Виниловая пластинка утопающего

Возвращение в Москву стало возвращением в клетку. Давление продюсеров, бесконечные интервью, необходимость снова носить маску — всё это давило с утроенной силой. Белый шум в голове, который Глеб умел приглушать, снова нарастал, превращаясь в оглушительный рёв. Он пытался быть рядом. Присылал сообщения, звонил, приходил к ней в гримерку во время совместных съёмок. Но Соня отстранялась. Её страх был сильнее. Страх, что он увидит, какая она на самом деле хрупкая и сломанная. Страх, что он устанет. Страх, что он уйдёт. Лучше оттолкнуть первой. На вечеринке по случаю окончания тура она напилась в хлам. Это был не веселый алкоголь, а отчаянная, быстрая попытка заткнуть внутреннюю боль. Она громко смеялась, флиртовала с кем-то из звукорежиссёров, поцеловалась с какой-то девушкой, а может быть это был парень, сознание было слишком мутным, чтобы зпомнить. Она делала всё, чтобы доказать себе и ему, что ей всё равно. Она видела, как он смотрит на неё из другого конца зала. Его лицо было каменным. И в его глазах читалось не осуждение, а... усталость. Та самая, которой она так боялась. Позже, в своей квартире, в гробовой тишине, её накрыло окончательно. Мыси, те самые, навязчивые и безжалостные, взяли верх. «Он устал. Все устали от тебя. Я — обуза. Безнадёжный случай. Окончить историю на пике, пока все помнят меня сильной». Она не позвонила ему. Не написала. Она пошла к шкафу. Действовала методично, почти спокойно. Это было не импульсивным порывом, а холодным, страшным решением. Лезвие ножа блеснуло в свете лампы. Первая боль была острой и очищающей. Потом вторая. Третья. Глубже. Она смотрела, как тёмно-красные полосы расцветают на бледной коже запястий, и впервые за долгое время в голове воцарилась полная, абсолютная тишина.