверное, не спали совсем. — Спасибо большое, — Донован кивнула, принимая термос. Её взгляд стал деловым. — Садись. И слушай внимательно, что ты рассказываешь родителям. Аня послушно опустилась на свободный стул. Донован, стоя рядом с кроватью, тихим, но чётким шёпотом изложила созданную легенду и результат своего «разговора» с врачом. — Ты — подруга, которая была рядом. Ты видела аварию, но детали размыты из-за шока. Я — научный руководитель, который взял на себя ответственность помочь и все организационные вопросы. Врач скажет им о переломе и необходимости стационарного покоя. О сотрясении упомянет вскользь, как о пройденном этапе. Акцент на том, что лучший вариант — остаться здесь, где всё налажено. Твоя задача — поддерживать этот сценарий. Говорить, как Лэйн справилась, какая она сильная. Никаких слёз, никакой паники. Только факты и уверенность. Она смотрела на Аню, проверяя, готова ли она на всё это. — Они могут давить. Могут задавать вопросы. Ты не отходишь от истории. Поняла? Аня, серьёзно кивнув, сжала руки в коленях. Она понимала. Они были заодно в этой сложной, вынужденной игре, где на кону стояло счастье и будущее их общей подруги. Донован, удовлетворившись её реакцией, налила себе кофе из термоса. Горький, крепкий аромат заполнил палату, смешиваясь с больничными запахами. Начинался день переговоров. Лэйн открыла глаза. В них уже не было утренней мути, только усталость и ясность, медленно возвращающаяся из глубины. Донован, увидев это, нежно сжала её руку и позволила себе тёплую, спокойную улыбку. — Доброе утро, солнышко, — прошептала она. — Смотри, кто пришёл. Лэйн медленно перевела взгляд на Аню, стоящую у изголовья. В её глазах мелькнуло облегчение, и слабая улыбка тронула губы. Донован почти незаметным движением кивнула Ане. Теперь подруге нужно было укрепить Лэйн перед предстоящим испытанием — визитом родителей. Аня осторожно присела на край кровати, стараясь не потревожить капельницу. Она взяла свободную руку Лэйн в свои. — Привет, героиня, — сказала она, и её голос дрогнул от сдерживаемых эмоций. — Выглядишь уже куда лучше, чем вчера. Лэйн улыбнулась и слабо сжала её пальцы в ответ, её взгляд спрашивал: «Что там? Что будет?» — Родители будут сегодня вечером, — тихо начала Аня. — Всё нормально. Мы тут с… с твоей тётей, — это для врачей, всё уладили. — Она кивнула в сторону Донован, закрепляя легенду. — Они говорят, главное сейчас — лежать и не дергаться. Перелом, понимаешь, серьёзный. Его лечить надо. А с головой… — Аня сделала вид, что машет рукой, — ерунда, уже почти прошло. Ты же умница, всё помнишь, со мной разговариваешь. Она говорила уверенно, в её тоне не было и тени сомнения, будто она описывала не аварию, а небольшую неприятность. — Так что когда приедут, ты не волнуйся, ладно? Они увидят, что ты в порядке, что о тебе заботятся. Профессор… — всё организовала. И с врачами поговорила. Тебе нужно просто отдыхать и поправляться. Лэйн слушала, медленно моргая. Она смотрела то на Аню, то на Донован, стоящую чуть поодаль, но её присутствие ощущалось как прочная стена за спиной. В глазах Лэйн читалось понимание игры и глубокая благодарность. — Аня… — прошептала она хрипло. — Спасибо… — Да ладно тебе, — Аня отмахнулась, но глаза её блестели. — Ты главное слушайся врачей.  Донован, наблюдая за сценой, почувствовала, как камень беспокойства слегка сдвигается с места. Аня справлялась блестяще, закладывая в сознание Лэйн нужную версию, смягчая реальность, создавая психологический щит. Это была забота, обёрнутая в мягкую ткань полуправды, чтобы уберечь хрупкий процесс выздоровления от лишних потрясений. И Лэйн, похоже, принимала эту заботу, доверяя им обеим. — Я вас оставлю, — спокойно сказала Донован, привлекая к себе их взгляды. — Ненадолго. Она подошла к кровати, нашла взгляд Лэйн — усталый, но ясный, и наклонилась, чтобы поправить одеяло. Её пальцы на секунду коснулись её щеки. — Я скоро вернусь, — добавила она тихо, уже только для неё. — Не ухожу. Затем она повернулась и вышла из палаты, оставив дверь приоткрытой. Она не пошла к выходу не сразу — сначала