Виниловая пластинка утопающего

Он нашёл её. Не известно, как. То ли не застал её на утренней репетиции, то ли шестое чувство сработало. Дверь в её квартиру была не заперта. Последующие часы и дни слились в калейдоскоп больничных огней, чужих голосов и ощущения полной опустошённости. Капельницы, перевязки, осмотр психиатра. Она была физически жива. Духовно — уже нет. Глеб не читал нотаций. Не плакал. Он просто был там. Сидел рядом в больничной палате, когда ей разрешили посетителей. Молчал. Иногда брал её не порезанную руку в свои и просто держал. — Зачем? — хрипло спросила она его однажды, глядя в потолок. —Потому что я обещал, — ответил он просто. — И потому что твоя история ещё не дописана. Её выписали. Мир узнал официальную версию — «сильное истощение на фоне напряжённого графика». Началось заживление. Не только ран на запястььях. Швы сняли, но остались шрамы — и на коже, и в душе. Однажды вечером они сидели у него дома. Она, закутанная в его огромную кофту, смотрела в окно. —Мне страшно, — призналась она шёпотом. — Я не знаю, как жить с этим... внутри. — Я научу, — сказал он. — Мы научимся вместе. День за днём. Это не будет легко. Будут плохие дни. Но я буду здесь. В каждый из них. Она посмотрела на него, на его доброе, уставшее лицо, и впервые не увидела в его глазах жалости. Она увидела решимость. И любовь. Ту самую, про которую он говорил на крыше. Она не была исцелена. Она не стала внезапно счастливой. Но в тот вечер, в тишине его квартиры, она сделала самый важный выбор в своей жизни. Она выбрала борьбу. Не ради себя — ради него. Ради того, кто видел в её сломанных частях не уродство, а уникальный узор. Она протянула ему свою руку — ту, что была в свежих шрамах. Он взял её, не моргнув глазом, и поднёс к своим губам. Заживление только начиналось. Это был долгий, болезненный путь. Но она шла по нему не одна. И в этом был весь смысл.