заглянула к посту медсестёр, уточнила время обхода врача, кивнула на ответ. И только потом направилась к тяжёлой двери, ведущей на улицу. Холодный утренний воздух с примесью выхлопных газов ударил в лицо, очищая лёгкие от больничного запаха. Она прислонилась к кирпичной стене, дрожащими пальцами достала из кармана пачку сигарет и зажигалку. Первая затяжка за сутки обожгла горло, закружила голову, но принесла странное, едва заметное облегчение. Дым, выдыхаемый в морозную мглу, был видимым воплощением её напряжения, уносимым ветром. Тем временем в палате Аня, оставшись наедине с Лэйн, не смогла больше держать маску уверенности. Её голос снова дрогнул. — Прости меня… — выдохнула она, глядя на бледное лицо подруги. — И её тоже. Это наша вина, и… правда, прости. Я так за тебя боюсь. Слёзы, сдерживаемые всё утро, наконец потекли по её щекам. — А она… я никогда не видела её такой. Она столько плакала, Лэйн. Но всё равно держалась. Говорила с врачами, с твоими родителями, в университете всё улаживает… Не злись на неё, ладно? А я… я должна была тебя остановить. Просто схватить. Но я не успела. Прости. — Анечка… — тихо, но твёрдо прервала её Лэйн. Её голос был слабым, но в нём не было ни капли упрёка. — Успокойся. Ты не виновата. Никто не виноват. Кроме меня самой. Она сделала паузу, собирая силы. — Все живы. И это главное. И из-за меня столько хлопот вам досталось… Мне даже стыдно. Перед тобой, что кричала и убегала. И перед ней… очень. Так что это вы простите меня. Она слабо улыбнулась, пытаясь утешить плачущую подругу. — И спасибо… что вы рядом. Правда. Я чувствую себя лучше. С вами. Аня вытерла лицо рукавом, кивая, не в силах выговорить ни слова. Она просто снова взяла её руку и крепко сжала, передавая всю свою любовь, поддержку и это огромное, всепоглощающее облегчение, что худшее позади. А Донован, стоя у стены, докуривала сигарету, глядя в серое небо. Её мысли были далеко от больницы, в тех хлопотах, что ей ещё предстояло уладить. Но где-то глубоко внутри, под слоем усталости и никотина, теплилось то же самое чувство, что и у Ани: хрупкая, но непоколебимая уверенность, что пока они вместе — они справятся с чем угодно. Она выбросила окурок, и, вздохнув полной грудью ледяного воздуха, повернула обратно ко входу.  Донован вернулась в палату с лёгким холодком утреннего воздуха в волосах. Она сразу же подошла к Лэйн. Наклонившись, она положила тёплую ладонь на её щеку. — Милая, сейчас придут врачи на обход, — тихо, но чётко сказала она. — Будут тобой заниматься, а нам велели покинуть помещение на время. Я съезжу домой, приведу себя в порядок. А как они закончат, сразу приеду и покормлю тебя, хорошо? Не ешь больничное. Аня, вон, привезла в пакетах что-то получше. В общем, жди нас. Всё, что нужно — уже на столе. Если вдруг что — я всё время на связи. — Хорошо, — тихо ответила Лэйн, слабо сжимая её пальцы. Донован наклонилась ещё ниже и поцеловала её в лоб. Нежно, надолго, вкладывая в этот жест всё облегчение и любовь, для которой сейчас не было других слов. — Ты умница. Люблю тебя. — И я тебя люблю… — прошептала Лэйн в ответ, и слабая улыбка тронула её губы. Донован в ответ подмигнула ей — быстрый, почти озорной жест, столь неожиданный и тёплый, что от него в палате словно стало светлее. Затем она выпрямилась, взяла своё пальто и сумку. Её взгляд, твёрдый и указывающий, переметнулся на Аню, сидевшую на стуле: «Пора. Попрощайся и выходи». Аня быстро встала, наклонилась к Лэйн, обняла её аккуратно и с улыбкой прошептала:  — Держись, Лэйн. И поправляйся скорее. Ты молодец. — Затем она последовала за Донован в коридор. — Вы поедете домой? — спросила Аня, на ходу натягивая куртку, сохраняя почтительную дистанцию. — Да. А ты? — Я сначала заеду домой, а потом наверное заскочу на квартиру Лэйн, — сказала Аня. — Проверю, всё ли на месте. Перед приездом её родителей. И буду их ждать там.  — Хорошо, — коротко кивнула Донован. — Пошли со мной, довезу тебя до дома.  — Спасибо, — ответила Аня, и в её голосе звучала ответственность за их Лэйн и благодарность за совместную слаженную работу.